Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Толкучка шумела, кишела людьми, словно потревоженный муравейник, дышала махорочным дымом. Мелькали мерлушковые ушанки, купеческие картузы с жестким козырьком, офицерские фуражки, бабьи платки, матросские бескозырки. Торговали вразнос, с лотка, с телег, с деревянных бочек, на развале. Вся толкучка торговала "на крик", вывесок не было, а товар рекламировать надо, поэтому кричали, стараясь переорать друг друга, обратить внимание на себя. Подскочивший мужичок в рваном армяке, барышник, сразу спросил:

– Чего хочешь?

– Продать, – Настя показала часы. – На еду обменять.

– Дай-кось глянуть, – барышник схватил часы, покрутил в ладонях, разве что не обнюхал. – Фунт ситного дам, да полфунта перловки и то от великой благости.

– И только? – возмутилась Настя, никогда прежде не занимавшаяся подобной коммерцией.

– Ну, хорошо, только из доброты моей, картохи чуток добавлю. – Милостиво согласился обладатель рваного армяка.– Больше не проси, не дам.

–Должно быть, краденые, – заметила торговка, вся обвешанная только что купленным грязным тряпьем. Настя не успела растеряться, раздались крики: "Облава!" – мужичонка бросился бежать, торговка просто растворилась в воздухе, словно мираж...

Сидя все в том же плетеном кресле, Насте вдруг нестерпимо захотелось спать, дрема накатывала неудержимыми волнами, веки слипались сами собой, во всем теле появилась приятная и настойчивая тяжесть, словно тисками захватившая все тело и настойчиво увлекая его в объятия Морфея. Противиться, напрягать волю ужасно не хотелось, и Настя отдалась этому чувству, мгновенно уснув.

Сон был короток и страшен: с грузовика на землю спрыгивали матросы из боевой группы Петроградской ЧК, на ходу клацая затворами. Волнующаяся, разбегающаяся толпа спекулянтов...

Вкусно потянуло дымом, ароматом тушащейся в овощах баранины, запахом благоденствия, преуспевания и сытого безделья. Солнце игриво стреляло лучиками в лицо сквозь ореховые грозди, что-то обреченно-вежливо рассказывал обступившим его слушателям Срвандзтян, не забывая при этом внимательно следить за готовящимся угощением. Пантелеймон угрюмо колдовал над самоваром; отчаянно робеющий Жорж, малиновый от усердия, помогал Марии Кирилловне накрывать на стол, расставляя бесчисленные тарелочки, блюдца, чашки. Граммофон натруженным басом выводил про "холодное прощай" и "ласковое до свиданья", а также про "счастливых грез мечты". Степенно отставив мизинец в сторону, великовозрастный студент Пармен Макарович Викентьев высокомерно пил вино из стакана, коим простолюдины пользуются для потребления водки. Юрий Антонович Перевезенцев, круглый, как колобок, невысокий, с виду неуклюжий, с добрым наивным взглядом развлекал дам лирической поэзией собственного сочинения:

Меня схватил в объятья март,

Тепло, как поцелуи.

Капель же, как вдали набат,

Стучит себе ликуя.

Я, кажется, готов забыть

Куда же я шагаю,

Отбросить надоевший быт,

И жить, стихи слагая.

Куплю на станции билет

На поезд, на вечерний.

Брожением весны задет,

Я все предам забвенью.

Я растворюсь среди весны,

А может, я и не был.

А дни, что прожиты, лишь сны.

Весной мне снится небо.

Дамы восхищались, хлопали в ладоши, просили еще, и Юрий Антонович, разумеется, не мог отказать:

Месяц плыл подвешенной звездою

Посреди весенней тихой ночи.

Я забыл потерянную Трою,

Может, я любил ее не очень!

Месяц плыл, не избегая взглядов,

Одинокий, бледный, равнодушный.

Торжеством проснувшегося сада

Наполняя наши горестные души.

Месяц плыл, а на земле дробились

Бесконечные его осколки.

Вот и вы в тоске застыли,

Позабывшие меня потомки.

В Средние века в рыцарской среде существовал обычай украшать стены залов оружием, отобранным у побежденного противника. В центре композиции владелец замка помещал вражеский щит с гербом, под щитом и по его сторонам располагались перекрещенные клинки, древки, фрагменты лат. Постепенно трофейное оружие сделалось предметом интерьера. На видном месте в зале ставился большой диван с подушками, за которым на стене висел дорогой персидский ковер. А уж на ковре – все, что душе угодно и на что хватит фантазии и средств: казацкие шашки и венгерские сабли, рубящие и колющие мечи, дворянские шпаги и испанские рапиры, парадно-церемониальные алебарды и боевые топорики, ковёрные кутары и индийские боевые кукри. Композиция изподобного оружия называется библо и обладает специфическим декоративным эффектом: она добавляют объема большим помещениям, а также создает некий романтический настрой. Штабс-капитан Северианов среди великолепия гостей Марии Кирилловны смотрелся грубым топором-колуном в окружении обрамленных изящными завитками, фигурными клеймами, гравированными надписями, украшенных яшмой и бриллиантами антуражных «коверных» сабель, либо атипичным кулацким обрезом среди коллекционных инкрустированных пистолетов. В одиночестве, сложив руки на груди, он замер мраморной статуей, без шевелений и каких-либо проявлений активности, молча, с ироничным прищуром рассматривая окружающих. Во всяком случае, внешне это выглядело именно таким образом. Мысли же читать никто не умеет, разве что колдуны и ясновидящие, но в таких Северианов не верил. Зачем его пригласили сюда? Явно не для того, чтобы просто приятно провести время, а с какой-то определённой целью. Какие замыслы вынашивает Петр Петрович Никольский, какую партию хочет разыграть с его, Северианова, участием? Вопросы, вопросы... Тревожное чувство опасности, угрозы. Северианов прикрыл глаза, попытался расслабиться лицевые мышцы. Он должен быть весьма доволен, что его, поросенка неумытого, пригласили в высшее общество, удостоили сего почёта, дали лицезреть почтенных, уважаемых людей... Изобразить на лице малую толику глупости пополам с неумеренным счастьем, примерно как у Жоржа, и быть готовым к любым неожиданностям...

Чинно, степенно рассаживались за столом, армянский князь с гордостью и изрядным бахвальством самолично разливал – раскладывал аппетитно пахнущее кушанье по тарелкам, сияя, как начищенный самовар. Дурящий ароматный запах дразнил ноздри, будоражил воображение. Разваренное, отделившееся от костей мясо, напоенное томатно-луковым соком таяло во рту. Засверкало разлитое по бокалом янтарное вино, зазвенел хрусталь, забряцали ложки, вилки, ножи; разговоры на недолгое время затихли, и гости предались трапезе, изредка нахваливая кулинарное творение Срвандзтяна. Свежий воздух, ленивое тление угольков костра, поющий самовар – все это удесятеряло аппетит и настраивало на самый беззаботный и добродушный лад.

– Приснился мне сегодня, господа, возмутительнейший сон, – сыто улыбаясь, рассказывал Юрий Антонович Перевезенцев. – Ужас какой-то, трепетный кошмар, клянусь честным словом! Впрочем, что рассказывать, я стихотворение сочинил по поводу этого сна, не изволите ли выслушать?

Нет, памятника себе я не воздвиг!

Загадкой он во сне явился,

Которой до сих пор я не постиг,

Мне странный сон приснился.

Как будто мне воздвигнуть монумент

На склоне в городе решили.

И вот настал торжественный момент,

А статую привезть забыли.

И с просьбой обращаются ко мне:

"Постой, пока открытье происходит!"

На постамент полез я в этом сне,

Вокруг толпа шумливо бродит.

Потом все тихо разошлись,

Забыв на постаменте статую поэта.

А я стоял, окаменев, но жив,

Прохожих равнодушием задетый.

Когда же нестерпимой стала боль в ногах,

Я спрыгнул и ушел, не оглянувшись...

Какой же бред порой приходит в снах,

Когда ночь тяжела, а воздух душен.

Каково, господа! Предурацкий и прескверный сон! Просыпаюсь – и дрожу, что твой осиновый лист на ветру.

– Статуя во сне – это аллегория, – подал голос Захар Захарович Полозков. – Это значит, пробуждение новых потенциалов, новая жизнь...

– Совершенно справедливо! – откликнулась Мария Кирилловна. – Это означает, Юрий Антонович, что вскоре вы добьетесь большего, чем желали, сможете совершить очень многое из задуманного, найдете новые впечатления. Возможны даже возврат старого друга, или появление новой возлюбленной. Так что успокойтесь, не берите в голову, все просто замечательно!

– Позволю себе с Вами не согласиться, Мария Кирилловна, – надула пухлые губы Ольга Петровна Лауди, молодящаяся чопорная дама, старейшая хозяйкина приятельница. – Статую во сне видеть – есть знак скуки и печали. А также символ неосуществленных желаний.

Внешне мягкая, Ольга Петровна имела гранитный характер, и если она что-либо высказала, то иное мнение просто не имело права на существование. – Полно, полно, не сгущайте краски, Оленька! – замахала руками Мария Кирилловна. – Вы так бедного Юрия Антоновича совсем в испуг вгоните.

– Во всяком случае, каковы бы ни были толкования сего странного сна, результатом стали замечательные стихи! – с лукавым миротворством матерого контрразведчика произнес Петр Петрович Никольский. – Кои мы имели удовольствие слушать.

– Браво, Петр Петрович! – губы Ольги Петровны растянулись в милостивой улыбке. – Вы истинный мудрец и большая умница. Я всегда говорила: Пётр Петрович прямо-таки волхв и примиритель. Пока он руководит нашей контрразведкой – мы можем быть совершенно спокойны.

Петр Петрович блаженного прищурился и маленькими глотками, смакуя, допил вино. Трепещущая на ветру листва бросала на лицо Петра Петровича шевелящуюся тень, оттого казалось, что мимика постоянно изменяется. Он так внимательно смотрел на Северианова, Настю и Жоржа, что грозный прапорщик привычно покраснел, Настя смутилась, Северианов же остался совершенно невозмутим, казалось, вообще не заметил взгляда Петра Петровича.

Армянский князь не мог успокоиться, топорщил усы, расхваливая собственное угощение, в этом явно переигрывая, ибо блюдо гостям понравилось, и похвальбы Свардзтяна были излишни, наоборот, вызывали известное раздражение. Князю явно не хватало такта, его не слушали совсем, или слушали вполуха, из вежливости, он злился, готовый обидеться.

Пантелеймон подал поющий самовар, и Мария Кирилловна занялась привычным делом, разливая чай. Варенье из крыжовника в огромной розетке высилось в центре стола, распространяя умопомрачительный запах лета.

– Красных, конечно, прогнали, чему я несказанно рад, но жизнь в городе налаживаться не спешит. Иногда просто страшно из дому выходить, – разглагольствовал между тем Сергей Сергеевич Мараев, промотавшийся помещик, чье состояние в данный момент оценивалось размером дыр в карманах его пиджака цвета морской волны. Когда-то во времена незапамятные поместье Сергея Сергеевича было первым во всей губернии, у пассажирской пристани реки Вори швартовался его пароход "Борис Годунов", а сам Мараев щеголял в белоснежном костюме, с крупным бриллиантом в светло-лиловом галстуке и молочно-кремового цвета шляпе с широкими до неприличия полями, при шикарных глянцевых усах и кудрявой гриве роскошных смоляных волос. Его повсюду сопровождал вороватого вида цыганский ансамбль при гитарах и дрессированном медведе на цепи, проникновенно распевавший полуфривольные-полуприличные романсы, исполнение которых мало трогает душу, а деньги Сергей Сергеевич швырял направо-налево, не считая, с молодецкой удалью. Слава о любви барина к молоденьким актрисам, томным дамам полусвета и неопытным красивым дурочкам бежала далеко впереди этого элегантного красавца. Но, к сожалению, ничто не вечно, теперь Мараева принимали из жалости, по привычке, хотя от вальяжных замашек ловеласа и строгого барина он так и не смог избавиться. Или не пожелал... – На улицах до сих пор стреляют, раздеть среди бела дня могут запросто...

Неожиданно Ольга Петровна поддержала Сергея Сергеевича, хотя всегда относилась к нему с известной долей скепсиса и неприязни. – Вы представляете, господа, у моей доброй знакомой недавно горничную бандиты на улице в коляску затащили и увезли в неизвестном направлении. Что такое, Петр Петрович, как же подобное возможно, хотела бы я у вас спросить...

– Где это случилось? – не оставляя благодушного тона, поинтересовался Никольский.

– В городе где-то, я не уточняла. Не в горничной дело, другую возьмут, не суть важно. Я интересуюсь, когда Вы порядок подобающий наведете? Ей-богу, Петр Петрович, не в обиду Вам будет высказано: чекисты лучше вашего справлялись.

Ольга Петровна торжествовала, но смутить Петра Петровича было задачей непосильной, он ласково улыбнулся госпоже Лауди и величественно провозгласил, словно продекламировал:

– Ваше мнение, дорогая Ольга Петровна, значит для меня несравнимо много. И все же Вы глубоко несправедливы к нашей скромной службе. Контрразведка всегда на страже, мы постоянно присутствуем в самых неожиданных местах, просто заметить нашу работу, оценить успехи не всегда возможно. От нас нельзя скрыться, спрятаться, исчезнуть, мы знаем все и про всех. И даже готовы предвосхитить возможные Ваши вопросы и упреки. – Он сделал эффектную паузу и произнёс. – Людей, творивших беззаконие в городе, больше не существует, они исчезли, растворились, канули в лету, улетели, как дым от этого костра, – он указал на тлеющие угли. – И Вы не поверите, в этом большая заслуга нашей дорогой хозяйки, несравненной Марии Кирилловны, у коей мы всегда собираемся с особым удовольствием. Да-да, Мария Кирилловна, я вовсе не имел намерения шутить, именно Вы поручили моим заботам нашу юную гостью, Настеньку, которая, словно декабристка, отправилась вслед за женихом в наши края.

Петр Петрович замолчал, выдерживая необходимую паузу, не спеша налил себе вина, со вкусом отхлебнул изрядный глоток. Все затаили дыхание, предвосхищая занимательную историю.

– В прошлый раз Вы, дражайшая Мария Кирилловна, выразили глубокое участие в судьбе Настеньки, что, кстати, свидетельствует о вашем отзывчивом сердце и заботливой душе, и поручили госпожу Веломанскую моим заботам.

Мария Кирилловна готовно закивала, подтверждая истину сказанного подполковником.

– Так вот, – продолжал Петр Петрович. – В своих поисках Настя много преуспела, в результате опаснейшая преступная группа прекратила своё существование. – Петр Петрович неспешно допил вино, томя собравшихся недосказанностью, как хороший актёр. – А за сим я умолкаю и передаю слово героям недавней эскапады. Настю вы все знаете, теперь попрошу любить и жаловать остальных героев происшедшей драмы, моих лихих сотрудников: Георгия Антониновича Белоносова и Николая Васильевича Северианова...

Лихой сотрудник контрразведки Жорж Белоносов покраснел так, что казалось, готов воспламениться, Северианов же и бровью не повёл, продолжая со вкусом маленькими глотками пить чай, словно к нему вышесказанное вовсе не относилось. Со слов Петра Петровича выходило, что главные заслуги в ликвидации банды Топчина принадлежат Марии Кирилловне, самому подполковнику, Насте Веломанской и Жоржу. Он же Северианов, всего лишь оказывал незначительную помощь главным действующим лицам, в принципе, и без него бы обошлись. Как ни странно, но подобная постановка вопроса Северианова вполне устраивала.

– Вы нашли жениха, Настенька? – с материнским участием спросила Мария Кирилловна, накладывая в тарелку блины и наполняя кипятком очередную чашку.

– Увы, Мария Кирилловна, пока нет. Петр Петрович был чрезвычайно любезен, помогал мне всем, чем возможно. Жорж вообще выше всяких похвал. Я уверена, что с их помощью я, наконец, найду Виктора, но пока, увы, мы лишь блуждаем в потемках. Казалось, появилась надежда, нашлись люди, видевшие моего Витю, но в результате, нас захватили эти страшные бандиты, и если бы не помощь господина штабс-капитана, мы, вероятно, не сидели бы за этим гостеприимным столом и не общались с вами, господа...

Настя замолчала, добавить было нечего, взоры присутствующих обратились к Северианову, но штабс-капитан не торопил события, словно интересовали его только крепость и аромат чая, да сладость варенья из крыжовника. Собравшиеся жаждали рассказа, интересной истории, приключений, описания подвигов. Жорж, к сожалению, не смел раскрыть рта, смущенный до неприличия, а Настя не могла в полной мере утолить любопытства публики. Говорить должен был не проявлявший активности Северианов, ибо хорошо смазанный, с полным магазином кургузый кулацкий обрез более пригоден для дела, чем его декоративное окружение: изящно-красивые, с инкрустированными затейливой резьбой рукоятками, с вкраплением драгоценных камней, но незаряженные и небоевые пистолеты и револьверы, годные лишь для украшения. Театрально-драматическая пауза, грозила затянуться до неприличия, и Петру Петровичу волей-неволей пришлось просить подчиненного рассказать о минувших событиях. Северианов облизнул ложечку, тщательно промокнул губы салфеткой и небрежно откинулся на спинку плетеного кресла.

– Увы, господа, в сущности, ничего особенного не произошло. Как совершенно справедливо отметил Пётр Петрович, все, что имело место, является повседневной и совершенно обыденной деятельностью контрразведки. Ничего героического, ничего сверхъестественного. Я вел наблюдение за бывшим особняком покойного ныне графа Одинцова в Гусилище. Увидел, как преступники выводят из коляски пленников: мужчину и женщину. В мужчине я опознал прапорщика Белоносова, после чего принял решение освободить узников. Вот, собственно, и все: в случившемся огневом контакте бандиты были уничтожены. Никакого подвига, обычная работа.

Северианов замолчал, давая понять, что рассказ окончен, больше добавить к сказанному нечего. Вновь повисла пауза, после чего собравшаяся публика взорвалась возмущенным негодованием: ожидания чудесного приключения не оправдались, вместо душещипательного трагизма им выдали набор банальных фраз. Нет, так не пойдёт: гости требовали подробностей, деталей; требовали драмы, слез, переживаний, душевных метаний. Что такое, чёрт возьми, в конце концов, надо уважать собравшихся.

– И сколько было преступников? – спросил Иван Иванович Краснокутский, пытаясь продырявить взглядом китель Северианова в районе диафрагмы.

– Десять человек.

– И Вы не испугались? – Мария Кирилловна спрашивала с трепетным ужасом, в её понятии даже двое бандитов являлись неисчислимой угрозой, что уж тут говорить о целом десятке.

– Боялся, Мария Кирилловна, еще как боялся, – Северианов открыто улыбнулся хозяйке. – Больше всего боялся за госпожу Веломанскую и Жоржа, за то, чтобы им малейшего вреда не причинили. Потому действовать надо было решительно и жестко. Остальное: страх, волнение, переживания – в данном случае роли не играли, только расчет и умение. Сноровка, то есть. У меня было два нагана и карманный дамский браунинг, вполне достаточно. Ответный огонь преступники открыть не успели, в результате Настя и Жорж – перед вами, к большому счастью, целые и невредимые.

Юрий Антонович Перевезенцев с пристальным вниманием рассматривал Северианова.

– Что ж, скромность всегда была достоинством и украшением русского офицера! – сказала Ольга Петровна. Получилось весьма пафосно и напыщенно, госпожа Лауди вовсе не желала подобного эффекта, потому, возможно впервые в жизни, испытала некое смятение и даже смущение. Она по-новому, внимательно рассматривала Северианова, он даже чем-то напомнил её первую любовь, за которую она едва не выскочила замуж, и это нечаянное воспоминание смутило Ольгу Петровну ещё пуще. Она хотела добавить ещё что-то, но неожиданно для себя самой промолчала.

– Испугалась я, господа, – пришла на помощь Северианову Настя. – Испугалась – мягко сказано, такой ужас пришлось пережить – словами не выразить. Представьте, уже с жизнью попрощалась, уже готовилась к мучениям, к смерти, вдруг грохот, стрельба, кровь! Мёртвые бандиты кругом...

– Жуть! – кивнула Мария Кирилловна. – Как Вы пережили подобное, Настя, я даже представить подобного не в состоянии.

На грозного прапорщика Белоносова было жалко смотреть: больше всего Жорж мечтал сейчас убраться куда-нибудь подальше из этого уютного мирка, провалиться сквозь землю, исчезнуть, мгновенно перенеслись в свою уютную клетушку в архиве. Хотя его никто не только ни в чем не упрекал, наоборот, им восхищались! И от этого восхищения, от нелогичности ситуации Жоржу становилось невыносимо стыдно.

Армянский князь с его волшебного вкуса хашламой был несправедливо забыт. Мнение общества разделилось. Например, Сергей Сергеевич Мараев восторга Марии Кирилловны не разделял: сам он во время охоты поражал белку в глаз, а уж уток дробью и вовсе бил лучше всех в губернии, так что, случись ему оказаться на месте Северианова, справился бы не менее проворно, даже лучше этого ничтожного штабс-капитана, эка невидаль расстрелять в упор каких-то бандитов. Захар Захарович Полозков также считал поступок Северианова чем-то обыденным, а Пармен Макарович Викентьев вообще никак не реагировал, его больше интересовал остаток вина в стоящей напротив бутылке, а также разница между красным и белым, между сухим и полусладким. Истина, как говорится, в вине, а вовсе не в пальбе из револьверов. Все это блажь, глупость и суета, жизнь так коротка, нужно успеть предаться удовольствиям, кои заключаются на дне бокала, а вовсе не в патронных каморах.

Петр Петрович Никольский не преминул воздать похвалу своему офицеру:

– Господин Северианов, вообще, герой! Недавно вернулся из тыла красных, там попал в засаду ЧК, чудом вырвался.

– Ого! – заинтересовался Юрий Антонович. Он аккуратно расправил складки брюк, выставив напоказ новенькие, с иголочки туфли кукурузного цвета на высоком каблуке и щегольские носки. – Весьма интересно. Соблаговолите поведать сию историю, Николай Васильевич. И желательно поподробнее, уж больно любопытно, а не так как Вы: пришёл, увидел, победил... Право слово, скучно.

Северианов безразлично пожал плечами.

– Веселого было мало. Действительно, пришёл, увидел и... ушёл. Вернее, убежал, если уж быть до конца точным.

– Николай Васильевич! – Мария Кирилловна смотрела умоляюще. – Ну, так же нельзя. Мы чрезвычайно редко видим настоящих мужчин, героев, богатырей, можно сказать, нам жутко завлекательно, любопытно, мы сгораем от интереса, места не находим, а Вы... Уж потрудитесь рассказать все подробно, умоляю Вас. Со своей стороны обещаю лишнюю чашку чая и блинов с медом, сколь душе угодно будет. Не томите. Мы люди простые, героизму не обученные.

Столь откровенно-пристальный интерес к давней истории вызывал сомнения, даже тревогу, Северианов задумчиво осмотрел не обученных героизму людей, вздохнул и рассказ свой начал исключительно для Марии Кирилловны, ибо дальнейшее отмалчивание грозило перейти из разряда скромности и невозмутимости в категорию невежливого отношения к хозяйке.

– Боюсь все-таки показаться банальным, но повторюсь: ничего героического не произошло тогда. Послали меня в тыл к большевикам, явку, то есть место конспиративной встречи дали надежную. Хозяин квартиры назвал пароль, все верно, сомнений не вызывает...

Мария Кирилловна, смешно закусив от чрезвычайно животрепещущего плотоядного интереса нижнюю губу и сделавшись похожей на круглую любопытную замочную скважину, подалась к Северианову, вероятно ожидая услышать занимательнейшую по своей загадочности и авантюрности повесть. Что-то из сочинений сэра Артура Конан Дойла, либо Эдгара Алана По. Обещанная чашка чаю, тарелка с блинами и блюдце с вареньем из крыжовника, словно сами собой оказались перед штабс-капитаном, а прочие участники обсуждения с липким тягучим интересом заглядывали в глаза, хотя Северианов их вожделенного любопытства не замечал.

– Ничего примечательного в этой истории, говоря по совести, нет. Стечение обстоятельств, несоответствие характеров и компетенции, Мария Кирилловна, не более. Разве что, немного наблюдательности. Вот и все, собственно. Итак, представьте себе, что входите Вы в квартиру совершенно неизвестного человека, которого в первый раз в жизни видеть изволите. Человек этот, Вашему появлению вроде бы, рад, он Вас ожидал и всецело готовился к встрече. Пароль-отзыв знает безукоризненно, но Вы понимаете вдруг, что квартира не его, он здесь такой же гость, как и Вы, только неуклюже пытается скрыть это, чем, согласитесь, вызывает некоторое подозрение.

– А с чего Вы решили, что он не хозяин квартиры? – подал голос господин Нелюдов, однако, Северианов его вопрос проигнорировал, и Марии Кирилловне пришлось повторить его.

– Да, Николай Васильевич, как Вы это поняли?

Северианов не спеша положил в чашку два куска колотого сахара и степенно начал размешивать. Пауза затягивалась и по длительности становилась театральной, гости, опасаясь излишне пошевелиться, придвинулись ещё ближе.

– Это понимаешь как-то само по себе, Мария Кирилловна. Трудно объяснить, но я попытаюсь.

– Да уж, сделайте такое одолжение! – снова вступил в разговор господин Нелюдов. Северианов доброжелательно посмотрел на него и улыбнулся.

– Мария Кирилловна, окажите мне услугу, налейте уважаемому Порфирию Алексеевичу чаю.

– Чаю? Зачем? – Северианов не ответил, и хозяйка застолья, невольно подчиняясь, плеснула из чайника заварки, поднесла чашечку к самовару. Бурлящим водопадом заструился кипяток.

– Вы, Мария Кирилловна держите чашку в правой руке, а краник поворачиваете левой. Почему?

Мария Кирилловна растерялась.

– Не знаю, Николай Васильевич, не задумывалась. Это важно?

– Как знать, как знать, – улыбнулся Северианов. – Окажите ещё одну любезность, попробуйте наоборот: держать чашку в левой руке, а краник открыть левой.

Мария Кирилловна попробовала. Получилось не очень, но она справилась.

– Неудобно.

– Совершенно верно, неудобно. Однако, если бы Вы были левшой, то Вам, напротив, было бы весьма удобно наливать чай именно таким образом. Хозяин явочной квартиры во время разговора то и дело поглаживал, подкручивал усы, словно проверял, строго ли вертикально смотрят их кончики. Левой рукой! Подсознательно. Более того, на тыльной стороне ладони были видны следы чернил, так бывает, когда человек пишет левой рукой, одновременно задевая написанное. И дверь он открывал также левой рукой. Однако письменный стол стоял таким образом, что свет из окна падал с левой стороны, что более свойственно для правшей. Однако письменные приборы располагались таким порядком, что делалось ясно: за столом работал левша. Пресс-бювар, перо, чернильница находились слева от стопки листов, а не справа. То есть, стол переставлять не посчитали важным, лишь принадлежности переложили. Свет, конечно, неудобно падает, ну да нам тут недолго работать, потерпим. Итак, человек, встретивший меня – не хозяин квартиры, он здесь недавно и не на длительное время. Этому существовало вполне уважительное объяснение: господин представился двоюродным братом хозяина. Проживает, мол, здесь, пока хозяин в отъезде. Правдоподобно? Вполне, причины для сомнений вроде бы отсутствовать должны. Вроде бы...

– Вам что-то не понравилось?

– Мне не понравилось то, что господин, открывший мне дверь, о своем двоюродном брате не знал ничего, кроме общих фраз. Понимаете, на деталях, на мелких подробностях обычно ошибаются, выдают себя гораздо более серьезные и опытные конспираторы, нежели хозяин явочной квартиры. Ему, конечно, извинительно, он не ожидал человека более сведущего, чем местные чекисты. Тут уж кто кого. Как говорится: в любом деле всегда есть соперник, и всегда есть жертва. Вся хитрость вовремя осознать, что ты стал вторым, и успеть опередить, сделаться первым. Итак, представьте себя на минуточку хозяином некой квартиры. Ваше жилище Вы холили и лелеяли, просто потому, что оно Ваше! О каждой вещи вы можете рассказать целую историю: кожаное кресло поскрипывает, паркет возле письменного стола немного темнее, потому что когда-то здесь пролили чернила и не до конца отмыли, а обои переклеивали в ноябре 1913 года. К примеру. Ваш двоюродный брат знать все эти подробности, разумеется, не обязан, однако, должен иметь представление, один ли Вы проживаете или с семьей, верно? По наличию мелких собачьих волосков я понял, что в квартире до недавнего времени находился пёс, и исчез он совсем недавно, буквально, на днях. О наличии домашнего любимца у двоюродного брата его кузен не знать не может. Если, конечно, встречался с ним когда-либо. Породу и возраст животного ведать, конечно, желательно, однако, вовсе не обязательно. Далее. На стенах – множество фотографических карточек, просто-таки художественная галерея: пейзажи, жанровые сценки, портреты, даже несколько натюрмортов. Впрочем, ничего необычного, подобное у многих наблюдается. На первый взгляд. Если вы – хозяин квартиры, и карточки вешали сами – каждую знать должны, с каждой какая-либо история связана. Этот вид на Тверскую улицу я приобрёл, к примеру, в 1897 году, сделал его мастер художественной фотографии Иван Нифонтович Балашов, славящийся своими работами в этой области. Мне этот вид весьма нравится, и занимает он именно это место тоже потому, что мне так хочется. А это – портрет моего, допустим, племянника с его дамой сердца, сделанный в фотографическом салоне Ерохина на Старо-Петергофском проезде, 7, что засвидетельствовано на карточке под фотографическим изображением. А это – моя любимая собака, эрдельтерьер по кличке "Любимец Венеры", сделанная в августе 1915 года. Фото пса висело в центре, видно, хозяин изрядно любил его. Внизу фотографической карточки – штампик "Фотографическое заведение И.В. Куркина, Малый Губернский пр. 40". Рядом – подпись карандашом, вероятно, хозяйская – "Любимцу Венеры один год, 17.08.1915". Итак, по фотографической карточке делаем вывод, что настоящий владелец квартиры весьма привязан к своему псу, четырехлетнему эрдельтерьеру по кличке "Любимец Венеры". А мнимый хозяин отвечает, что собачку кличут Трезором, и бедный Трезор помер ещё до революции, то есть почти год назад. Не сориентировался, растерялся, обо всех привычках настоящего владельца, а также, что меня может заинтересовать, доподлинно знать не мог. Значит, эрдельтерьер "Любимец Венеры" ещё совсем недавно находился в квартире, но чужого человека не принял, и из квартиры его пришлось убрать. Вы знаете, насколько разные породы меделянка и эрдельтерьер?

Прокофий Алексеевич согласно кивнул:

– Разумеется, Николай Васильевич, с меделянской собакой на медведя ходить можно запросто, она в холке с аршин будет, в квартире такую страсть держать весьма проблематично, эрдельтерьер гораздо сподручнее.

– Даже если Вы об этом не знаете, не разбираетесь в собачьих породах, то так примерно и ответите, утверждать, что на фото именно меделянка не станете, а если с хозяином квартиры знакомы – скажете, хозяин пса с собой забрал, а вовсе не то, что четырехлетний пёс издох от старости.

Прокофий Алексеевич Нелюдов в задумчивости пожевал губы, зачем-то яростно потёр глаза, словно соринка попала, и вставил шпильку: