Текст книги "Dreamboat 1 (СИ)"

Автор книги: Сергей Петушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

По вечерам капитан Тимофеев наведывался в ресторан, спиртное употреблял в меру, только для аппетиту, больше любил посидеть за чашкой кофе с пирожными, послушать трагические романсы, даже в умилении пустить прижимистую копеечную слезу. Растроганно промокнув белоснежным платочком глаза, капитан Тимофеев, поднялся из-за стола, прошел через зал, воровато оглянувшись, юркнул вниз по лестнице и выскочил наружу через неприметную дверь в задней части здания. Перебежав улицу, вошёл в подъезд, поднялся на второй этаж и отворил дверь ближней к лестнице квартиры. Здесь его уже ждали. Пётр Петрович Никольский, лениво потягивая мелкими глотками коньяк, смотрел прищуренными глазами на капитана и радушно улыбался.

– Рад приветствовать, Антон Николаевич! – протянул он руку. Крепко стиснул пальцами слегка влажную ладонь Тимофеева. – Коньячку?

– Вечер добрый, господин подполковник, времени мало, давайте сразу к делу.

– Слушаю Вас внимательно.

– Вчера ко мне вновь пожаловал Свиридов, из мобилизованных, я думаю, главный среди агитаторов, во всяком случае, переговоры ведутся через него. Сообщил, что со мной готовы встретиться, обсудить все условия и возможности моего сотрудничества с красными. Я уже докладывал Вам: сам по себе Свиридов большого интереса не представляет, мелкая сошка! Умеет только солдатам головы мутить, сказки всяческие про счастливое будущее рассказывать, однако, видно, что повторяет чужие слова, попка, одним словом.

– Это понятно. На переговоры, как правило, является человек, не обладающий реальной властью и реальными полномочиями. Если его взять – потеря для большевиков невелика, его с лёгкостью заменить можно. Теперь о главном, Антон Николаевич. Вам не удалось узнать, где большевики намерены назначить встречу?

– Никак нет, Пётр Петрович. Свиридов конкретного места и времени не называет, кто будет с той стороны тоже, мыслю, сам не знает. Если наше, так сказать, рандеву состоится, то о месте и времени Свиридову сообщат в последний момент.

– Разумно. Итак, Антон Николаевич, я полагаю, что на вашей, либо нейтральной территории встречи не будет, поведут куда-нибудь в Дозоровку. Либо в подобное же место, и будут тщательно конспирироваться, а также охранять, сторожить, караулить. Ваша задача: определить степень компетентности и важности для большевиков переговорщика, того, кто явится к Вам на встречу. Торгуйтесь, тяните время, выражайте сомнения. Всё-таки, присягу нарушить собираетесь, переметнуться на ту сторону. Главное, будет ли это кто-либо из руководителей подпольного комитета или такой же попка, как Свиридов. Если птица серьёзная – есть шанс рискнуть и попробовать захватить его, если же нет – будем продолжать операцию, в связи с этим, желательно узнать, что за собеседника Вам представят. Потому умоляю Вас – не ошибитесь. Если мелкую сошку возьмём – все труды напрасно, придется сызнова всё начинать, а это скверно, сами понимаете...

Тимофеев молодцевато усмехнулся.

– Не извольте беспокоиться, Пётр Петрович, всё исполню в лучшем виде.

– Только не перестарайтесь, Антон Николаевич.

Они поговорили ещё несколько минут, обсуждая детали предстоящей операции, потом начали прощаться.

– Помните главное, Антон Николаевич, – напутствовал начальник контрразведки. – Вы всё время будете под нашим неусыпным наблюдением, не один-одинёшенек, лучших филеров отряжу в наблюдение. Если вдруг Вам покажется по дороге на встречу, что мы Вас потеряли, потому что путь подпольщики избрали весьма хитрый и замысловатый, – не поддавайтесь панике, оторваться от моих орлов невозможно, в этом можете быть уверены в полной мере.

Капитан Тимофеев задорно усмехнулся, крепко пожал руку Никольскому, затем всё тем же маршрутом вернулся в ресторан, а Пётр Петрович ещё долго сидел в кресле, смаковал коньяк и обдумывал детали. Всё казалось весьма и весьма заманчивым, однако же, на душе скребли кошки, подполковника терзали сомнения. Вот так сразу, за здорово живешь, на встречу с капитаном не явится никто из руководителей городского подполья, невелика птица... Или, наоборот, велика? Свой человек, офицер в самом логове белых – аппетитная наживка? Это же получается распропагандированное воинское подразделение с готовым командиром, этакое секретное формирование Красной армии, которое в нужный момент... Как бы он сам, подполковник контрразведки Никольский, повел себя в сходной ситуации? Нет, безусловно, кусок весьма аппетитный, решил Пётр Петрович, сам бы, наверняка, ухватился за представившуюся возможность. Однако, проверял бы вербуемого долго и весьма тщательно.

В сторону анализ, надо думать об обеспечении. Совершенно ясно, что для серьёзного разговора капитана куда-то поведут, либо повезут, иначе и затеваться нечего. "Вести" Тимофеева надлежит двумя, лучше тремя группами, причём лучшими. Ну, понятно, Вохминцев с его архаровцами, этих никто не обнаружит, а ещё? Нет у него столько опытных филеров, а неопытные вполне могут быть замечены подпольщиками, засветиться и, вообще, завалить всю операцию. Плохо, очень плохо. Справится ли с порученным делом одна тройка Вохминцева? Конечно, сомнительно, однако же, Иван Савватеевич тот ещё фрукт, и просто невозможно представить себе ситуацию, чтобы он опростохвостился, потерял объект наблюдения. Пётр Петрович достал блокнот, красивым каллиграфическим почерком вывел: "Посоветоваться с Вохминцевым, совладает ли он собственными силами, или нужно давать помощь?". Дальше. Допустим, капитана проводят в Дозоровку, либо в другое место, где большевики себя словно рыба в воде ощущают, и в случае возможной опасности просто утекут водой сквозь сито. Чтобы обложить их берлогу, заткнуть все возможные дыры – нужно знать место заранее, а это не представляется возможным. Значит, требуется держать наготове мобильную группу захвата, даже несколько, способных в кратчайшее время подскочить в требуемое место. Держать на достаточном удалении, дабы не вызвать подозрений.

Пётр Петрович разложил на столе подробнейший план города, задумчиво всматривался в нагромождение многоугольников, ромбов, овалов. Разнообразные неправильные геометрические фигуры являли собой дома, улицы, целые кварталы. Толстой синей лентой опоясывала город река Воря.

Чтобы просчитать возможные места встречи капитана Тимофеева с представителями подпольного комитета, и соответственно, разместить заранее группы захвата, наметить кратчайшие пути их доставки к точке рандеву, нужно хорошо знать город. Не просто центральные улицы, а как раз наоборот, переулки, подворотни, проходные дворы. А таких знатоков, надо признаться, в контрразведке, практически, нет. Все не местные, все вошли в Новоелизаветинск вместе с армией генерала Васильева. Так! Пётр Петрович дописал в блокнотик: "найти человека, хорошо ориентирующегося в городе". Что ещё? Кого включить в группы захвата? Нужны смелые, решительные люди, что-то вроде Северианова. Троянов – та ещё птица, при захвате может преизрядную баталию учинить, не факт, что его числом возьмёшь. Северианов? Пётр Петрович задумался, потом с сожалением отмел кандидатуру штабс-капитана. Экземпляр хороший, но в команде работать не любит, предпочитает один. Героизм – это, конечно, замечательно, и если бы вместо капитана Тимофеева можно было пустить Северианова – то дело бы было на мази – он бы в одиночку справился. Но увы, в игру введен Тимофеев, и обратного хода ситуация не имеет. В группе захвата нужен опытный командир, умеющий быстро и качественно организовать взаимодействие, а вовсе не герой-одиночка. Пётр Петрович вновь задумался, перебирая в уме подчиненных. Штабс-капитан Соловьев? Подпоручик Дроздовский? Капитан Марин? Поручик Надежинцев? Пожалуй, подпоручик Смысловский подойдет, человек грамотный, герой войны, в офицеры из нижних чинов выбился. Да, пожалуй, именно Смысловский. Подполковник Никольский подумал вдруг, что в операцию вовлекается всё больше и больше народу, и испугался утечки информации. Кто знает, возможно, у подпольщиков свои люди в окружении контрразведки имеются. Нет, не агенты, просто кто-либо из сотрудников по неосторожности проговорится, где не надо, а уши и у стен имеются. Лучше перестраховаться в таком деле. Полную информацию сообщить одному-двум доверенным лица, остальным выдавать порциями и только в той мере, что их касается. Кстати, о доверенных лицах... Подполковник задумался. Все его умопостроения весьма неплохо бы проверить. Ум – хорошо, а два – лучше. Здесь нужен кто-то опытный, искушенный в таких делах. Лучше из Отдельного корпуса жандармов, уж те-то в деле борьбы с подпольщиками-большевиками не одну собаку съели. Только где ж их взять, у него в подчинении, в основном, армейские офицеры. Разве что Марин? Но он не жандарм, а только бывший полицейский сыщик...

Последний коньячный глоток, разумеется, был самым вкусным; Петр Петрович Никольский с искренним сожалением спрятал рюмку, поднялся и направился к выходу. Нечего мечтать, загадывать – будем действовать по ситуации. А там – как карта ляжет, куда кривая выведет...

Глава

При слове «ювелир» у заурядного обывателя, мещанина, в общем, простого смертного в голове невольно возникает картина пресытившегося благополучия, королевского изобилия и зажиточной роскоши. Безудержно распалившаяся фантазия, неуемное воображение рисуют препротивнейший образ достопочтенного господина жуликоватой наружности, с туго набитой мошной и толстым карманом, осыпанного золотым дождём, через мастерскую которого протекают бурные потоки молочных рек при кисельных берегах, а возле дома сверкающим Эльбрусом высятся бриллиантово-изумрудные горы. Что бы ни происходило в мире, в кармане ювелира всегда остается денег чуть-чуть больше, чем в городской казне и даже в Новоелизаветинском торговом акционерно – коммерческом банке. У ювелира всегда сладчайшая улыбка карточного шулера, ювелир всегда прилизан, как любимый хозяйкин кот, напомажен и благоухает парфюмом, у ювелира хитрые змеиные глаза и тонкие пальцы карманного вора. Ювелир обчистит вас до нитки, содрав втридорога за свое уникальное изделие, которое, по совести, ничуть не лучше колечка из лавки купца Шаромыжникова за рупь с полтиной в базарный день. И хотя в подобные сказки Северианов мало верил, но все же он был удивлён, свернув с широкой Астраханской улицы в непримечательный проулок, цивилизацией, казалось, покинутый, и пройдя вперёд-вправо шагов двадцать. Не верилось, что здесь жил ювелир. Какой-нибудь спившийся сапожник – да, приказчик лавки скобяных изделий – возможно, но ювелир, золотых дел мастер, художник по драгоценностям – никогда! Старый дом с облупившимися, почти полуразрушенными стенами, с обвалившейся с окон замазкой. Повсюду сквозила, бросалась в глаза бедность, обездоленность, нужда. Грязный, замусоренный двор сельского кабака. Зеленый ад крапивы. Чахлые деревья, полностью поглотившие забор. Высокая каменная стена, за которой располагаются городские склады. Пустырь, покрытый джунглями мелкого кустарника в косую сажень высотой. Мерзкое зловоние скотобойни. До расположенных слева таких же убогих построек, имевших храбрость назваться домами, – шагов пятьдесят. Северианов почувствовал противный холодок, мерзкую предательскую оторопь: это место словно специально создано для преступлений, соседи не только криков не услышат, но, пожалуй, и выстрелов не различат. Поразительно, подобная клоака находилась едва ли не в самом центре города, пройти несколько десятков шагов – и словно попадаешь в другой мир, полный роскоши и изящества. Он подошел к калитке, постучал.

В доме ювелира Свиридского жили совсем другие люди. Беглый столичный чиновник, устроившийся на птичьих правах в канцелярии градоначальника, боялся даже не тележного скрипа, а, казалось, самой возможности возникновения этого скрипа, что уж тут говорить о грозной контрразведке. С Севериановым был подобострастно вежлив, посекундно раскланивался, разве руки не целовал. Провел подробнейшую экскурсию по жилищу, при этом выглядел этаким преданным цепным псом, только что хвостом не вилял. Про убийство слышал, конечно, но сообщить ничего, к величайшему сожалению и горести, не может. На вопрос, не боится ли жить в комнатах, где свершилось ужасное преступление, понуро сообщил, что на постоялом дворе, а то и просто на улице прозябать не в пример хуже!

Обстановку Северианов уяснил: свидетелей искать – дело бесперспективное. Странным казалось не то, что уголовный розыск не нашел очевидцев, а то, что вообще начал следствие буквально за день до начала городских боев и падения большевистского режима. И все же он навестил немногочисленных соседей Осипа Даидовича Свиридского с расспросами о событиях ночи с 14 на 15 июня. Увы, его ждало разочарование.

Степан Христофорович Тихомиров, сапожник, жалкий мужчина, словно дворовый пес заросший лохматой бородой по самые глаза, с красно-синими прожилками на крыльях носа, измученный вчерашними возлияниями, весьма благожелательно отозвался не только о ювелире Свиридском, но и о своем соседе, господине Вардашкине, который "не пьёт, а просто увлекается спиртными напитками в домашних условиях". В частности, о его великолепнейшей настойке и ее вкусовых качествах. Однако в тот вечер Степан Христофорович, измученный безуспешной или, наоборот, успешной борьбой с зеленым змием, беспробудно спал, ничего не слышал, тем более не видел и разбужен был только поутру доблестными сотрудниками Новоелизаветинской уголовно-розыскной милиции. По существу заданных вопросов издавал ничего не выражающее, неотчетливое мычание, и мысли его имели весьма определенное направление: стакан столового вина N 21, либо самогона, в крайнем случае, свежего огуречного рассола для скорейшей поправки здоровья и придания облику соответствующего приличествующего вида.

Мадам Великолукская, супруга служащего Управления почт и телеграфов города Новоелизаветинска, молодящаяся стерва, дама полусвета, с нахальным, чуть жеманным взглядом похотливо стреляющих глазок и пошловатой ухмылкой в тот вечер, пользуясь отсутствием законного супруга, "предавалась страсти" с его непосредственным начальником Викентием Львовичем Померанцевым. Поначалу данный факт тщательно старалась скрыть и, как отмечено в протоколе допроса, "всячески ругательно кричала" на агента третьего разряда Богатырева, обзывая "мальчишкой, щенком и молокососом". Впоследствии, безудержно рыдая, созналась в своем грехопадении, умоляла не выдавать ее безвинных шалостей несчастному супругу. По делу же ничего сообщить не смогла, ибо была сильно занята в тот вечер и последующую ночь, за исключением того, что Осип Давидович Свиридский мужчина, хоть и приличный, но старый и глупый, а по части радостей жизни и любовных приключений – полнейший осел и ханжа.

Мещанка Марфа Андреевна Поленова, дама дебелая, роскошная, приятной округлости и выдающегося здоровья, с пышным станом и равнодушной улыбкой кустодиевской купчихи, однако, до мужской ласки весьма охочая, недвусмысленно строила глазки Северианову. Мягкое, подушкообразное лицо оглядывало собеседника из под пестрого красно-белого платка с любопытством и некоторым торгашеским превосходством. Розовые пальцы с нежностью скручивали в трубочку и вновь раскручивали обратно край клетчатого сарафана. Она кокетливо стреляла глазками и то ли не понимала, то ли делала вид, что не понимает вопросов по сути дела, ибо в окна смотреть привычки не имеет, а до соседей ей дела нет, обиженно сжимала губы и усиленно интересовалась, женат ли господин штабс-капитан, и каково его отношение к прекрасному полу, в частности, как он рассматривает возможность приятнейших утех с ее участием?

Бывший чиновник городской управы Фома Александрович Попов уверял и сотрудников уголовно-розыскной милиции, и господина штабс-капитана из контрразведки, что человек он весьма порядочный, строгих правил и суждений, можно сказать, аскет, привычки подсматривать за соседями не имеет, и по существу заданных вопросов сообщить ничего не в состоянии, ибо сама суть подглядывания является мерзкой и богопротивной и противоречит его мировоззрению. На призыв "перестать валять Ваньку" бывший коллежский регистратор всерьез обиделся, пообещав добраться до самого господина градоначальника с жалобой на действия штабс-капитана, позорящими светлый образ контрразведки армии-освободительницы. Он так яростно возмущался, что Северианов поначалу решил, что Попов что-либо знает, но утаивает, но очень скоро убедился, что бывший чиновник скандалит из любви к самому процессу и для придания самому себе сколь-либо возможного статуса и положения. И для дела совершенно бесполезен, дальнейшие препирательства с ним – лишь непозволительная растрата времени.

Сестры-хохотушки Лебедевы, под присмотром злющей старой девы, тетушки, обеспокоенной бойким поведением воспитанниц и зорко следящей, чтобы с наступлением сумерек веселые девицы носа на улицу не выказывали, ибо там "...творятся всякая жуть, страсть и богохульство". Понятно, все трое ничего не видели, ибо шторы плотно задергивались, лишь начинало темнеть, и укладывались спать.

Нищий дворянин Федосов, до икоты боявшийся ЧК; разорившийся купец Феофанов, бывший мот, кутила и волокита; приказчик Оглобин, изъеденный молью ловелас, то есть, человек "исключительно душевный", также ничего не видели. Складывалось впечатление, что неизвестный преступник, ни сколько не опасаясь, мог с совершенным спокойствием вырезать поочередно всю улицу, и никто не обратил бы внимания на его злодейства, терпеливо дожидаясь своего часа.

Совершенно отчаявшись, Северианов навестил упомянутого в протоколе ЧК "Вардашкина Никифора Ивановича, 51 год, из мещан, в настоящее время беспартийного, сочувствующего уничтожению экономического рабства, не судился и под следствием не был...". На данный момент гражданин Вардашкин, как и положено, стал господином, сочувствовать уничтожению экономического рабства перестал, даже, напротив, всячески это экономическое рабство поддерживал. С порога предложил Северианову угоститься настоечкой собственного изготовления ("...На березовых почках, ваше благородие, с можжевельником и брусникою-с, отличнейший продукт-с! Весьма способствует улучшению пищеварения и охоты до женского полу-с!"), всемерно обругал большевиков и пообещал "всецело и преданнейше помогать следствию-с". Словно демонстрируя полный разрыв с Советской властью, он вновь начал отращивать бакенбарды, подстриг и прилизал вьющийся кавалерийский чуб на верноподданнический пробор и сейчас походил на умного бульдога. Откушать удивительной настойки бывшего сочувствующего уничтожению экономического рабства Северианов, скрепя сердце, не отказался, господин Вардашкин великодушно – щедрой рукой набухал по полному стакану зеленовато-отвратительной влаги и провозгласил:

– За скорейшее избавление России-матушки от большевистского ига!

После чего тренированным движением выплеснул сомнительное содержимое в глотку и блаженно поднял прозрачные глаза к потолку. Северианов лишь помочил губы в стакане, ненатурально – сладостно крякнул и кивнул Никифору Ивановичу:

– Между первой и второй пуля не должна просвистеть!

Господин Вардашкин продемонстрировал завидную понятливость и полное согласие с представителем контрразведки, немедленно выкушав второй стакан. После чего посмотрел на Северианова взглядом влюбленного орангутанга и заговорщицким шепотом совершено конфиденциально выложил все тонкости рецепта данной диковинной настойки, старательно оберегаемые многими поколениями Вардашкиных от злостных недругов (огромные деньжищи за рецептуру предлагали, но я – ни-ни...), а также отдела по борьбе с самогонщиками уголовно – розыскной милиции (последней жизненной радости лишить намерились), хотя совершенно ясно, что сотрудников Фролова более интересовал аппарат для изготовления чудесного напитка, чем сомнительная рецептура. Так что, имей Северианов подлую идею начать производство в Новоелизаветинске сей чудесной настойки, то, несомненно, озолотился бы. Без какого-либо понуждения со стороны Северианова, и не делая пауз, бывший сочувствующий уничтожению экономического рабства, тряся двойным подбородком, поведал представителю законной власти о сочувствующих большевикам соседях, совершенно точно, по его уверению, назвав сотрудничавших с ЧК, а также имевших бесстыдство произносить крамольные речи и прочие мерзости в отношении господина городского главы и командующего доблестной победоносной армией генерала Васильева. С омерзением грея в застывших пальцах стакан с настойкой, Северианов сохранял на лице мину неземного любопытства, кивал и поощрительно улыбался. Постепенно, перемыв косточки соседям, Вардашкин навалился грудью на стол, энергично почесал себя за ухом и как-то само собой заговорил об убитом ювелире.

– Осип Давидович всегда уважал закон! При государе императоре уважал царские законы, пришли большевики – уважал большевистские, а если бы явились марсиане – стал бы уважать марсианские. Он не ворочал миллионами, не был поставщиком двора Его Императорского Величества, он всегда был замухрышистым, образованным, стало быть. Может быть, потому чекисты его в оценщики брали. Он бы, наверное, и у Кощея Бессмертного служить смог, не опасаясь за жизнь. Это кое-что значит!

– Да, золотых дел мастера всем требуются, даже Кощею, – сказал Северианов, стараясь скрыть иронию в голосе. Очередной стакан чудесной настойки исчез в глотке Никифора Ивановича, лицо сделалось добрым, как у насытившегося шакала, он равнодушно зевнул и, морщась, потер переносицу. В комнате остро пахло сивухой и кислыми щами.

– Нет, знаток ювелирного дела Осип Давидович, конечно, был замечательный, за тридцать лет можно кое-чему научиться, кое-что узнать. Помню, говаривал: "Покажите мне на секундочку любой драгоценный камень, и я вам скажу, какой он воды, сколько в нем каратов, сколько он стоит". Недаром, его знаниями сам городской глава, Михаил Васильевич Ободовский пользовались. Но как приказ Советов вышел – все сдал большевикам, да, откровенно говоря, у Осипа Давидовича и было не так уж много. Кретин! – он счастливо рассмеялся. – У него даже обысков не было, ни одного!

– Подождите, почтеннейший Никифор Иванович, если он такой правильный – кому понадобилось убивать его?

– Сам ума не приложу, господин штабс-капитан. Все знали, что Свиридский беден, как церковная мышь. Даже мазурики, я полагаю, знали.

Северианов вспомнил рассказ Самойлова: "человек был большого ума, выжига еще тот, да и мастер большой". Видимо, не так прост был господин Свиридский Осип Давидович...

– Вас, я слышал, по поводу его убийства в ЧК допрашивали, – спросил Северианов. Бывший сочувствующий уничтожению экономического рабства налил очередной стакан, и Северианов опасался, что тот окончательно окосеет раньше, чем расскажет что-либо полезное.

– Было дело, не отрицаю. И в уголовке допрашивали, и в чрезвычайке. Только что я могу знать, Видел, конечно, как в тот день Осипа Давидовича в ЧК возили, за ним всегда экипаж приезжал, останавливался, значит, на улице, а за Осипом Давидовичем – чекист заходил. Увез он его, значит, утречком, в десять часов, потом, к трем пополудни, Осип Давидович, значит, домой возвернулись...

Никифор Иванович слово в слово, будто под копирку, повторял то, что дал под протокол допрашивавшему его чекисту Яропольцу И.О. Северианова это не устраивало совершенно, но давить на бывшего сочувствующего уничтожению экономического рабства он не хотел, боясь разорвать незримую нить, тень задушевного контакта, возникшие при разговоре. Северианов поднял стакан, улыбнулся задушевной улыбкой влюбленного людоеда, и, чокнувшись с Вардашкиным, пригубил пахнущий березовым соком и медом напиток.

– В ЧК все рассказали, или не упомянули о чем, Никифор Иванович? – спросил Северианов. – Может, мне поведаете, если есть что... Может, видели чего? Больно уж ваша настойка хороша, только стаканами ее пить – кощунство, ее маленькими глоточками смаковать требуется, наслаждаться.

Вардашкин расцвел.

– Совершенно справедливо изволили заметить, ваше благородие, настоечка моя от любых хворей способствует. От простуды, суставной болезни, язвы и прочих лихоманок! – Он сделал здоровенный глоток, шумно занюхал рукавом. Взгляд его из преданного сделался преданнейшим, грозящим перейти в верноподданический. Похоже, в данный момент для него не существовало человека ближе Северианова.

– Будет ли вам интересно, господин штабс-капитан, только я вот что поведаю. Вернулся, значит, Осип Давидович из ЧК, и все по-прежнему тихо, спокойно стало. Я и тогда не уверен был, а теперь и вовсе кажется, что привиделось мне, пригрезилось... Часов около десяти вечера я настойку продегустировал и задремал, каюсь, случился грешок. И вдруг проснулся, словно стукнуло что-то по голове, показалось что-то. Не знаю, может крик, может ещё что, только выглянул я в окошко, так как будто все спокойно во дворе. К тому же на улицах постреливают, тут что угодно напридумывать можно. Я, конечно, особого значения не придал, но посматриваю. У Осипа Давидовича свет в окнах, и как будто, ходят по комнате. Потом гляжу – с пустыря кто-то на улицу вышел. Кто – не разглядел, темно было, так, тень, силуэт, но что-то знакомое помстилось. Может походка, может еще что? Не знаю, врать не буду. Домыслы это мои, ваше благородие, не желаю в заблуждение вас вводить, честное слово!

– Во сколько это было?

– Не скажу, на время внимания не обратил, но думаю, где-то около полуночи.

Вообще-то, у Северианова не было оснований не доверять словам бывшего сочувствующего уничтожению экономического рабства: ночь, тьма, похмелье. Если он и видел кого-либо в свете фонаря при выходе на Астраханскую улицу, то не больше секунды и издалека, при таком раскладе трудно опознать даже хорошего знакомого, даже родственника. Или тут другое? Обостренный алкоголем взгляд, восприятие могут на подсознательном уровне подсказать человеку правильное решение, хотя он и не поймет его, потом мучиться будет, дескать, с чего я решил так, а не иначе? Могло быть такое, или я фантазирую, пытаясь выдать желаемое за действительное, подумал Северианов.

Вардашкин продолжал пьяно вещать.

– Сам с тех пор мучаюсь: сон ли был или явь? Гложет меня, покоя не дает эта мыслишка. В ЧК, понятное дело, не сказал ничего: либо подумают, что спятил, либо, чего похуже, арестуют – с них сталось бы.

Он махом выхлестал еще стакан, смахнул под стол пустую бутылку. Заплывшие масленые глазки бывшего сочувствующего уничтожению экономического рабства лучились такой обиженной преданностью, что Северианов подумал: если в ту ночь он был в подобном состоянии, то всем его россказням – грош цена.

– Как он шёл... – бормотал в пьяном полузабытьи Вардашкин. Слышно было, как трясутся его коленки. – Знаете, такая стремительная походка, и фигура сутулая... Не могу описать. В общем, напомнил он мне чекиста, который утром за Осипом Давидовичем приезжал...

Обдирая руки и китель о злющие ветки, уворачиваясь от особо назойливых, норовящих уколоть глаза, Северианов обследовал пустырь. Тщательно, так раньше разыскивал в лесу следы диверсионной группы противника. Обнаружил, как минимум, с десяток укромных мест, откуда можно наблюдать за домом ювелира, оставаясь незамеченным. Следов человеческого присутствия среди кустарника было с избытком, только имели ли они отношение к убийству? Тем более, что здесь изрядно натоптали красные сыщики, словно толпа разъяренных бегемотов. И все же он нашел то, что искал. Или это ему показалось? Возможно... Он просто знал, где нужно искать. Обломанная на уровне глаз засохшая ветка. Отсюда открывался великолепный вид на дом Свиридского, и вход был, как на ладони. К сожалению, что происходит внутри разглядеть затруднительно: забор частично перекрывает окна. Северианов не поленился, опустившись на колени, словно ищейка внимательно рассмотрел траву и корни куста. Отрыл, выкопал старый, втоптанный в землю окурок, почти закаменевший, неизвестно какой давности. Козья ножка, самокрутка из газетной бумаги. Случайность? Вполне вероятно. Или кто-то отсюда вел наблюдение за домом? В момент убийства? Предположить можно все, что угодно, не исключено, что на этом месте курил втихую от родителей соседский подросток, заодно подглядывая за дочкой ювелира... Или веточку случайно обломили агенты Кузьмы Петровича Самойлова... Гадать бессмысленно.

Северианов редко надеялся на госпожу Фортуну и розыски продолжил скорее из упрямства. Но капризная дама Удача сегодня благоволила настойчивым. Ибо свершившееся иначе, чем чудом, назвать было бы неверно. Обычно, такую работу проделывают служащие сыскной полиции, либо агенты уголовного розыска. Труд весьма нудный и неблагодарный. Сыщики обходят близлежащие дома и опрашивают жильцов, кто что видел, слышал и так далее. Занятие не для одного человека и не на один час. Но везение, фарт, колесо счастья, крапленая карта судьбы сегодня были на стороне Северианова! Поставив себя на место убийцы, он прикинул, где бы он сам в подобной ситуации оставил пролетку, так, чтобы не было возможности связать её местоположение с местом преступления. Решив для себя, что установил бы место дислокации в двух кварталах по Астраханской от проулка, на параллельной улице, он зашёл в дом напротив, решив начать опрос сверху вниз, поднялся по лестнице на два этажа и в первой же квартире встретил молодую даму, поведавшую много любопытного. Этот вечер дама запомнила превосходнейшим образом. У неё скрывался в то время от ЧК офицер, её возлюбленный, поручик Емельянов. Ближе к десяти часам вечера, как только темнеть начало, под окнами остановился экипаж; выглянув в окно, поручик увидел выпрыгнувшего на мостовую человека явно чекистского обличия и, решив, что явились по его душу, пришёл в неописуемый ужас. Попасться в лапы ЧК перед самым освобождением города – что могло быть обидней и несправедливее? Но человек на окна возлюбленной поручика внимания не обратил, а двинулся вдоль по улице. Спустя непродолжительное время, из пролетки появился еще один субъект, привязал лошадь и направился в противоположном направлении. Емельянов сильно нервничал, переживал, с ним даже случился нервический припадок, ему казалось, что в дверь стучат рукоятки маузеров, но было тихо. Они продолжали наблюдение ещё некоторое время, причем доблестный поручик все время порывался покинуть уютную квартиру подруги и ретироваться через чердак, потом пассажиры пролетки вернулись – и экипаж уехал. От счастья поручик Емельянов едва не задушил её в объятьях, и больше в ту ночь они про чекистов не говорили, а говорили о своей любви и скорой победе. Побеседовать с поручиком Емельяновым, к сожалению, не представляется возможным, ибо в данный момент он сражается с красными, но за точность в изложении событий той ночи она ручается. Северианов выслушал рассказ молодой дамы с огромным вниманием, не перебивал, вопросов не задавал, боясь упустить ниточку повествования. Лишь когда дама выговорилась и замолчала, начал ненавязчивый допрос. Во-первых, с чего дама и её возлюбленный решили, что в пролётке находились чекисты? Они были в кожанках? Нет? Ладно, а кобуры с револьверами на ремнях были? Тоже нет? Вообще невоенного вида? А с чего Вы взяли, то это чекисты?