Текст книги "Построение квадрата на шестом уроке"

Автор книги: Сергей Носов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Скорее знаю, чем помню

Если бы не родители со своими трогательными воспоминаниями о моем детстве, мне бы, наверное, не довелось в моей взрослой жизни вспомнить об этой книге. Да и тот образ ее, что теплится в моем сознании, мало похож на определенное воспоминание: я скорее знаю об этой книге, чем помню о ней. Все дело в том, что она ушла из дома (так получилось), когда мне было пять лет. Задержись она у нас подольше, и я бы ее помнил почетче, как, например, помню куда более малышовые книжки-раскладушки – твердый картон и картинки: ну скажем, волк-неудачник с опущенным в прорубь хвостом, или другая – залез поросенок на дерево, или еще – лиса и журавль… С этими раскладушками было хорошо играть: поставил на ребро, развернул – вот и стена; лентой с дивана спустил – горка тебе для машинок. Дом они обычно покидали быстро – вместе с одёжкой, из которой вырос, но каким-то досталось еще полежать в кладовке – оттого и запомнились, что видел их уже в сознательном возрасте. И эта рано ушла. Хотя и не была раскладушкой.

Между тем книга эта для меня значила многое. Она мне была дороже любой игрушки. По статусу важности в моем детском мире она, полагаю, занимала место сразу за котом Васькой, моим ровесником. Согласно поздним свидетельствам старших, я мог подолгу с ней не расставаться, обхватив руками и прижимая к себе (я-то маленький, а книга большая), так и бродил с ней по квартире. Располагался на полу и листал, разглядывая картинки.

На четвертом году жизни (сам не помню, но говорят) я играл в «Винни Пуха».

Ну да, это о нем.

Отец купил ее в командировке, в Москве, мне тогда было три года.

«Винни Пух и все остальные».

Уточню. Я сейчас не о «Винни Пухе» вообще – как о литературном произведении, а о книге в прямом, конкретном значении слова – как осязаемой вещи, как личном твоем достоянии.

Никогда не ностальгировал по этому поводу. Но интернет под рукой – почему бы не удовлетворить любопытство?

Пожалуйста. Издательство «Детский мир», 1960. Все верно: мне три годика полных. Пересказал, само собой, Заходер. А в чем я до сих пор не был уверен, но так и есть – это первое издание книги Милна в заходеровском изложении, и вообще – первое, надо понимать, на русском.

То есть я, получается, один из первых в нашей стране, очутившихся там, в Чудесном Лесу. А если учесть мой возраст тогдашний – так я в категории «самых первых», выходит!

В пять лет я умел читать довольно бегло, но в три-четыре мне, конечно, читали – обычно родители, старших братьев и сестер я не имел. Но что касается «Винни Пуха», он был мне куплен все же на вырост, ему бы чуть-чуть полежать, однако бабушка, когда родители уходили на работу, брала на себе инициативу читать мне эту книгу вслух, – ей было самой интересно, что происходит в Чудесном Лесу. Чтецкие способности бабушки мне запомнились по более поздним впечатлениям, но читала она всю жизнь одинаково – медленно, почти по слогам, с неправильной расстановкой, поминутно жалуясь на очки. А ведь это исключительно важно – как ребенку преподносится текст. Тут не было снисхождения до уровня моего младенческого понимания, бабушка, надев круглые гляделки в костяной оправе (хорошо представляю), честно вместе со мной постигала смысл читаемого – причем преодолевая определенные трудности. Именно так: мы вместе с ней постигали содержание книги.

Опять же, по поздним своим впечатлениям я запомнил ее манеру все комментировать – с ней, например, невозможно было смотреть телевизор (у нас был телевизор «Луч»): что бы ни показывали на экране, она всегда видела только свое. Сейчас я уверен: читая мне «Винни Пуха», она не могла не растолковывать как-то по-своему текст, разъяснять и мне и себе, что же там происходит. Иногда я с удивлением узнаю, что мне известны детали этой истории, каких попросту нет в книге. Сей зазор смысловой не от тех ли чтений?

Сколько помню себя, я целиком книгу не перечитывал больше. Были потом и телеспектакль, и мультфильм, были попытки читать собственным детям фрагменты по другому изданию, когда «все остальные» заменилось на «все-все-все», но оказалось, что дети сами способны – причем на английском. По правде сказать, я и сейчас не уверен, была ли мне самому прочитана книга вся целиком. Отдельные главы читались мне тогда многократно, согласно заявкам, а против каких-то я был предубежден и слушать сам не хотел. Наверное, из-за рисунков.

Да, рисунки… Их обсуждали мы с бабушкой больше всего. Не обсуждать никак не могли.

Сейчас я их нашел в интернете, и сразу стало мне вспоминаться.

Все правильно: именно те. Черно-белые плюс цветные вклейки. Мне словно рассказали мой сон – старый, забытый.

Только сейчас узнал, кто автор иллюстраций, – Алиса Порет.

А ведь это сюрприз.

Тут самое место сказать многозначительно: «Гм».

Алиса Порет – это имя не пустой звук для меня.

Удивительно. Ребенком я рассматривал рисунки, оказывается, Алисы Порет, вживаясь в мир ее образов, а спустя годы, когда имя Алисы Порет стало для меня что-то значить, просто не знал, в чей мир образов ребенком вживался. Вот и думаю сейчас: не оттуда ли, не от Алисы ли Порет, поздний мой интерес к Хармсу и школе Филонова? Знаменитое издание «Калевалы», проиллюстрированное филоновцами – и в частности Алисой Порет (Academia, 1933), я сумел приобрести в конце перестройки, а в середине девяностых в одной ведомственной библиотеке спас от утилизации практически списанную (по какому-то дикому циркуляру) просветительскую брошюру (1932), украшенную рисунками художницы в духе аналитической школы. Наслаждаясь этими изображениями с подписями вроде «Консервная банка борется за новый быт» или «Вот какой удивительный путь проделали рыбьи внутренности, головы и кости», я совершенно не думал о медвежонке, который всегда хотел меда и полновластно владел моим воображением, когда я еще и читать не умел. В «Винни Пухе», впрочем, Алиса Ивановна от филоновского метода уже отошла.

Рассматриваю в интернете ее картинки и вспоминаю смутное ощущение таинственности и тревоги, сопутствующее моему вхождению в Чудесный Лес. Не уверен, что истории о Винни Пухе и всех остальных мне казались веселыми. Вот и на картинках редко встретишь намек на улыбку. Ладно бы ослик Иа, но и все остальные не улыбаются, включая Пуха. Что на лице Винни Пуха? (У него же лицо?) То мысль, то испуг, то тревога. А еще героям часто угрожает опасность. Пух, преследуемый пчелами, вниз головой падает с дерева. Поросенок висит на веревке. Ослик тонет. А Кристофер Робин живет в дереве, у которого на рисунке нос и глаза.

Узнал Слонопотама! Да, он именно тот, из моего раннего детства. Страшноват. Он в условном облаке, обозначающем сон Винни Пуха. Такой же мог бы присниться и мне. А может быть, он и снился, да только не помню. Но еще страшней сам Винни Пух, когда у него вместо головы – горшок вроде скафандра.

Вспомнил, что историю про Слонопотама я слушал множество раз и просил еще и еще. Да уж не травма ли детская моя этот Слонопотам? Должен признаться, взрослым я стал замечать, что обычное слово «гиппопотам» произношу ну не то что бы запинаясь, а с каким-то легким сомнением, словно не до конца в нем уверен. Уж не тот ли Слонопотам, похожий на слона с гиппопотамовой пастью, поселился в моем подсознании как детский страх, чтобы напоминать о себе каждый раз, когда мысль обращается к обычному гиппопотаму?

Углубляясь в свое подсознание, хочу признаться, доктор, что мне всегда несколько мешал Кристофер Робин. Я готов был себя отождествлять с кем угодно, но только не с ним. Вполне себе человек в этом царстве игрушечных животных, он мне казался совсем не отсюда. Я предпочитал истории без него. Это же мой был все-таки мир, и я ревновал его к этому миру.

Говорят, они вместе с Пухом ходили на Северный полюс? До того мы не дошли (до того в смысле – до той главы).

Как-то так. А действительно. А лежал бы я, действительно, на кушетке и спросил бы меня аналитик, подобно тому, как спрашивают иногда на встрече с читателями: «Какая из книг повлияла на вас больше всего?» – вот и стал бы я, как сейчас…

Что касается читателей, раньше я им говорил: «Не существует такой единственной книги», – и называл несколько из общего ряда – условно говоря, «Идиота» или «Дублинцев», или «Пену дней», и сам понимал, что вру. А потом докумекал, что ближе к истине будут детские книги. Ведь все влияния в детстве. Детских много. А эту забыл, потому что была она на заре моей жизни и забылась вместе с зарей.

А что до кушетки, я бы, вспомнив, крикнул с кушетки (мог бы упасть): «Ну конечно же, “Винни Пух и все остальные”!..»

Первое ноль девятого

Мальчикам поступление в школу давалось труднее – они должны были выдержать особое испытание: научиться застегивать пуговицы на ширинке школьных брюк. А петельки были узкие. А пуговицы были большие для таких петелек и плотно пришитые. И все это было спрятано куда-то глубоко влево, куда не просунуть пальцы. И надо было изворачиваться как-то так обеими руками, чтобы большой палец правой руки подпирал пуговицу с одной стороны, тогда как указательный встречал с другой стороны, а пальцы левой руки были бы заняты петелькой. Это мука была – научиться застегивать и расстегивать. Зеркало не помогало. Пальцы болели от долгих безрезультатных упражнений. Мальчики тогда завидовали девочкам – у них все просто. А если ты левша? Страшно представить.

Мы выдержали это. Мы научились.

Можно было поступать в школу.

Родителям на вступительном собрании объяснили требования, а также дали рекомендации, – к последним относились, например, предложения по части цветов: школа нуждалась в озеленении и приход с комнатными растениями приветствовался. Я, мамой ведомый, шел с горшочком, из которого рос, мне объяснили, папирус. Трава эта не отличалась ни красотой, ни изяществом, но, по ассоциациям с Древним Египтом, имела прямое отношение к образованию. О значении папируса в истории цивилизации я кое-что знал.

За плечами у меня был красный ранец. Считалось, что портфель способствует искривлению позвоночника.

Линейки не помню. Память меня обнаруживает сразу в классе, где мы сидим попарно – мальчик– девочка – за настоящими партами, похожими на кентавров (в смысле – скошенный стол и скамья представляют единое целое).

Вера Александровна обучает нас нехитрым правилам поведения: как вставать перед уроком (репетируем классом), как складывать руки на парте – одна на другую, как поступать, если хочется выйти – руку поднять вот так, а не так.

Далее мы будем знакомиться. Вера Александровна будет читать по списку фамилии, а каждый из нас, услышав свою, должен встать и сказать: «Я!» Так и происходит. Вера Александровна говорит: «Архипов». Архипов встает и говорит: «Я!» Вера Александровна говорит: «Баранова». Баранова встает и говорит: «Я!»

Я готовлюсь. Я мысленно встаю и говорю себе: «Я!» Я жду, своей приближающейся очереди.

И вот прозвучала моя фамилия.

– А? Что?

И все засмеялись (с).

А я покраснел и совсем растерялся. Как так случиться могло? Я же знал, я готовился!

После знакомства Вера Александровна некоторых пересадила. Я оказался рядом с Машей Татевосовой, самой собранной из нас. Ее черные волосы завивались. Ей мое соседство не очень понравилось.

Первый урок продолжался. Вера Александровна распределяла среди нас общественные поручения. Их оказалось так много, что хватило на всех.

Мне досталось не очень важное (хотя дома меня уверяли в обратном) – я стал ответственным за полив цветов на третьем подоконнике.

Мой папирус, между тем, стоял на втором, и я некоторое время размышлял, как поступить лучше: переставить ли папирус к себе на третий – взамен, допустим, вон того столетника, или попросить, если это возможно, поменяться обязанностями с поливальщиком на втором подоконнике. Но потом я решил, что папирус уже не мой, а общий, и успокоился.

Звонок с урока был очень громким. По коридору нам надлежало ходить парами, но как-то это сразу не задалось. Многие пошли в туалет. Он был светлый, просторный. Один мальчик показывал всем гоночную машинку, которую принес из дома – маленькую, пластмассовую. Он пустил ее съехать в писсуаре, как с горки. Я этого не одобрил. Другой, помню, заплакал – он хотел домой.

Купался Керенский

Я был первоклассником, когда пришла пора всему прогрессивному человечеству встречать девяноста пятую годовщину со дня рождения вождя социалистической революции. Эта знаменательная дата запомнилась мне конкурсом чтецов, – проводился он в нашей школе среди учащихся младших классов: каждому из нас надлежало выучить и прочитать перед авторитетным жюри детское стихотворение о Ленине. Уже не вспомнить, почему меня потянуло на недетское, почему не воспользовался рекомендательным списком. Наверное, из-за гордыни. «Ленин и печник» читать в конце своего первого учебного года я уже находил неприличным. А стихотворный рассказ о посещении ленинского музея, на мой взгляд, ко мне не имел никакого отношения: «“Я поведу тебя в музей”, – сказала мне сестра», – но у меня не было сестры, это раз, и находился музей, это два, не в Ленинграде, а в Москве, мною еще не посещенной, – как же мне читать вслух про поход в музей, в котором я никогда не был, да еще с несуществующей сестрой? Неправда будет. А то еще: «Ласково смотрит с обложки тетради маленький Ленин с улыбкой во взгляде». Ну, куда же это годится? Нет, к детским стихам о Ленине я был пристрастен.

Я знал, у кого есть про Ленина взрослое, настоящее, решительное, ни на что не похожее – у Маяковского.

У нас была дома внушительных размеров книга – «В.В.Маяковский. Избранное», настолько толстенная и преогромная, что, если бы я положил ее к себе в ранец, туда бы уже не поместился пенал. Такая большая.

У нас были дома среди книг даже очень по размерам крупные, и, если там были картинки, я не отказывал себе в удовольствии эти книги листать. А в книге Маяковского были странные картинки, в чем-то загадочные – с выкрутасами. Но привлекали меня они, все эти «окна РОСТа» и прочая агитация, не столько яркостью изображения, сколько броскими надписями. «Нигде кроме как в Мосельпроме» воспринималась как «Эники-беники ели вареники», и было что-то по-детски привлекательное в этом взрослом незадачливом юморе: «Лучше сосок в мире нет – готов сосать до старости лет». А история, наглядно дополненная картинками, про кого-то там, кто не мыл фрукты и заболел холерой, запоминалась наизусть с первого же прочтения. «Пейте воду оную только кипяченую». Я и не пил из-под крана.

О том, что Маяковский сам собой легко запоминается, я знал еще по общеизвестному – про то, что такое хорошо и что такое плохо; правда, к этому стихотворению у меня были, помню, вопросы, но уже не вспомнить, какие.

В общем, о содержимом толстой книги я был неплохо осведомлен и точно знал, что там много про Ленина.

Что может быть лучше про Ленина, чем поэма, которая так и называется – «Владимир Ильич Ленин»?

Зная о ней, я на нее уповал.

В тот вечер мои родители куда-то ушли, бабушка, судившая о Ленине, на мой взгляд, очень поверхностно и ничего не понимавшая в Маяковском, готовила ужин на кухне, так что я – по принципу «двое в комнате – я и Ленин» – в одиночестве вызывал ленинский дух при посредничестве поэта– трибуна.

Поэма про Ленина оказалась неожиданно сложной. Мне казалось, она должна была быть повеселее. Читать ее стало мукой для меня. И еще я не ожидал, что она будет почти бесконечной.

В эту книгу, где стихи на каждой странице давались в два столбика, вообще понавпихивалось невероятно много всего – гораздо больше, чем мне представлялось прежде, когда я листал ее без цели найти про Ленина.

Я уже засомневался, про Ленина ли поэма «Владимир Ильич Ленин».

Понял, что не дочитать мне ее даже до середины.

Стал искать про Ленина другое что-нибудь. Вот нашел стихотворение, «Владимир Ильич» называется, но тоже какое-то заковыристое. А вот: «Ленин с нами». Сравнительно небольшое. «Ленин с нами» оказалось тем же «Владимиром Ильичем Лениным» (не путать с только что упомянутым «Владимиром Ильичем»), но в укороченном виде.

В серединке «Ленина с нами» улавливалось что-то сюжетное, – я и решил воспользоваться серединой.

 
Купался
        Керенский
              в своей победе,
задав
       революции
               адвокатский тон.
Но вот
       пошло по заводу:
                         – Едет!
Едет!
      – Кто едет?
                    – Он!
 

Дальше речь шла о броневике, так что было понятно, кто это он – разумеется, он – это Ленин едет на броневике, а рабочие на заводах видят и кричат друг другу: «Он, он!» – то есть Ленин, смотрите!.. Не понятно значение слова «адвокатский». И что значит «задать адвокатский тон»? С какой стати задавать его революции и почему этим занимается Керенский. И что это у него за победа такая, и почему он в ней решил искупаться?

Должен заметить, что первоклассники тех лет были осведомленнее нынешних – во всяком случае, по части родной истории. Мы знали не только о том, что был Ленин, но и о том, что были другие – например, Каплан, Керенский. Про Каплан я еще до школы слышал во дворе от одного мальчика, что Ленин простил Каплан и она до сих пор жива и проживает где-то в Сибири. А про Керенского я знал, что он убежал в женском платье. А еще был Котовский, которого показывали по телевизору: «Ноги на стол! Я Котовский!» – это знали все в школе.

 
И в город,
             уже
              заплывающий салом,
вдруг оттуда,
              из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгской
              загрохотал броневик.
 

Почему город заплывал салом, я и сейчас не совсем понимаю – есть версии, но в них не уверен. С броневиком проще. На стене в школе у нас был изображен броневик, и Ленин на нем стоял и протягивал руку. Так что с броневиком все понятно было. И, конечно, «Аврора». Правда, Ленин, когда «Аврора» стреляла, был не на ней, а в Смольном. Да: броневик, шалаш, «Аврора», Смольный. Вот наша история.

Только сало-то все-таки тут при чем? Да и далее, после сала, как-то смысл затуманивался. Определенно, Маяковский – сложный поэт.

И тем не менее запомнилось очень легко – просто само влезло в голову.

Пришли родители. Удивились выбору. Проявления самостоятельности в семье ценились. Отец попытался проинтерпретировать поведение Керенского и разъяснить значение некоторых слов. Он мне всегда все объяснял обстоятельно. Я решил, что я кое-что стал улавливать. Были вопросы по форме – что смущало, так это сама «лесенка» Маяковского – я все еще не понимал, для чего так коряво печатают его стихи.

Не знаю, сам ли отец мой до этого додумался или их так учили в школе, но объяснение его было следующим. Он сказал: «Понимаешь, Маяковский выступал на площадях при большом скоплении народа, а звук в воздухе распространяется со скоростью триста шестьдесят метров в секунду, ну я тебе уже про это рассказывал, здесь неизбежна задержка фронта звуковой волны, – иными словами, Маяковский должен был выкрикивать слова по отдельности, чтобы каждое могли услышать на задних рядах, это и отражено в книге, тут просто показано, как это надо читать. Это же ораторские стихи, понимаешь?»

Я понял.

Я понял, что должен читать как оратор.

Жюри из шести человек сидело за тремя сдвинутыми столиками. Добрый дедушка Ленин, окруженный детьми, висел на стене. В состав жюри входили: наша учительница Вера Александровна, школьный библиотекарь, не помню имени-отчества (она всегда заставляла нас пересказывать содержание прочитанных книг, прежде чем выдать новые на руки), студентка-практикантка в квадратных очках, старшая пионервожатая, озадаченная еще и шефством над октябрятами, каковыми мы были, а также двое с виду суровых мужчин, что-то, вероятно, преподающих в старших классах (один из них, догадываюсь, был секретарем парторганизации преподавательского состава, или как она там могла называться).

Конкурсанты выступали с какими-то малышовыми несерьезными стихами, а члены жюри, с одинаковым вниманием всех выслушивая, поощряли каждого прочитавшего словами «очень хорошо» или «молодец, спасибо».

То-то будет, когда я выступлю!

Я чувствовал: у меня нет конкурентов.

По алфавиту мне надлежало читать где-то в середине мероприятия.

Когда пришла моя минута, я занял место перед жюри и объявил, как полагается, свой номер:

– Владимир Маяковский. «Ленин с нами».

После чего набрал воздуха в грудь и закричал:

– Купался!!!

Потом сделал необходимую паузу, чтобы воображаемая публика как бы на городской площади услышала мое «купался» в самых последних рядах, и выкрикнул имя того, кто собственно купался:

– Керенский!!!

И теперь уже – где купался (это была третья ступенька лесенки):

– В своей победе!!!

– Задав!!!

– Революции!!!

– Адвокатский тон!!!

Поглощенность образом поэта-трибуна не помешала мне заметить некоторую странность в поведении членов жюри – я уловил какое-то среди них шевеление.

– Но вот!!! – продолжал я, форсируя голос.

– Пошло по заводу!!! – продолжал я, стараясь призвать членов жюри к вниманию, тогда как шевеление среди них лишь увеличивалось.

– Едет!!!

– Едет!!! – кричал я.

– Кто едет?!!!

– Он!!!!!

Странно, но они слушали меня невнимательно, словно они вспомнили о своих каких-то делах (всех внимательно, а меня – нет). Библиотекарь отвернулась к стене, будто разглядывание Ленина с детьми ее более увлекало, чем то, что я про Ленина сейчас читаю. Иные и вовсе полезли под столы поднимать внезапно упавшие карандаши и другие предметы. Один из суровых мужчин внезапно решил полить цветы на подоконнике – он поспешно поднялся из-за стола и как-то бочком, отвернувшись от меня, словно я и не читал Маяковского, проскользнул к окну, взял лейку и, стоя спиной ко мне, стал поливать кактус. Одна лишь Вера Александровна смотрела на меня, как-то необычно высоко подняв брови (они слегка подергивались), так что я читал, обращаясь именно к ней, словно она одна заменяла всю массу народа на воображаемой площади:

– И в город!!!

– Уже!!!

– Заплывающий салом!!!

Тут и у нее упал карандаш, брови ее еще сильнее задергались, и она, спохватившись, полезла за карандашом под стол.

Мне некогда было отвлекаться на нюансы восприятия моего выступления, но так получалось, что самое главное про броневик, про то, что «была проста машина эта» и про «дыхание ее броневое», я читал в пустоту. Наверное, декламация стихов Маяковского действительно требует особой выразительности в подаче, и я решил утроить свою ораторскую энергию, дабы достучаться до сердец членов жюри.

– И снова!!!

– Ветер!!!

– Свежий и крепкий!!!

– Валы!!!

– Революции!!!

– Поднял в пене!!!

– Литейный!!!

– Залили!!!

– Блузы и кепки!!!

– Ленин с нами!!!

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЛЕНИН!!!!!!

Я замолчал. Никаких «молодец, спасибо» или «очень хорошо» не последовало. Вместо этого прозвучало чьё-то хриплое: «Перерыв», – и члены жюри устремились к выходу.

Возможно, я бы забыл этот эпизод, но спустя годы мне, уже повзрослевшему, напомнили о нем родители. Оказывается, Вера Александровна после родительского собрания интересовалась у них, сам ли я выбрал Маяковского. По секрету она рассказала о сильнейшем впечатлении, произведенным выступлением их сына. Главная забота жюри была, оказывается, не расхохотаться в голос. Я понимаю. Сейчас. Хотя что тут смешного, думаю я сейчас. Мне и тогда казалось и сейчас кажется, что я выступил лучше всех. Ну, если не лучше, так – круче. Ведь круче?

Хотел бы я сейчас посмотреть на себя тогдашнего.

А все, наверное, потому, что я выглядел моложе, чем был – вот почему. Мне уже исполнилось восемь, и до завершения моего первого учебного года оставался всего месяц, а выглядел я на дошкольника, который только еще собирается взяться за ум. Честно признаться, это драма всей моей первой половины жизни – мне всегда давали меньше, чем мне было на самом деле.

Короче, я удивился, что не получил первое место. Своим выступлением я остался доволен. Досады не было, но было все-таки странно, что не оценили взрослого Маяковского. Адекватно поданного, хочется добавить сейчас.

А победителем была объявлена, кажется, Маша Татевосова – не то за пресловутое (на мой тогдашний взгляд) «я поведу тебя в музей», не то за что– нибудь вроде «я маленькая девочка, танцую и пою…» Или нет? Не помню уже. Может быть, и не она. Может быть, Наташа Баранова. Врать не буду.

Помню точно, что первым призом была книга «Сквозь ледяную мглу». Позже я узнал, что и там было про Ленина. Как он чуть не провалился под финский лед, когда уходил в эмиграцию, спасаясь все от того же Керенского. Хотя нет. О чем это я? Откуда Керенский? Керенского тогда еще и близко там не лежало.