Текст книги "Построение квадрата на шестом уроке"

Автор книги: Сергей Носов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Карта советовала воспользоваться пешеходной дорожкой. Стив по ней и пошел – наискось через зеленую зону к Озерной улице. Здесь было темно. Дорожка была выложена плиткой, а по бокам чернели кусты. Что-то замаячило впереди. Стив посторонился. Мимо проехал велосипедист – уж не с прибором ли ночного видения? Стив посмотрел на звезды. Не так давно он перевел на русский свое старое стихотворение, посвященное самоубийству Владимира Маяковского, там есть строки: «…никогда / не корми с ладони / демонов суеты…» Помчись он сломя голову к заветной цели, это будет уже не Стив.

Ключ подошел, замок не обманул, дверь легко поддалась, но Стив ее тут же, тихо ликуя, снова закрыл и повернул ключ в обратную сторону. Дом впускал Стива, но Стив не торопился проникнуть внутрь, он хотел еще немного побыть снаружи.

Про «побыть» он так подумал еще: вот он не курит, но «побыть» это было бы, как если бы он выкурил сигарету.

Словно дом тоже нуждался во времени, чтобы привыкнуть к персоне Стива.

Осмотрелся. Владения Литфонда покоились в темноте – кое-что в виде тусклых полосок и пятен им доставалось от уличного освещения. Эти редкие просветы разрежались тенями от сосен. Окна домов были еще темнее, чем сами дома. В одном что-то поблескивало, будто кто-то развлекался с мобильником. Стив, не отводя взгляда от мерцающего огонька, сделал несколько шагов в сторону и убедился, что это отсвет дальнего фонаря. В другом доме из окна веранды выглядывала странная загогулина, днем Стив не приметил ее. Подойдя ближе, он разглядел жестяную трубу – вероятно, арендатор веранды пользовался печкой-буржуйкой: каменная печь, надо думать, была на половине соседа.

Стив прогуливался по участку, стараясь не отходить далеко от ахматовской будки. Когда он останавливался, воцарялась тишина, и он вдоволь наслаждался ею, но, стоило ему сделать шаг-другой, тишину нарушал треск сосновой шишки, оказавшейся под подошвой ботинка.

Стив заметил, что он старательно обходит островки света, словно прячется от чьих-то глаз.

Рассмотрев контуры будки с разных сторон, Стив вернулся к исходной точке.

Теперь он вошел в дом уверенно и столь же уверенно зажег свет на веранде и в комнате.

Странная вещь: снаружи нехолодно, а в комнате зябко. Гораздо зябче, чем вечером было. Обязательно протоплю, решил Стив.

Но сначала надо было поесть.

Ужин Стива, к счастью, не нуждался в готовке.

Тут же на веранде Стив нарезал дольками плавленый сырок «Дружба» и, смастерив сэндвич с двумя кусками черного хлеба, поглотил это кушанье с превеликим удовольствием. Затем он пощипал квашеную капусту прямо из контейнера. И выпил полбутылки воды. Бублик он решил оставить на потом, к чаю.

Далее Стив зажег свет в коридоре и принялся рассматривать печь. Стена между комнатой и коридором делила печь надвое, так что голландка обогревала сразу оба помещения, причем топилась она со стороны коридора. Доставалось ли тепло Валерию Георгиевичу, соседу Сергея Анатольевича, Стив не знал: дверь к соседу была в торце коридора сразу за печкой. Стив ее не касался.

Ему очень не хотелось пожара. Убедился, что пол покрыт металлическим листом, потрогал кочергу и пошевелил задвижку. Дрова, как и было ему обещано, обнаружились в общей кухне за плитой (там еще стоял древний советский холодильник, отключенный от сети, дверца его была настежь открыта, и в нем ничего не было). Кроме поленьев, за плитой валялись различных размеров лучины и свитки бересты, приготовленной на растопку. В печь влезло четыре полена. Стив, хоть и пошевелил до того задвижку дымохода, выдвинуть ее забыл – дым поначалу пошел в коридор, а в печи береста только тлела. Стив вспомнил о задвижке, выдвинул ее – теперь у него получилось. Тяга была отменной – the draught was excellent. Закрыв на защелку чугунную дверцу, Стив еще постоял и послушал, как шумит за нею огонь.

Затем Стив без особых приключений сходил за водой. Правда, рабочее ведро на цепи долго не хотело окунаться и все норовило поплавать, но и с этой проблемой Стив справился. Стоя у колодца, он любовался тем, как ожил дом, освещенный изнутри электричеством. Еще Стив наблюдал дым из трубы – впрочем, не столько непосредственно дым, сколько погашение звезд почти невидимым дымом.

Колодезной водой Стив наполнил электрический чайник. Включил.

Он постоянно прислушивался к ощущениям. Что-то было такое, растворенное в здешнем воздухе, распространенное по доступной взгляду поверхности предметов и таящееся за их оболочкой, что надо было ему уловить и непременно прочувствовать. Он хотел прочувствовать это, чтобы почувствовать то же.

То же, что и она.

Стив решил подмести пол 1) в комнате, где, как ему казалось, он наследил, и 2) в коридоре, где на полу лежала трухлявая береста. Он поработал веником, собрал сор на совок и вынес на веранду – высыпать в полиэтиленовый мешок, который уготовил для бытового мусора, – да так и замер с совком в руке. Он глядел в совок и видел в нем то, из чего – при счастливейших обстоятельствах ниспослания свыше – «растут стихи, не ведая стыда». Это был самый натуральный – ахматовский – сор, прославленный словом. Аутентичный, без дураков. Стив глядел на труху, на комочки пыли и грязи, как на что-то священное. Сиротством, немотой, недовоплощенностью веяло от этого сора – из него уже ничему не суждено было вырасти.

В конце концов он этот сор, конечно, высыпал в мусорный мешок, но прежде все-таки умудрился усмотреть на совке кое-что совершенно особенное. И он это особенное отделил от прочего мусора. Безопасную булавку, вот что. Вряд ли она имела отношение к Ахматовой, но она имела отношение к Стиву, потому что по-здешнему булавка была – английской. Только в России такую булавку называют английской, и Стив знал это.

Вошел в комнату, положил булавку на стол, сел рядом, задумался. Шутки шутками, но с булавки все и началось, по крайней мере если верить ее биографам. Пятилетним ребенком будто бы она нашла на прогулке булавку – с изображением лиры. «Станешь поэтом», – будто бы сказала ей няня. Стив не помнил, чтобы тема острых предметов получила развитие в творчестве Ахматовой. И в отличие от найденной Стивом булавки та, ахматовская, не была английской. Но ведь и сама Ахматова никогда не была гражданкой Великобритании… Стив сидел неподвижно. Что-то тут относилось к чему-то странным образом как-то. Той заветной булавке из ее детства как-то странно в сознании Стива отвечала английская, эта, только что найденная непосредственно здесь, в гостях у Ахматовой – хоть и не был он зван Ахматовой в гости. Где-то читал, что девочка Аня, найдя булавку с изображением лиры, думала, что эту булавку потерял Пушкин, – Стив был бы и сам рад вообразить, что он обнаружил булавку Ахматовой, но только понимал, что это не так. И все же, и все же…

Он заходил по комнате. Раза три он приближался к печке и трогал ее. Печь не была горячей. Она и теплой-то была на уровне головы и выше. Он подбросил еще два полена: прежние почти прогорели.

Стив заварил чай. Пил чай, ел бублик. Вспомнил про совет задернуть окно. Между стеклами лежали мертвые мухи. Задернул окно. Пил чай, ел бублик напротив окна, задернутого занавеской.

Тревога, в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, овладевала им все больше и больше. Он понял, что ждет чего-то, но не понимал, чего.

В Англии много примет, связанных с булавками, но Стив никогда не интересовался ими. В России тоже наверняка есть булавочные приметы, вряд ли они сильно отличаются от английских. Стив даже не знал, находить булавку – к счастью это или к беде. Он не считал себя суеверным. В принципе, он мог бы увлечься приметами – как антрополог (в широком смысле мы все антропологи). Что-то смутно вспоминалось о погребальных булавках…

Стив подумал, что на всю окрестность он тут единственный живой человек. Вспомнил дачи с темными окнами. А эта, в которой он сейчас, она светится изнутри, как китайский фонарь. Он подумал-подумал и выключил свет.

Дом как будто вздохнул.

Он лег на кровать поверх покрывала. Эта кровать была полукровать-полудиван-полутахта – в сумме что-то парадоксально полуторное и притом никакое. Он снова вспомнил мемуарное свидетельство о спальном месте в «зеленой будке»: тогда был обыкновенный матрац, установленный на кирпичах. А не это – что-то позднее, не аутентичное. Стив никогда бы не лег, если было бы аутентичное.

Звукам – слабым шорохам, слабым потрескиваниям, – чтобы оживиться, наверное, требовалась темнота. При свете он ничего не слышал такого.

Слушал – лежал.

Теплело, он расстегнулся.

Не выдержал и, продолжая лежать на спине, вошел в интернет – фиолетовые блики метнулись на стену и потолок.

Гуглил «Ахматову» с «булавкой» и «лирой». Игнорировал несущественное. Вышел скоро на первоисточник – в литературоведческой статье приводилась цитата из неведомой ему девятнадцатой записной книжки:

«…а наверху в Царском Саду я нашла булавку в виде лиры. Бонна сказала мне: “Это значит, ты будешь поэтом”, но самое главное случилось не в Киеве, а в Гунгербурге, когда мы жили на даче Краббу, – я нашла царь-гриб».

Запись явно предназначалась не для Стива. Он не знал, где это – Гунгербург и кто это – Краббу. До сих пор он был убежден, что булавку нашли в Царском Селе (читал у кого-то). А тут Царский Сад, это Киев. И что за зверь – царь-гриб, продолжающий царскую тему? Зачем Ахматова подчеркнула: «я нашла царь-гриб»? В чем смысл этой находки? Почему царь-гриб в Гунгербурге важнее булавки в Царском Саду? Раньше эта запись ему на глаза не попадалась. Другие – да (многое печаталось), но не эта. Знал ее в пересказе. Он, конечно, имел представление о туринском издании всех записных книжек Ахматовой (более семисот страниц), но, не владея экземпляром книги, никогда не испытывал сильных страстей по этому необъятному скопищу бесчисленных записей исключительно для себя. Стив ощутил неловкость: он подглядывал за чужим, его уму не подвластным. Было бы где, но только не здесь. Что-то было воровское в том, что Стив позволял этим буковкам на экране прочитываться тут в темноте. При других обстоятельствах он бы, конечно, погуглил и Гунгербург, и дачу Краббу. Но только не тут, не на даче Ахматовой. Он как будто обжегся об эту непонятную запись – и вышел из Гугла, и выключил интернет.

Зря там побывал – негоже в этом доме и в эту ночь пользоваться интернетом. Словно в гости пришел и подглядывал в замочную скважину за хозяйкой.

Экран погас, но в глазах Стива все еще тускнел мнимым прямоугольником. Показалось, что стало темнее, чем прежде, и как будто резче все теперь запотрескивало.

Звуки исходили из-под обоев, от шкафа. Даже стол у окна словно щелкнул суставом.

Стив поднялся и сел на постели.

Природа звуков была понятна. Мир вещей так отвечал на прогревание воздуха.

И все же от этих вполне объяснимых шорохов, от этих вполне объяснимых похрустываний становилось не по себе.

Но не ощущений ли, подобных этой смутной тревоге, чаял Стив, соглашаясь тут ночевать?

Не сама тревога тревожила Стива, но то, что не знал Стив, как с ней поступить.

Идеально было бы написать стихотворение.

Верлибр.

Ничего еще не было – ни строчки, одна тревога, но мгновенно представилась запись в конце: «Комарово. Будка». И дата.

«Сор звуков», – подумал Стив, напрягая слух. Из этого сора не вырастала музыка – слух Стива не настроился на волшебство.

Распознать бы в этом звуковом мусоре четкое что-нибудь – вроде английской булавки.

Стив подошел к печке, потрогал и руку отдернул: горячей была.

Дверь в коридор сама собою тихо открылась.

Стив закрыл дверь.

Она снова тихо открылась.

Он закрыл дверь.

Тихо открылась.

В коридоре было так же тепло, как в комнате. Дверь в тепле отказывалась закрываться. «Пусть», – решил Стив.

Вспомнил: «Здесь всё меня переживет…» Сейчас, в темном коридоре, ему причудилось в глаголе «переживет» еще что-то помимо очевидного смысла. «Переживет» – в ударной позиции (конец строки) – очень сильный глагол. Сильнее, чем will outlive. Блеклое свечение источалось из-под верхнего края печной дверцы, и Стив подумал, что глагол «переживет» – непостижимый и страшный. «Меня переживет» – это не просто «будет жить после меня». Это еще «со мной сотворит» что-то, чему-то «меня» подвергнет. «Меня переживет» предполагает действие надо мной. Переживет кого? Меня.

«Неужели этого никто не чувствует?» – думал Стив, открывая дверцу. Может ли он понимать русский лучше русских?

Здесь – может.

Кочергой мешал угли (аутентичная кочерга) – были красные, яркие, но зримый жар над ними уже не казался огнем. «Бледный огонь», – подумал Стив. Pale Fire. Задвинул задвижку.

И в темноте комнаты строка не отпускала его: «Здесь всё меня переживет…» Это ведь об этом «здесь». И теперь он, Стив Роут, именно «здесь», ох, да какое тут «здесь»! – он в самом эпицентре этого «здесь»!

«Здесь», за столом.

Он снова отдернул занавески – от кого закрываться, если все равно выключен свет? (А в самом деле, кто тут будет заглядывать в окна? – Стив решил, что выключил свет для остроты ощущений и только.)

«Всё, даже ветхие скворешни…»

Вот отчего было не по себе – от этого «всё». Потому что ахматовское «всё» теперь принадлежало персонально ему. Он «здесь» – и вот оно «всё». «Всё», ее «пережившее», сейчас его достояние.

И все же в этом «всё» не всё было ахматовским. Он «здесь», но «ветхих скворешен» уже нет, он их сам не застал – «пережил», но как бы заочно. Значит все-таки «всё», но не «всё».

В эти секунды он сам себе показался воришкой, вслепую обобравшим человека и теперь в уединении выясняющим, чего стал владельцем. Этот нехороший образ он тут же в себе убил. Он хотел уйти от метафоры обладания.

Нет «ветхих скворешен», зато есть, скажем, не предусмотренный тогда рукомойник теперешнего жильца или его же топор на веранде. А вот сам Стив, он тоже есть, и чем он хуже рукомойника, или шкафа, или уже пропавших «скворешен»? Чем он хуже сосен, уже выросших после нее? Он сидит в темноте перед окном – вместо нее, присутствует «здесь» – вместо нее, он чувствует почти физически себя причастным к тому, что она назвала словом «всё». Да, перед этим окном – разве он сам не принадлежит обновленному «всё»? Он позже родился, он молодой, он не совпал с нею по времени, по полноте восприятия мира, но, если он «здесь», он тоже часть этого обновленного «всё». «Всё» обновляется. Может быть, он конкретно обновил собой «ветхие скворешни» – он «здесь» вместо них, он их заменил. Он – заменитель. Значит «меня переживет» относится к нему тоже – он тоже «переживет». Он и «пережил», но – заочно, заочно!..

Стив чувствовал, что с ним что-то происходит, но он боялся отвлечься от мысли: она ему казалось туманной и ясной одновременно. Еще немного, и он охватит разумом «всё».

«Всё» – это то, что отчуждается от человека после его прекращения.

Смерть – это активная экспроприация мира. Это когда у тебя теперь нет ничего. «Всё» – не твое. «Всё» – теперь не твое достояние. Кстати, вот почему «Пушкин – наше всё»: потому что он умер.

Вспомнил о Бродском. Невероятно: он, двадцатитрехлетний, тоже сидел в этой комнате, перед этим окном. Здесь он, наверное, и ошеломил Ахматову «Большой элегией Джону Донну». А ведь там тоже про «всё». То есть про смерть. «Уснуло всё» – и это рефреном.

У Ахматовой – «ветхие скворешни», приморский ветер и месяц на небе, а у Бродского – необъятный перечень вещей, явлений, сил… «Здесь всё меня переживет, – вновь и вновь повторялось в мозгу Стива. – Всё, даже ветхие скворешни, / И этот воздух, воздух вешний, / Морской свершивший перелет…» Но тут же что-то цеплялось в голове за одно из нескольких «уснуло всё», и вспоминалось наугад: «Уснуло всё. Бутыль, стакан, тазы…» – «Уснуло всё. Окно. И снег в окне…» – «Уснуло всё. Спят реки, горы, лес…» Стив понимал, что «Большая элегия» – это ответ Анне Ахматовой и что этого не знают литературоведы. Ему казалось, что он близок к разгадке какой-то тайны, которую можно лишь здесь разгадать, в этой комнате, перед этим окном, но что-то происходило со Стивом, и он испугался, что все забудет. Страшно заболела голова. Он ощутил себя частицей мировой несправедливости. Он – английская булавка, завалявшаяся в пыли. Он частица мира, утраченного другими. Отобранного у других.

Дальше мысль не работала. Стало еще темнее. В сознании блеснула иголка из «Большой элегии» – образ голоса души умирающего Джона Донна. Не хватало воздуха. Он исчезал.

И тогда был ему удар по затылку.

Подзатыльник, если по-русски.

– Быстро! Окно!

Он вцепился двумя пальцами в крючок и потянул на себя. Был крючок приделан к подоконнику и вдет в ушко на раме окна.

– Вверх тяни! Не на себя!

Вверх потянул – крючок отскочил. Он надавил на раму – окно открылось.

Перегнулся через подоконник и ловил воздух ртом, словно ел темноту.

Она сказала недовольным голосом:

– Даже я знаю, что нельзя закрывать дымоход, пока не прогорят угли.

Он не удивился ни ее голосу, ни тому, что в комнате стало как будто светлее. Она сидела по ту сторону стола, положив руку на скатерть. Но все стало размытым каким-то, неочерченным. Он плохо различал черты ее лица, но и по тому, что различал, узнавал ее. И не удивлялся нисколько.

– Легче?

Похоже, что легче. Но голова болела, и в ушах стоял звон, будто с обеих сторон ударили ладонями по ушам.

– Не представляешь, сколько народу здесь угорело.

Вряд ли под словом «здесь» она имела в виду свой дом. Стив наверняка был единственным, кто угорел в «зеленой будке».

Он вспомнил, как угорел молодой Герцен, когда попал под арест. То ли комната была, то ли монастырская келья. Стив несколько раз перечитывал это место, но так и не понял, что же произошло. Жандарм его отпаивал квасом. Квасом с хреном. Или опаивал?

– Отпаивал, – сказала Ахматова. – Кваса у меня нет с хреном, а что посолидней должно быть. Открой шкаф и возьми.

Стив не заметил своих шагов по комнате – он сразу нашел себя рядом со шкафом. Открыл. Внутри было пусто. Не было даже перекладины для вешалок. И только внизу, в левом углу, стояла бутылка водки. Небольшая. Стив вспомнил, что такие раньше называли «маленькая» (malen’kaya).

– Поставь на стол, сходи на веранду, возьми две кружки. Человеческих рюмок у них нет, конечно.

Стив хотел сказать, что не пьет, но вовремя вспомнил, что это будет неправдой: он сегодня уже выпил немного. И опять он не понял, как это у него получилось – пойти на веранду, взять кружки. Вот они уже на столе, а он пытается открыть «маленькую».

– Руки, что ли, дрожат?

– С непривычки, – сказал Стив и не узнал своего голоса (зато ее голос был ее голосом – низким, богатым, хорошо известным по записям).

Он нащупал английскую булавку на скатерти и попробовал воспользоваться ею как открывашкой. Сразу же отказался от затеи. Сказал:

– Тупиково.

Наконец получилось.

– Мне чуть-чуть, а себе побольше.

Стив так и сделал.

– Пейте, милостивый государь, – сказала Ахматова. – Вам впрок пойдет. Ну давай же, давай.

Стив чуть не сказал «за здоровье» – он вовремя прикусил язык и почувствовал, как холодеет спина от предотвращенной бестактности.

Выпил не одним глотком – двумя, закашлялся.

Он читал у разных авторов: Анна Андреевна всегда гостям выставляла «маленькую».

Сама она не пошевельнулась даже, чтобы взять кружку. Кружка так и осталась стоять на столе.

– Ну как? Лучше теперь?

– Я тут и так хожу как пьяный, – сказал Стив. – От одного воздуха пьянею. Сосны, кислород.

– В шестьдесят пятом тоже много грибов было. Я в лес ходила. Некоторые меня упрекали за это.

– Я читал.

– У кого?

– Не помню.

Правда, не помнил. Голова была словно ватой набита. Кстати, может быть, в каком-нибудь пересказе какой-нибудь книжки ее записной. Как тогда ответить по-честному? «У вас прочитал, Анна Андреевна, в записях для себя, это теперь общественное достояние…» Жуть. Просто жуть… Вот, однако же, способен Стив сейчас на эмоцию, почему же он удивиться не может? Стиву не нравилось, что он не удивляется. Потому, наверное, что он еще не отошел, не опомнился. Подумалось о Светлане Крючковой. Так же сидела здесь, когда играла Ахматову. Подсказки, говорит, слышала. Теперь он знал, как должна выглядеть Светлана Крючкова, которую он никогда не видел. Даже мелькнула неправдоподобная мысль, что перед ним и есть Светлана Крючкова, но думать дальше в этом кощунственном направлении Стив себе не позволил.

Глагол «пережить» снова овладел рассеянным вниманием Стива. Теперь «переживет» ему мнилось глаголом прошедшего времени. Мерцало в уме еще какое-то слово, вспомнить не мог, Стиву казалось, оно имеет лично к нему отношение. «Пережиток», – вспомнил Стив. Он не был уверен, что правильно понимает значение слова, но это слово о нем: Стив и есть пережиток. Он уже был сегодня подкидышем. Подкидыш и пережиток.

– Так и будем сидеть? – спросила Ахматова и показала глазами на «маленькую». – Нет, нет. У меня налито. Себе.

Стив плеснул себе.

– Давай, не стесняйся.

Выпил.

Он видел, что Ахматовой нравится, что он и за нее тоже. Он не говорил: «За вас», он и так пил за нее.

Оказалось, что вместе с кружками он принес еще с веранды хлеб – два кусочка. Одним закусывал. Ахматова одобрительно следила за ним. Он не знал, как быть с другим кусочком. Он протянул другой в направлении кружки Ахматовой и вопросительно взглянул на Анну Андреевну. Ахматова молчала. Тогда он взял на себя смелость положить кусочек хлеба на ее кружку с водкой. Что-то такое он видел в кино.

Ахматова молчала, и Стив упрекнул себя за то, что не поступил так раньше.

– Извини, что касаюсь этой темы, друг мой, но, по-моему, ты поступаешь с Линдой по-свински. Если уж рвать отношения, значит рвать. Но нельзя человеку внушать слепые надежды. Или все дело в ее отце? Чувствуешь от него зависимость? Но тогда, друг мой, это вдвойне гадко.

– Анна Андреевна, – пролепетал ошарашенный Стив, – отец Линды тут ни при чем, честное слово.

– Может, тебе неприятно слышать это, друг мой, но я хочу, чтобы тебе было известно, что я думаю про твою Милли. Твоя Милли круглая дура, я сильнее скажу – стоеросовая. Кукла. Пустышка. И ты сам это прекрасно понимаешь. Ладно бы она просто смазливой глупышечкой была, но ведь она еще и на подлость способна. Может быть, ты не знаешь, как она поступила со своей же сестрой? Или если ноги длинные, то все можно прощать? Мне страшно за тебя. Не пей из копытца, козленочком станешь.

– Анна Андреевна…

– Катя, конечно, девушка с приветом, однако из этого не следует, что ей не надо было сегодня позвонить хотя бы. Ты даже ни разу не вспомнил о ней. Только не говори, что она к тебе сама приставала. Ну хорошо, хорошо, в Англию ты ее все равно не возьмешь. И правильно. Стихи она пишет плохие.

– Катя хорошая, – сказал Стив.

– А Арина?

– А при чем тут Арина?

– Хоть бы кто-нибудь из вас объяснил ей, что нельзя рифмовать «утро» и «перламутра». Сто лет назад уже нельзя было. Ладно, делайте что хотите. Мне-то какое дело, действительно. Я, собственно, о Линде… Грустно это все, грустно. Разлюбил, так не притязай больше!.. Нет, он, видите ли, стесняется родинки на ее щеке. Да если бы не ты, она бы не пошла под скальпель.

– Там не скальпель, Анна Андреевна, там другое. Просто у меня есть знакомый косметолог, очень хороший… Вы, может быть, не знаете, операция пошла ей на пользу.

– Ну конечно, ты много знаешь!.. Раньше нас любили такими, какие мы есть…

– И теперь то же самое, Анна Андреевна!

– Пожелать смерти близкому человеку. Да ведь это ж чудовищно, просто чудовищно.

– Не было такого, – сказал Стив.

– Не было? А на пляже в Египте?

– Анна Андреевна! Все было не так. Линда заплыла далеко, я ждал ее на берегу. У меня мелькнуло в голове, вдруг она утонет, вдруг на нее нападет акула. Что делать тогда? Только мелькнуло. Я не пожелал ей смерти. Честное слово, Анна Андреевна.

– Это будешь не мне рассказывать.

– А кому?

Она не ответила.

Стив налил еще себе и нервно выпил.

– И еще попрошу вас, молодой человек, – она перешла с ним на «вы», – пожалуйста, перестаньте распространять слухи, что «будка» и «будущее» однокоренные слова.

– Это было давно, Анна Андреевна.

– Не очень давно. Не далее как в прошлом году на конференции по известному поводу вы читали свои переводы, а заодно высказали предположение, что Ахматова комаровскую дачу нарекла «будкой» в честь глагола «будет»…

– Я объясню, как было. Мне тогда показалось, что вы слово «будка» могли бы интерпретировать в стиле Хлебникова, как неологизм, восходящий к слову «будет». Помните, «будетляне» у Хлебникова? Мне показалось, что, произнося «будка», вы должны были вспоминать «будетлян». То есть из глагола «будет» вы как бы производили существительное с уменьшительным суффиксом. «Будка» – это как бы приватный фрагмент будущего, может быть, даже квант будущего, но очень личного, не связанного с большим временем. Если переосмыслить вашу метафору «бег времени», это не «бег», а «шаг». Просто «шажок». «Шажок» в предстоящем. Вот, скажем, сейчас – здесь и сейчас. «Будка» – это микрособытие, понимаете? Так мне тогда представлялось. Теперь я не держусь за эту идею. Она мне давно уже показалась сомнительной.

– Сомнительной? И это вы говорите мне? Не сомнительная, а бредовая!

– Согласен, – охотно покорился Стив.

Помолчали.

– Анна Андреевна, может быть, это лишнее, но я должен сказать вам: я чрезвычайно высоко ценю ваше творчество и просто люблю вас как человека. Это единственная причина, по которой я здесь.

– Знаю, знаю, – пробормотала Ахматова и вдруг повеселела. – Что же получается? Прошлое – это, что ли, прошловка, да?.. Нет, прошивка!.. А настоящее? – Она глухо засмеялась. – Что ли, настойка, да?

Стив тоже засмеялся – принужденно. Странно было, что разговор только о нем. А столько можно было вопросов задать!..

– Прошивка, настойка, будка, – похохатывала Ахматова.

– Анна Андреевна, а вы сейчас пишете?

Смех ее медленно затухал. «Не надо было», – подумал Стив.

Замолчала. Стив слышал ее тяжелое дыхание.

– Только в стол, – тихо сказала Ахматова, настолько тихо, что Стив мог и ослышаться, и добавила еще тише (да так ли сказала?): – Цензура была, а тут еще круче.

Вспомнил! Не рассказать ли ей о цензуре веселое? Как он сам нашел цензурное вмешательство в советское издание «Робинзона Крузо». Он один знает секрет «Робинзона Крузо», вышедшего в Ленинграде в 1955 году, – в область его интересов эта книга попала совершенно случайно. Чем же данное издание отличается от всех английских? А вот чем. О том, что Робинзон делал стул, там сообщается в записи от 12 ноября, тогда как в оригинале он мастерил стул – 7-го. Так в дневнике Робинзона. Еще бы! 7 ноября – священный день, Анна Андреевна знает. А тут стул какой-то. Смешно же, нет? Очень смешно. Стив гордился собой, это он сам обнаружил. Но рассказать Ахматовой не решился. О цензуре Ахматова понимала больше него.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем она заговорила снова:

– Молодежь уроки не учит. Когда же ты окно закрыл? Окно закрыл, а дымоход не стал открывать? Угли-то, поди, не прогорели. Второй раз угораешь.

Он тоже не заметил, когда закрыл окно. А сразу и закрыл, наверное.

– Всё в порядке, Анна Андреевна. Мне хорошо. Второй раз не получится.

– Ну, тогда я не знаю, что с тобой делать.

«Надоел, значит», – догадался Стив. Обидно. Так и не поговорили. Хотел спросить о Бродском, правда ли, что он читал в этой комнате ей «Большую элегию Джону Донну», и помнит ли Анна Андреевна, что в числе отчужденного от уснувшего Джона Донна упомянуты там сосны, а главное «пустые скворешни» – не «скворечники» (birdhouses, nesting boxes, starling houses), а «скворешни» (непереводимо!) – совсем как у нее, только не «ветхие», а «пустые». Но правильное слово «скворечник» соотнеслось в мозгу Стива со словом «синичник», и он сосредоточился на «синичнике», вспомнил, что это не жилище синицы, а что-то другое, дикорастущее, из его прошлой жизни. Забыв о скворечниках, Стив увидел коряги, редкие синие ягоды, мох, муравьев.

– Кыш, кыш!

– Куда? – Он очнулся.

– В лес! За грибами! За лисичками! Корзина на веранде, фонарик на полке у двери. К Черному озеру, за Черный ручей, там много грибов. Где кладбище знаешь? Ну так быстро, давай же, давай!..

Стив метался в темноте непонятно где – какие– то углы, стены, ступеньки…

– Шоссе повернет, а ты прямо – и за шлагбаум, и в лес. Потом левее наискосок. Ноги сами приведут. Видел лисички? Увидишь – узнаешь. В них китайское что-то. Вдоль тропинок смотри. Помногу растут. Ну, давай же, быстрее, поторопись. Кыш, кыш! И чтобы без лисичек не возвращаться!

Последние слова звенели у него в голове, когда ноги пытались удержать его на асфальте улицы Осипенко. Стива шатало, мотало из стороны в сторону, а он торопился вперед с фонариком и корзиной.

Озерная улица освещалась лампами с высоты бетонных столбов – света хватало, даже когда улица стала просто дорогой, но Стив не выключал все равно фонарик. Ему навстречу по обе стороны неслись темные сумасшедшие высоченные сосны, но как-то пунктирно у них получалось – то-все сборище действительно стремило бег свой, то становилось на время незримым, чтобы снова зримо навстречу рвануть уже в обновленном составе. Стиву даже показалось, что на нем сапоги-скороходы и что по четным широченным шагам он зряч и внимателен, а по нечетным – слеп и беспамятен. Только спешил Стив не потому, что спешил, а потому, что на бегу чувствовал себя устойчивее.

Появилось кладбище – Стив сбавил темп.

Он даже не запыхался.

Озерная резко поворачивала налево – к Щучьему озеру, но Стив не забыл, что надо прямо идти.

Прямо идти был шлагбаум и непроглядная лесная дорога, и темень – не видно ни зги (it is pitch-dack). Фонарик был тут определенно полезным. The flashlight was definitely useful here.

Ноги повели Стива за шлагбаум вперед по дороге в лес и остановили перед загородившим путь препятствием. То был человек. Живой. Вероятно, живой.

Он стоял посреди дороги и не позволял себя обойти.

– Хватит светить в лицо!

Стив отвел фонарик. Был человек узнан.

– Где тюбетейка? – спросил Стив.

– Посвети на себя и не задавай глупых вопросов.

Посветил на себя.

Без-тюбетейки сказал:

– Владычица морей!.. Какая встреча!

– Что ты делаешь тут? – спросил Стив строго.

– Стою и не пропускаю.

– Меня?

– Всех. И тебя тоже. Других пока не было никого.

– Я иду за волчками.

– Там нет волчков.

– Почему я должен верить тебе? – спросил Стив. – В лесу очень много волчков.

Без-тюбетейки сказал:

– Я потерял машину.

– Это запой, – сказал ему Стив.

– На себя посмотри, приятель! Ты в курсе, что у тебя корзина в руке?

– Я угорел.

– А для чего?

– Не знаю, но я теперь угорелый.

– Держись, приятель! Главное – не расслабляться. Ты не одинок, всегда помни об этом. Я потерял всё. Машину, тюбетейку, жену. Молодость, надежды, солнце. Ты уверен, что сейчас ночь?