Текст книги "Построение квадрата на шестом уроке"

Автор книги: Сергей Носов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Для того он у нас и поставлен. Нами он наказуем. Все легче. Кто плюнет, кто грязью метнет, кто масляной краской запачкает. На худой конец, кулаком погрозит, все легче.

Докторское

Пришел из-за сердца, – ворчала, что не могу выразить словами свое состояние. «Вы писатель или нет?» – «Что еще?» – «Ничего». Потом (листая мед. карту): «Да у вас же панкреатит! Вам же два года назад диагноз поставили! Вы что, не знали?» Знал, но забыл.

Утром был у инфекциониста. «Расслабьте живот, думайте о хорошем, думайте о своих сочинениях!»

Деревня: зимнее

Ташка первый раз ехала в купе, Митька – второй. Кроссворды отгадывали на тему «Древний Египет». Вчера вечером – по дороге на вокзал – не сумели купить хлеб; сегодня в Новосокольниках купили черствую булку, стало быть, прошлогоднюю; пекарни в этом году еще не работали.

Идрицкий водитель Казимир Францевич объясняет, что имя надо подбирать к отчеству; он увлечен этимологией. «Сергей по-английски “серый, выходи!”» Я не спрашиваю, почему «выходи» и что за «серый». Может быть, волк. Мы едем через лес.

Потом четыре километра пешим ходом по снегу.

Дед выходил встречать с саночками из деревни.

Мама сварила борщ.

Митька будет спать на печке.

Соседи приедут только весной; пока их нет, разрешено пользоваться колодцем.

Ночью: –32. Днем около –25. Нужник на таком морозе напоминает пыточную.

На гнезде аиста большая снежная шапка.

Тишина. Только утром дятел стучал возле бани, да еще тюкает едва слышно за забором соседским вертушка.

Можно пройти всю деревню туда и обратно и не встретить ни одного человека.

В доме Григ. Конст-ча, откуда можно звонить, на стене фотографии кандидатов на последних выборах – кто с календарика смотрит, кто с листовки. Чтобы добраться до телефона, надо преодолеть препятствие в виде собаки Дунай, стерегущей крыльцо. Сегодня «хлебный день».

Магазин на колесах. Его ждут на росстани по два, по три часа. Приехал-таки, только не привезли почти ничего: «закладывала не та продавщица». Водитель жалуется на непроходимость дороги, намекает на необходимость доплаты.

В другой деревне живет Наркоман. Кличка у него такая, но и по жизни он – тоже. Ему за пятьдесят, денег нет. Мать ему иногда дает, как они говорят, «на лекарство», но водки не покупает. Она живет в другой деревне. Когда продукты привозят сюда, покупает их здесь – чтобы сын поел, и это на обратном пути передают ему там. А он у той же продавщицы (или водителя) меняет эти продукты на водку.

Ташка и я спали еще, а дед и Митька ушли на рыбалку. Был туман. Бабушка забеспокоилась, вчера говорили, что под снегом на озере надо льдом вода разлилась, – мы еще спорили о физике явления. Бабушка понесла Митьке сухие носки. Где-то действительно провалилась в воду, забрела в снег по пояс, увидела сквозь туман будто бы лыжника на озере: «Помогите, помогите!» Конечно, ее не слышал никто. Домой мокрая пришла, взбудораженная.

Я пошел на озеро, тумана уже не было. Дедушка и Митька ловили окушков, о приключениях бабушки ничего не знали. И я половил. На уху.

– Это тебе ангел привиделся. Здесь если ангел появится, то, конечно, на лыжах. А как же иначе?

Иных лыжников быть не могло.

Слепили снежных баб – вернее, бабу и деда. У деда на голове, как полагается, ведро; у бабы – умывальник. Бабушка обоим повязала по шарфу.

Ташка ходила за перелесок слушать тетерева – в ботинках по снегу. Митька весь день занят горкой; вечером заливали. Отец, когда бредет сквозь снега, похож на медведя – бородат, лохмат, в трепаном ватнике. Мама пекла пироги, ворча на отца за то, что печь не протоплена; боялась, что не пропекутся.

Снег в красную крапинку возле чурбана – кровь петуха.

Колядовальщики пришли – мальчик и девочка – у обоих раскрашены лица. Колядовали своеобразно: достали бумажку и прочитали по ней частушки, к Рождеству, разумеется, отношения не имеющие. Одна частушка была про «ученую» и «заключенного» – то ли замуж пойти, то ли не пойти, не понял; потом узнал, что отец девочки отбывает срок за человека убийство.

Разожгли костер – за снежной стеной около елки – на полпути к бане. Митька взрывал петарды. Лазерной указкой доставал до облаков.

Дома глинтвейн, пироги (которые все-таки пропеклись). У нас в гостях соседка Александра Васильевна. Ташка тоже глинтвейна попробовала. Свечи зажгли.

Несси убежала от Фермера, примчалась к нам, волоча за собой цепь. Заскулила под дверью. Александра Васильевна: «Это она колядует». Жадно слопала хлеб; мама вынесла кашу в миске. Хозяева появятся только весной, дом заколочен; живет у Фермера, на цепи.

Поздно ночью появились звезды.

Хлеб: привезут – не привезут. Дважды собирались на росстани. Быстро темнеет.

«Бягу, бягу, бягу…» – повторяла с палочкой старушка, которой я осветил дорогу фонариком, – и бежала действительно. Потом из темноты, от калитки, желала нам с Митькой здоровья.

Ташкин сон навороченный, – среди прочего: говорящая книга, которая вела себя подобно человеку, бегала, прыгала и, главное, призывала на восстание против некой королевы. Мне ничего не снится.

О забываемом

Моя доморощенная теория, почему ускоряется с возрастом время. – Все дело в ухудшении памяти. Раньше запоминался, допустим, каждый второй «миг бытия», а теперь каждый третий, пятый, седьмой. А то, что не помнится, того как бы не было.

После Фассбиндера

Что касается экранизаций вообще. – Я очень хорошо представляю, как Борис Виан умер в темноте от сердечного приступа, в зрительном зале, когда ему показывали фильм по его собственному роману. Понимаю, почему у драматургов встают волосы дыбом, когда сидят на своих же премьерах. У Набокова леденела спина, когда он смотрел кубриковскую «Лолиту». Никакая экранизация его романа ему понравиться в принципе не могла. Что бы ни говорили на конференциях, посвященных сравнительному анализу, «Отчаяние» Фассбиндера, как любую другую экранизацию, надо смотреть, отрешившись от первоисточника. Роман Набокова надо читать, не думая, что есть еще и Фассбиндер. Есть Фассбиндер – нет Набокова. Есть Набоков – нет Фассбиндера. Как сказал по другому поводу другой Владимир Владимирович, стихотворец, которого этот Владимир Владимирович терпеть не мог, «и знал только бог седобородый, что это животные разной породы». Кино и литература – это животные разной породы. Они хороши сами по себе, но их не следует помещать в одну клетку.

О возрасте

Есть способ почувствовать себя молодым. Надо сходить на писательское собрание.

Август ноль второго

Во сне ездил на велосипеде по городу, через проходные дворы; была гроза, видел небо необыкновенного цвета.

Проходные дворы – это потому что полюбил последнее время бродить по разным закоулкам, а велосипед – из вчерашнего разговора об убийстве Урицкого; застрелив Урицкого, Кенигиссер пытался скрыться на велосипеде.

А разговор об убийстве Урицкого зашел вчера с Веткой, потому что она рассказала мне, как устанавливали мемориальную доску на месте убийства Маневича – на улице Рубинштейна.

А мы шли по Московскому, от Сенной, и разговор о доске Маневичу зашел потому, что, дурачась, я принялся кланяться мемориальным доскам, повешенным на ЛИИЖТе. Ученым там, Ленину тоже. Каждой доске – поклон.

«Что же ты уровню наводнения не поклонился?»

«Это не человек».

И, переходя Обуховский мост, мы говорили о том невозможном наводнении, поразившем города Европы (а если б такое было у нас? – Ветка: «Трудно представить»), и я вспомнил нашу дежурную болтовню с Ф. на тему «август – месяц катастроф» (взрывы домов, «Курск», смерч в Новороссийске). А когда пришли домой, узнали из новостей о падении вертолета. Уцелевшие солдаты выпрыгивали на землю и бежали по минному полю.

Послезавтра будет траур (объявили сегодня).

Моя жена работает в газете

Звонил ей Розенбаум в редакцию, возмущался клеветнической публикацией. Но перепутал: не в ту газету позвонил. Где-то напечатали, что любовница Розенбаума бьет его кием. А у него нет любовницы, и, соответственно, бить кием любовница не может. (А есть ли кий?) Жена моя объяснила, что он ошибся, – он извинился. «Что вы, что вы, – сказала, – мы вас так любим». Он ответил: «Я знаю».

Потом, пересказывая этот разговор, засомневалась, он ли. По голосу бы и не узнала.

А вот вам (нам) и сюжет. Некто имеет хобби – выискивать в таблоидах скандальные публикации, касающиеся знаменитостей; он звонит в редакции, представляясь героем заметки, изображает из себя оскорбленного и требует опровержений. То он Киркоров, то Розенбаум, то замминистра культуры. Часто – для смеха – «ошибается» газетой. Нравится ему гневаться и выслушивать нелепые оправдания. А когда попадет куда надо, угрожает судом. Оспаривает обычно не все целиком, а какую-нибудь деталь. Поэтому и опровержения, если появятся, будут абсурдными. Таким образом он самореализуется – как художник.

Испытание турбин

Разбираю старые заметки (на «бумажных носителях»). Встречаются удивительные, а обстоятельств записи вспомнить не могу. Вот, например:

«Рассказал, как бросали куриц в турбину. Один раз бросили замороженную, и пришел турбине кердык».

Кто это мне рассказал? Когда? Что-то из области авиастроения?.. Про что это?

Ток-шоу

Проснулся перед включенным телевизором. Мои уже спали. Показывали ток-шоу, с Нагиевым. Толстая, старая, дремучая бабища, держащая белый веер, хвасталась молодым супругом, он сидел рядом с ней и говорил, что брак у них по расчету – за каждый месяц жизни с ней он получает квадратный метр жилплощади. Тут же присутствовала якобы ее дочь, она кричала: мама, с кем ты связалась, ты слышишь, он даже ничего не скрывает! Тут они стали обсуждать взаимоотношения его и ее, знает ли он, что она любит больше всего на свете, он сказал, что больше всего на свете она любит макароны, – о да, я люблю макароны, созналась бабища, я хочу, чтобы их было много, хочу в них купаться. Нагиев сказал, что у них все предусмотрено, вот сюрприз. Двое внесли в студию ванну с макаронами. Бабища завизжала от восторга и под возгласы дочки «мама, ты просто дура» стала раздеваться. Оставшись в черной комбинации, она потопала к ванне, перешагнула через край и села в макароны, это было встречено дикими аплодисментами публики. Пока она плескалась в макаронах и пела: «Я очень люблю макароны, я очень люблю макароны!», ее молодой партнер торопливо раздевался до пояса. Он тоже полез в ту же ванну, в брюках. Нагиев призывал и дочку последовать их примеру, но та заорала: нет, нет, ни за что! Те же двое окатывали друг друга макаронами, на голове у героини лежали макароны. Визг, восторг, конец передачи. Мне хотелось протереть глаза. Я был трезв (уже), и это не было плодом моего воображения.

Плохая погода

Звонит Коля Федоров: «Смотри, проспишь Божье Царство (так бабушка его говорила). Спишь, спишь, а тут Цветкова убили». Кто такой Цветков? Губернатор Магадана, оказывается. Его застрелили на Новом Арбате, в центре Москвы. Золото, рыба, нефть. Первое убийство губернатора, до сих пор не поднимались выше вице-.

Улица. Двое навстречу – поравнялись – расходимся. Услышал, как один вяло спрашивал у другого: «Не знаешь, снайпера не поймали?» – Это о маньяке-снайпере в пригородах Вашингтона (недавно застрелил, кажется, десятого). Обсуждается на наших улицах. Их маньяк!

(А почему бы не обсуждать, если они даже специально спутник запустили, чтобы отслеживать все перемещения в округе Вашингтон?)

В Публичке нельзя получить «Красное колесо», ни одного тома. «Перевозится в другое здание».

Зачитался библиографией Солженицына.

Пасмурный день был. К ночи снег пошел, мокрый.

Пожелание

Сон тяжелый, мрачный, с каким-то как бы преступлением, что ли, и я причастен к этому делу, сам же я пьян во сне. Запомнилась лишь последняя фраза – некто мне говорит: «Желаю, чтобы ты это забыл, когда проснешься». Я и забыл, тут же проснувшись.

Про Довлатова

Главным редактором был Святослав Владимирович Сахарнов. Он один из немногих в «Костре», о ком Довлатов отозвался по-доброму. Мне кажется, Сахарнов это помнил всегда и хотел ему отплатить тем же. В преклонном возрасте, через пятнадцать лет после смерти Довлатова, он мне говорил:

– Да я и не замечал его. Молчаливый был, не выпячивался. Написал статью, что-то там про Дюма. Принес, мне понравилась. Конца только нет. Я попросил конец переделать. Он ушел, переделал.

Колдовство

Мне известен только один достоверно успешный пример применения креативной магии.

Берется кусок говна (натуральный кусок говна – отнюдь не в метафорическом смысле) и помещается в музейном пространстве.

Некоторое, достаточно большое число посвященных произносят – хором и по отдельности – малопонятные за пределами данного круга лиц заклинания трансфигурации.

И – о чудо! На наших глазах кусок говна превращается в произведение искусства!

Истребление памятников

Идолоборчество – то же, что и идолопоклонство, только с другим знаком.

Коллективный Чикатило-идолоборец, взяв инструмент, идет на охоту.

Есть сексуальное извращение сродни пигмалионизму, только круче – коллективно насиловать монументы, испытывая солидарное наслаждение.

Праздниковедческое

В Англии вчера сжигали чучела Гая Фокса. Пытаюсь представить у нас подобный праздник: чучела Степана Халтурина сжигаются повсеместно, пекутся в память о спасении царя пироги. Ладно, Халтурин все-таки, в отличие от Гая Фокса, подпалил фитиль и действительно угробил неповинных людей. Ну, тогда нам, возможно, было бы правильнее сжигать чучела Александра Ульянова и всенародно веселиться, вспоминая обстоятельства его казни.

А поскольку «пороховой заговор» в историческом отношении вообще событие очень сомнительное, лучший аналог английскому празднику мог бы таким быть: ежегодные народные ликования в честь процесса над участниками право-троцкистского блока с карнавальным сжиганием чучел Бухарина и Рыкова, например.

Деревня: летнее

Холодильник на веранде, на нем резиновая перчатка. Без перчатки нельзя открывать – ручка бьет током.

На столе большая кастрюля черники. Ешь не хочу.

Ташка прочитала «Анну Каренину» (трудно читается) и «Что делать?» (сны смешные). Митька – «Мертвые души»: «Дурацкая книга, ничего не происходит». Не «Гарри Поттер». Читал, однако, внимательно, – я протестировал; помнит, как звали одного из сыновей Манилова.

Жарко. Дождя здесь не было. Яма почти пересохла.

С Ташкой и дедом отправились рыбу ловить на Дальние Камни. Коту наловили уклеек.

Старики вспоминали цыгана Романа – как дед учил его, восемнадцатилетнего, азбуке и счету, а когда тот смог сосчитать в магазине рубли (тогда еще был здесь магазин), ему сказал кто-то: с ума сошел, ты же белобилетник, тебя теперь в армию заберут! – и он, испугавшись, прекратил учебу.

Ночью крысиные бои над нами – мы с Митькой спим в сарае; не спим то есть. Громыхаем. Нас не боятся. Выскакивают из щелей по одной – и сразу обратно. Писк. Кажется, одна партия пришла мочить другую.

Утром дед объяснил: «Так у меня там мешок комбикорма». Стало быть, со всей деревни идут отрядами.

Одна попалась в крысоловку. Тут же была извлечена и брошена на дорожку. Мгновенно появился кот, схватил – и с глаз долой. Сволочь какая. Живых бы ловил.

День. – Кабаньей тропой за речку Ливицу (почти пересохшую). Даже поганок нет. Возвращались через Машихино – Митька наступил на гадюку. Обошлось.

Сон в сарае. – Будто бы мы – дед, Митька и я – переходим Ла-Манш по висячему мостику. Сильный ветер, мостик качает, закручивает. Я посмотрел вниз и увидел, как дышит морская поверхность нелопающимися пузырями. Не дошли – решили вернуться.

Копчение рыбы. Родители прочитали поэму Григорьева – про доску, как мы ее купили на Сенной у бомжа, мемориальную, с места дуэли Пушкина – дед поражен.

Ташка кормит цыплят, поливает из шланга задумчиво огород, разговаривает с котом, который ловит гусениц.

Марина

Общее впечатление: не может быть, невозможно поверить. Как это? Была и нету. Уже приплывали, были видны огни города. Все были на борту, радовались, что скоро берег. Особого шторма не было. Никто не видел, как ее не стало. Была – и не стало. Никто не знает, что произошло. Ветка сказала, что поймала себя на мысли: вот Марина приедет и все расскажет, – чуть не сорвалось с языка, говорит.

Она любила смотреть на бегущую воду. У нас в Самлово ее любимое место – у ручья, в овраге. Могла три тарелки мыть час, потому что не хотела отходить от ручья.

Когда несколько лет назад ей угрожала операция на мозге (все обошлось – ничего не было), она сказала Коле (при Вете): «Стану овощем – из больницы меня не забирай, а детям скажи, что летела на самолете и самолет упал в море».

Вот и имя – Марина.

Вертолет, на котором должна была лететь, но в последний момент вся их съемочная группа почему-то пересела на другой. А этот рухнул потом на землю. Была первая катастрофа в серии вертолетных. Передали в новостях. Она позвонила нам, живая, из Хатынги, и попросила отправить кому-то во Францию телеграмму, что живы, связи прямой с Францией у них не было; мы с Веткой ночью пошли на вокзал, там работал телеграф. Это было в середине девяностых.

Машина – в прошлом году; «не подлежит восстановлению», в лепешку; Марина осталась жива.

Все ей надо было сразу, все у нее получалось. Захотела – и получилось. Быстро жила. Объездила полмира. Была на Северном полюсе несколько раз, в пустынях; в Сибири искала метеориты; в Европу, как домой, каталась. У нее были друзья по всему миру.

Летом она через меня разыскивала московских писателей-маринистов; кто-то из них написал книгу о гибели «Курска». Помню, говорила, что поедет на Север, будут снимать фильм о гибели «Курска». Ветка не знает, что они делали в море, не спрашивала. Я так полагаю, снимали фильм о гибели «Курска».

Ветка не пила. «Как же я буду пить, если я не верю?»

Принесла ее фотографию. Ветке она казалась человеком «понятным», мне тоже. Ветка знала наперед, что она скажет. И вот ее нет – и тайна.

Я посмотрел в дневнике – последний раз я ее упоминал три года назад; она спрашивала меня, кто раньше был генсеком – Андропов или Черненко, а я зачем-то записал это. И за три года о ней ни слова. Это было 17 сентября – ровно три года назад – день в день. День в день! Что это значит? Ничего. Ничего абсолютно не значит.

20 июля 2002 Самый невероятный день

Вот что было вчера.

Вчера я оказался у ангела на Александровской колонне.

После «Борея» мы поехали к Налю Подольскому – Паша Крусанов и я. Я был не прав. Я должен был встретить вечером жену на Сенной площади – согласно нашей условной договоренности. Она должна была позвонить мне на мобильник. Она работала с туристкой из США, инвалидом. Я знал, что они будут в Эрмитажном театре, не знал – во сколько.

Мне все время казалось, что я достаточно трезв. Что легко от нее скрою, что выпил. Она не заметит. Это встречу когда.

Плохо помню, как прощался с Крусановым – опять же на Сенной площади. Он поехал домой, а где был я три часа – пробел в памяти. Может быть, где-нибудь закемарил. Ходил по городу?

Уже начинало темнеть, когда я обнаружил себя входящим на Дворцовую площадь. Шел определенно встречать жену, потому что был уверен: она в Эрмитажном театре сейчас. (Точно – теперь вспоминаю: мимо Атлантов иду и глазами вывеску ищу, – я не знал, где этот театр находится.)

На середине площади, куда же ей деться, колонна. Вся в лесах. Строительную площадку обрамляет забор. Я подхожу к воротам и вижу, что они приоткрыты. Я уже на площадке. На меня смотрит сторож. Дальше поступаю, как по наитию. Вот, говорю, мне завтра делать репортаж, все равно полезу, пусти сегодня посмотреть, я сто рублей дам.

Он что-то бормочет. Я говорю: «Я нормальный». Иду к лесам и лезу по лестнице. Он меня не останавливает.

Фантастика. Я в восторге. Я залез на последнюю площадку. Далее – ангел. Он в огромном футляре, обтянутом клеенкой. Дверца – на ней замок.

В стороне от дверцы, на уровне груди, клеенка надорвана. Оставляю сумку на лесах – не потерял! – и лезу в эту щель. Я внутри. У ног ангела. Он огромен. Там еще три этажа. Лезу по лесенке выше. Я на уровне его лица. Кто сказал, что это лицо царя Александра? Ничего подобного. Лицо ангела. Глаза без зрачков.

У него через плечо тянется раздваивающаяся полоска, довольно-таки яркая в полумраке. Так надо или замазали трещину чем-то? На крыльях кружочки.

Шутка детства: «На колонне установлен ангел в натуральную величину».

Перекрестился. Становится не по себе. Я поднялся на верхний этаж. Это выше его головы. В дощатом полу только два отверстия – для пальцев благословляющей руки и для креста. На кресте, у самого торца, десять (считаю) неглубоких выемок. Зачем-то вкладываю в них пальцы.

Я трезв. (Как мне кажется.) Я отрезвел. Если пьян – то от восторга.

Мысленно прошу прощения у ангела. Не могу найти разрыв на клеенке, почти на ощупь ищу.

Потом сторож сказал мне, что я там, наверное, уснул. Мне казалось, я был там недолго. Правда, уже стемнело, когда зазвонил в кармане мобильник. «Ты где?» – «Ветка! Не поверишь! Я с ангелом!» А с каким – не сказал (думал, и так ясно). И что выбраться не могу – не сказал. Она ответила – я не помню что (если ответила), что-нибудь вроде того: «Я рада за тебя», – как обычно отвечает, когда сердится. Я не встретил ее, она была уже дома (а я и не знал и не понял). Не разделила мой восторг. И вообще – что подумать могла? Тут я нашел то место, где влез, и – вылез.

Подошел к краю лесов и посмотрел вниз. Удивился, что стою на краю и не страшно. Вообще-то я боюсь высоты.

Когда я спустился на полколонны, встретил ползущего наверх сторожа. Он бранился, он говорил, что я там уснул. Я ему отвечал, что я ведь нормальный.

– Да откуда я знаю! Может, ты самоубийца. Кинешься вниз.

Я дал ему сто рублей и сразу ему понравился. Я сказал, что сам сторожем работал, дескать, коллеги.

Он только ворчал, что боится высоты и в его возрасте уже ползать туда нельзя.

– Сколько же тебе лет?

– За пятьдесят.

Мы попрощались внизу. Я вышел, но не ушел, а стал ходить около колонны, потому что внушил себе, что жена только сейчас освободилась и теперь она знает, где я жду ее, и скоро придет. Я звонил домой и ей на мобильник. Мобильник был отключен (значит, в театре, думаю, – мало ли, ночное представление), а дома никто не подходил (значит, в театре, опять же…). На самом деле, она спать легла, завтра рано вставать. Сторож вышел. «Заходи, жену можешь и у меня подождать». Он предлагал мне «чаю или водочки, хочешь?». Я не хотел ни того ни другого, но все же вместе с ним зашел в подсобку. За стол сел. На столе пол-литровая банка стоит, на треть наполненная водой – ничего больше. Он, увидев ее, удивился. Меня спрашивает: «Это что?» – «Откуда ж я знаю, твоя банка». Он понюхал, попробовал. «Вода!» Взял и выпил. Дальше я слушал его монолог. О себе, о семье, о начальстве, о том, что скоро уволится. Я ему говорил, что у меня жена– переводчик, что она в Эрмитажном театре сейчас, что вкалывает с утра до ночи на двух работах и что даже сейчас работает, – а я? – что я? И денег не платят. (Мне.) Мы не пили ни чая, ни водки, да он и не предлагал больше. Распрощались друзьями. Он настоял, чтобы я записал его телефон.

Я дошел по Невскому до Гостиного, купил минеральную воду и сел за столик. Ночь была теплая. Тут пиво пили. Девчонки проезжали на роликовых коньках.

Я ждал, когда она включит мобильник. Тогда бы я ее встретил.

В половину второго домой пошел. Вдруг домой позвонит? Тогда встречу из дома.

Ветка дома была. Спала. Я не верил своим глазам. Я подошел к ней и стал рассматривать, она ли это.

Удивительный день, невероятная ночь.