Текст книги "Построение квадрата на шестом уроке"

Автор книги: Сергей Носов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Конец девяностых

Галя на радийной летучке о бесфактурном времени: не надо ни актеров, ни драматургов. От нашего времени не останется голосов. Грядет черная дыра.

Барахолка на Сенной

– Свинцовые тапочки! Кому свинцовые тапочки?

Подошел посмотреть. Ну конечно, ослышался: джинсовые.

Хорошие дети

Премьера детского спектакля по Линдгрен, инсценировка Игоря Шприца, режиссер Владимир Воробьев; зал, полный детей. Зинчук, Шуляк и я сидели в ложе – нас пригласил Игорь. Зрители шумели. Актеры кричали. Когда «мальчик» Эмиль спросил со сцены, не одолжит ли ему кто-нибудь немножечко денег (чтобы купить коня), с мест сорвались дети и понесли ему свои кровные копейки; Эмиль не успевал благодарить, действие зависло; пришлось вмешаться билетершам – детей перехватывали в проходе.

На самом деле все хорошо

Зашел в Театр комедии к Марине Быковой… Спрашивает, не знаю ли я, как Михельсон. Я: «А как Михельсон?» – «Он же лишился памяти…» – «Елки зеленые! Так значит это был Михельсон!»

Несколько дней назад, переключая программы, я захватил хвост сюжета, самый конец – там некий человек почему-то лишился памяти и забыл свое имя. В остальном врачи нашли его здоровым. Вот он сидит где-то, кажется, в милиции с глуповатым лицом, корреспондент сует ему в нос микрофон и спрашивает имя, а тот говорит: «Не помню». Какая-то сердобольная женщина ведет к себе домой – будет у нее жить до опознания. Голос за кадром просит опознавших позвонить в редакцию. Человек, потерявший память, был до жути похож на Михельсона, глав. режиссера театра «Особняк». Но я подумал: «Не может быть». Не поверил глазам.

Теперь Марина рассказала мне, что ему, оказывается, из окна упала на голову бутылка. Шел человек по улице, а ему – тюк. Ей же об этом рассказывала московская критик Р.П.Кречетова (с которой, кстати, Михельсон меня в прошлом году знакомил). Предполагаю, что она видела тот сюжет целиком.

Посокрушались.

Правда, я в силу своего цинизма все-таки предположил, что это розыгрыш (а вдруг?) – (потому что знаю, что театр «Особняк» как-то связан с программой «Сегоднячко»), но, во-первых, сказала Марина, сейчас не 1 апреля, а во-вторых, уважаемый человек и пр.

Дома позвонил Образцову. Он ничего не знал. Воспринял очень серьезно, почти трагично. Сказал, что будет звонить в «Особняк» (я ж не решаюсь).

Перезванивает. – Шутка. Это они так решили обратить на себя внимание. – «Ребята дают».

Еще одна шутка

Образцов рассказал, как пошутил в юности драматург В. Приятель В. снес его стихи Роберту Рождественскому, – вот, мол, умер талантливый поэт. Рождественский по доброте душевной опубликовал их в «Лит. Учебе» со своим предисловием – в качестве некролога.

Дела житейские

Дневник Кафки. – «Человек, не имеющий дневника, неверно воспринимает дневник другого человека. Когда он читает, например, в дневнике Гёте, что тот 11 января 1797 года целый день был занят дома «различными распоряжениями», то этому человеку кажется, что сам он еще никогда так мало не делал».

Помню, кто-то из поэтов укорял Бунина за недопустимо житейскую дневниковую запись в день «Кровавого воскресенья».

Сам Кафка 2 августа 1914 записал:

«Германия объявила России войну.

После обеда школа плавания».

Один из нас

Почти семь лет не виделись.

Встретились у Казанского.

Это не худоба, это дистрофия.

Зрачки мутные, в уголках рта словно мел. Седой. Мокрая ледяная ладонь. На нем рубашка с длинными рукавами; я спросил в лоб: ты на игле? – Говорит, нет.

О том, как снизошел на него Святой Дух. У пятидесятников. Позвали, пришел, слушает; они поют наивные песенки, Бога хвалят, а кто-то один: «А!.. А!.. А!..» – Он оглянулся: сидит инвалид в коляске, весь покореженный, немой, безъязыкий, и Бога хвалит по-своему: «А!.. А!.. А!..» – вместе со всеми. Вот тут он и почувствовал.

На паперти европейских храмов будет продавать рисунки ангелов (сам нарисует). Пять евро за штуку. Потом поедет в Вифлеем на вырученные деньги. Ездил сегодня в Университет, где ему перевели на несколько языков: «Помогите добраться до Вифлеема». Оказалось, что нет кафедры итальянского, некому перевести. – «А и хорошо, я в Италию тогда не поеду».

«Выросли на молоке петербургского идиотизма». – О здешней культуре.

Как-то стал читать «Петербург» Белого и почувствовал, что останавливается сердце – бросил сразу. У Белого был гной в селезенке, сказывалось на голове. Здесь все сходят с ума. Вот Гоголь приехал в Петербург, начал малороссийскими повестями, пожил немного, и куда его понесло? Гоголя и Достоевского надо вообще запретить – они заражают шизофренией. Он и сам если пишет, получается шизофрения, а он не хочет никого заражать. Надо не писать, а хвалить Бога. В Вифлееме.

В Женеве у него спрятаны документы. Получив документы, он их прячет куда-нибудь, не носит с собой. Если что-нибудь натворит, попробуй разберись кто он и откуда (куда депортировать?). В конце концов отпускают.

Полгода сидел в тюрьме; взяли в Женеве, на улице. Какой-то хмырь, с которым поссорился еще в Голландии, заявил на него в полицию, что он сексуальный маньяк, серийный убийца, которого разыскивают по всей Европе. Приезжали следователи из Парижа, допрашивали. Произносит по-немецки: «Выключите, пожалуйста, свет». Но языка так и не выучил. Ни одного.

Я пересказал «Берендея», он не читал. Повеселел. «Так все и есть!» – Будто бы некоторые ради прикола называются Пушкиным Александром Сергеевичем или Лермонтовым, например. И получают документы на эти имена. Таких много на Западе, попросивших убежище. А тот, кто на него донес в полицию, – ни много ни мало Махно.

Вообще, порядочных «наших» там трудно найти – или жулики, или шизофреники (в сферах ему доступных).

Один из нас (продолжение)

В ТЮЗе сегодня премьера спектакля по Чехову, я его звал: «Пойдем посмотрим, познакомлю с режиссером, с драматургами. Там тебя все знают…» (по «Берендею»). – Нет: ему надо спешить домой, в Павловск – дочь обещала нарисовать голубя (он будет продавать ангелов и голубей); завтра в дорогу, если будет поезд «бесплатный» (т. е. на котором можно с его инвалидовским удостоверением). Главное – до Словении. «А в Европе я как рыба в воде».

О дочке:

– Она большая. Умница. Только рожать не хочет.

– А сколько ей?

– А сколько тебе?

– 42.

– Значит, мне 41. Ей 21.

– Как-то ты странно ее возраст с моим связал.

– Я просто знаю, что я ее старше на 20 лет, а ты меня на год. А сколько мне, забываю все время.

О Вагинове

Я открыл его сам – примерно в восьмидесятом. Сначала стихи, потом прозу. Был заворожен «Козлиной песнью». Два других романа прочел в Публичке, меня только туда записали. Разыскал некролог, нашел номер «Абракаса», где ранняя проза. Нашел все, что печаталось, – его и о нем (не за границей). Что-то сам попытался о нем написать, получилось наивно. По адресной книге узнал дом и квартиру Вагенгеймов и захотел посмотреть, кто там сейчас. Открыл мужчина в майке. Нет, о писателе он ничего не слышал, здесь никогда не было никакого писателя. Здесь живет милиционер. Ну и хорошо.

Тогда Вагинова не переиздавали у нас, только мелькнула пара стихотворений в «Дне поэзии–67». Никто и не знал о нем. Помню ощущение: я читаю его, никому неизвестного (почти никому), и он во мне оживает…

Несколько лет назад в «Комсомолке» была заметка о неком молодом человеке, точно так же открывшего для себя Вагинова. И так же, как я, был зачарован. Я поразился сходству – вплоть до деталей. Его туда потянуло. Он тоже пошел по адресу, но был последовательнее меня – разыскал престарелую вдову, живущую с больным сыном, и как-то помог, чем сумел.

А я, когда познакомился с Веткой, показал ей свои записки о Вагинове; она их выучила наизусть и прочитала на экзамене по сценической речи, как «современную прозу» («писатель Носов»; экзаменатор о нем, понятно, не знал ничего, как и о Вагинове, но не показал вида); моя будущая жена получила пятерку и устную похвалу за «хороший выбор». – А «Козлиную песнь» читать не смогла. «Это невозможно читать».

Книга с комментариями

Э.Ф.Голлербах, удрученный падением культуры (1939), рассказывает анекдотец, не предполагая степени дотошности будущего комментатора (своего внука). – «Какая-то учительница обратилась ко мне в библиотеке Ленгиза с вопросом: “Как вы думаете, неужели здесь нет «Бедной Лизы»”? Я пересмотрела в каталоге все карточки на Достоевского».

Взгляд останавливает сноска. Заглядываю в примечания в конце книги: “Бедная Лиза” – название повести (1792) Н.М.Карамзина».

Ах, вот в чем юмор!

Далее: «Напрасно Вы беспокоили Достоевского, – ответил я (рассказывает Голлербах), – посмотрите карточки на Карамзина».

Опять сноска. «Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) – прозаик, историк».

Смешно.

(Нет? Мне одному?)

Битовские булочки

Во сне – под утро – смеялся во весь голос. Подумалось еще, вот Ветка удивится, но она не услышала – уже на кухне была, детей провожала в школу. Сон был очень рельефный, хотел запомнить, но запомнил только смешное, каким мне это казалось во сне. То есть вот что. Андрей Битов, писатель, показывал, над чем он работает: булочки печет в виде буковок. Из этих булочек можно слова складывать. Тут я и засмеялся.

Дематериализация книги. Из каталога

В общекормовой базе человека и крысы книга всегда занимала особое место. Не потребляя книги физически, человек всегда находил в них источник так называемой духовной пищи. Вместе с тем книга, будучи вещественным объектом, представляла для человека определенную материальную ценность, и это обстоятельство затрудняло крысам свободный доступ к печатным изданиям. Ситуация стала меняться по мере изменений вкусовых предпочтений человека: книга, потерявшая значение источника духовной пищи, как пищевой объект оказалась востребованной крысами, и в частности серой крысой пасюк. Естественную утилизацию книги посредством употребления крысами справедливо рассматривать не только в бытовом, но и в философском аспекте: именно на примере книги мы видим, как идея объекта, воплощающего в себе духовно-материальный дуализм человеческих претензий, обретает в результате дематериализации объекта абсолютную чистоту и беспримесность и вместе с тем становится фатально не познаваемой.

Композиция демонстрирует стадии дематериализации книги.

Объект № 1. Образец цельной книги, до сих пор не подвергнутой физическому обгрызанию. Полная сохранность всех элементов изделия. (100´160).

Объект № 2. Книга, употребленная одной или двумя крысами, возможно, сравнительно сытыми. Спецификация: сборник «День Поэзии 1990» – изначально для чтения. Первая степень обгрызанности. Незначительное повреждение текста на стр. 3, 9 и 14 (потери от одной до трех букв в нижней строке). Двуочаговая дематериализация книжной массы в пределах нижних полей первых пятидесяти страниц. (200´260).

Объект № 3. Книга, употребленная активной крысой. Спецификация: сборник очерков неизвестного автора «Их имена забыться не должны» – изначально для чтения. Вторая степень обгрызанности. Имя автора утрачено целиком. Диагональная дематериализация книжной массы со стороны верхнего правого угла изделия с потерей порядка 15 % текста и 20 % общего объема изделия. (125´170).

Объект № 4. Книга, употребленная голодными крысами. Спецификация: очерки с предположительным названием «Н.А.Римский-Корсаков на Псковщине» неизвестного автора – изначально для чтения. Третья степень обгрызанности. Утрачено имя автора и значительная часть названия книги. Фронтальная дематериализация книжной массы со стороны верхнего края, а также по периферийным направлениям со значительной потерей текста и общего объема изделия. (125´165).

Объект № 5. Книжная труха – вещественный след тотальной дематериализации книги (изначально для чтения) посредством ее употребления крысами. Сведения о книге, равно как и содержание изделия, утрачены целиком. (0,3 л).

Китайская тема

Однозначно: этой ночью – Конфуций (третьего дня купленный женой в «Буквоеде»). Не спится. Взял – открыл где открылось. Жена моя тоже не спит. Конфуция будет читать на работе. Мы оба не спим – Митька летит в Китай. Трудно представить: в Китай. Это как на другую планету. Пятнадцать часов перелета, с посадкой в Новосибирске. Наверное, он уже в небесах Поднебесной. У нас три часа ночи. У них уже утро. Если не день.

Князь Дин-гун спросил: «Как государь должен обходиться с чиновниками и как последние должны служить государю?» Философ ответил: «Государь должен обходиться с чиновниками вежливо, а чиновники должны служить ему с преданностью».

Хороший завет.

Минувшим днем сняли несколько высокопоставленных чиновников, связанных с мебельной мафией. Одного – из администрации самого государя, прямо в Кремле.

А ближе к ночи (Митька летел уже за Уралом) застрелили крупного чиновника Центрального банка – в ранге министра. Видел в ночных новостях: кровь на асфальте. Сказано: это лично ему четыре десятка коммерческих банков обязаны лишением лицензий.

Забыл передать просьбу Павла Крусанова привезти из Китая жука. Крусанов собирает жуков. Вечером он мне позвонил: «Разве я не передавал коробочку?»

Учение без размышления бесполезно, но размышление без учения опасно.

Была у них, помню, кампания (помню из школьного детства) – критика Конфуция и Линь Бяо. Нет: критика Линь Бяо и Конфуция. А кто такой Линь Бяо, не вспомнить уже.

Ночью еще (еще – потому что сентябрь) мешают спать комары – городские, неуловимые, днем находящие убежище на потолке.

Не знаю, можно ли вывозить из Китая жуков, хотя бы и мертвых.

Законы у них суровые. Подозреваю, нельзя.

Китай от нас далеко.

Нам далеко до Китая.

На рынке

Они лежали рядом с весами. Ветка спросила:

– Бараньи?

– Нет, говяжьи, – ответила продавщица и стала рассказывать, как их готовят. – Вообще-то, это больше для мужчин, а не для женщин.

– Сейчас нет никаких мужчин, – сказала женщина, разглядывающая филе.

– Ну не скажите, – Ветка сказала.

Все посмотрели на меня.

– Значит, вам повезло, – сказала женщина.

– Если мужчину мясом кормить, он и будет мужчиной, – сказала продавщица.

Обсуждали мужчин.

– Если любит, то и мужчина…

Между тем Ветка продолжала коситься на говяжьи яйца. Я испугался, что купит.

– Пойдем.

Увел.

На рынке (продолжение)

С этой же продавщицей у меня был разговор месяц назад. Попросил мясо получше, «а то жена домой не пустит». Она восприняла мои слова очень серьезно:

– Какие мужчины пошли пугливые!

И добавила:

– Были бы с женщинами строже, все бы у нас по-другому было!

Будем стоять

Сон Коли Федорова. – Двор. Снег. Огромная очередь. Федоров, я и Григорьев стоим где-то в хвосте. Снимают фильм по моему сценарию, и эта очередь – тех, кто пробуется на главную роль. Григорьев и Коля пытаются уговорить меня воспользоваться положением (я ж автор сценария) и пройти так, в обход… А я не хочу. Вот и стоим.

Ночное

Друг-писатель попросил сочинить стишок в роман – «про животных». Не помню, оглашено ли было в частном порядке, но поутру на трезвую голову вспомнилось:

 
Покрыли землю плиткой,
а мне ползти, ползти,
о Господи, улиткой,
улиткою, прости.
 

Сон о моей повести

Что было сначала, уже не вспомню. Что-то было. Я где-то не дома. Передо мной книги – их пять, толстенькие, в бумажных обложках. На каждой свой номер. Сборники чего-то художественного. Я знаю, там, во втором – рецензия на мою повесть. Надо бы прочитать. Листаю, нахожу, вот она. Короткие строчки, иногда лесенкой. Первую страницу рецензент посвятил себе самому. Пишет о своих заслугах. Он сконструировал печь, которую сейчас внедряют в Соединенных Штатах. Перелистываю. А вот и обо мне. Повесть ему, говорит, понравилась. Он удивлен: я для него новое имя. Кто я – не знает он – писатель? инженер? строитель?.. Далее рецензент распространяется об особенностях своего восприятия, но как-то очень сумбурно. Я вчитываюсь, я добросовестно пытаюсь понять смысл его рассуждений. А смысла никакого нет. Набор фраз. Начинаю сначала и – опять вязну в тексте, уже не могу разобрать ни одного слова. Абракадабра. Внезапно догадываюсь, что моя повесть напечатана в этом же сборнике. Листаю, ищу. Ага! Вот моя фотография: подбородок и часть бороды, остальное не влезло. Недоумеваю, почему поместили такую? Это же брак! Вижу название и ужасаюсь: «Предназначение человека». Они изменили название! Кто им позволил!?. Так по-дурацки я никогда не назову свою повесть!.. Я возмущен. Хочу вспомнить – мое, настоящее – и не могу!.. Почему я забыл? Где она?.. Почему вместо нее что-то другое? Вот страница, сложенная гармошкой… Разворачиваю – длинная лента – подборка стихов каких-то поэтов… Где моя повесть? О чем она? Мне страшно за повесть, я боюсь ее потерять. Изнуряю рассудок, вспоминая, о чем же я написал, – долго, отчаянно – до самого пробуждения, – в момент которого вдруг понимаю, что повести нет.

Давай посмеемся

Первый. Мы давно не смеялись. Давай посмеемся.

Второй. Давай.

Первый. Начинай. Ты первый.

Второй. Сейчас.

Первый. Ну?

Второй. Сейчас.

Первый. Ну?

Второй. Подожди минутку. Сейчас.

Ждут минутку.

Второй. Что-то не очень.

Первый. Не смешно? Разве тебе не смешно?

Второй. Не очень смешно.

Первый. И мне не смешно.

Второй. Помолчим.

Молчат четыре минуты.

Первый. Давай посмеемся.

Второй. Теперь ты.

Первый. Сейчас.

Молчат шесть минут.

Первый. Вот.

Второй. Готов?

Первый. Готов.

Молчат полторы минуты.

Первый. Я смеюсь.

Второй. Ты смеешься?

Первый. Смеюсь!

Второй. Но ты не смеешься.

Первый. Смеюсь!

Второй. Я не слышу твоего смеха.

Первый. Я смеюсь внутри себя – внутренним смехом!

Второй. А разве внутри тебя есть еще один ты?

Первый. Почему же «еще один»? Тот же самый.

Второй. Тот же самый и внутри тебя?

Первый. По-твоему, я есть только снаружи? Нет, я есть и внутри. Я есть, и я смеюсь. Внутри себя! Я хохочу!

Второй. И ты его слышишь? Собственный хохот?

Первый. Слышу. А как же? Внутренним слухом.

Второй. А внешним?

Первый. Внешним слышу тебя.

Второй. Это самообман. Ты не смеешься.

Первый. Смеюсь.

Второй. Я не верю.

Первый. Смеюсь.

Второй. Может быть, ты плачешь.

Первый. Смеюсь!

Второй. Нет, не смеешься.

Первый. Смеюсь и смеюсь. Хохочу.

Молчат четыре минуты.

Второй. И над чем ты смеешься?

Первый. Над всем. Над мироустройством, над человечеством.

Второй. Значит, надо мной решил посмеяться.

Первый. Ты-то при чем?

Второй. Я тоже принадлежу роду людскому.

Первый. Я смеюсь над человечеством в целом.

Второй. Ты эгоист.

Первый. Это не так.

Второй. Ты смеешься один.

Первый. Присоединяйся. Вдвоем веселее.

Второй. Но мне не смешно.

Первый. А мне очень смешно.

Второй. А мне не смешно. Слышишь, я плачу!

Первый. Не слышу. Наверное, внутренний плач?

Второй. Я плачу, я плачу навзрыд!

Первый. А я смеюсь.

Второй. Мне жалко тебя. Я плачу навзрыд.

Первый. А я смеюсь.

Второй. Мне жалко тебя и себя. И все, над чем ты смеешься.

Первый. А я смеюсь.

Второй. А я плачу, я плачу, и ты меня не заставишь не плакать!

Молчат.