Текст книги "Манхэттенский гримуар (ЛП)"

Автор книги: Сэнди ДеЛука

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Но рядом с моим домом нет газетного киоска. Где, чёрт возьми, я нахожусь?

Руки ноют от холода. Я вспоминаю, что оставила перчатки в такси – длинные, элегантные, чёрные, с блёстками по краям. Волосы мокрые, капли стекают под воротник на затылок. Моргаю, щурюсь, отмахиваюсь от слепящего снега, делаю несколько шагов, двигаясь осторожно, чтобы снова не упасть.

И тут я понимаю, что стою у старой церкви.

Дверь открыта, внутри играет музыка. Делаю два шага вперёд – в дверном проёме кто-то стоит. Женщина… красивая чернокожая женщина… она машет. Она выглядит призрачной и волшебной – её волосы сверкают бесчисленными бриллиантами, или это просто снег? Её кожа мерцает, пока я приближаюсь. – Я ждала тебя, – шепчет она.

Я хочу, чтобы она взяла меня на руки, предложила свою грудь, чтобы напитать мою душу. Хочу быть младенцем в безопасности её лона. И думаю – если бы я могла умереть сейчас, если бы могла уйти из этой жизни и родиться заново из её плоти – всё снова было бы хорошо.

Она прикладывает палец к губам, отступает назад и закрывает дверь.

– Нет! – кричу я шторму, серому небу. – Подождите!

– Джина, – произносит знакомый голос откуда-то сзади.

Я резко оборачиваюсь, теряю равновесие. Руки бьют об лёд – и в тот момент, когда ноги начинают неметь, две сильные руки поднимают меня на ноги. – Ради Бога, что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

Сквозь вихрь снега я вижу офицера Харриса, который отчитывает меня, – но не могу произнести ни слова. Просто смотрю на него, словно впервые.

– Ну же, – говорит он, – я отвезу вас домой. Вам нужно кофе, что-то горячее – вы дрожите. У вас кровь на руках и на одежде. Вы ободрались.

– Я в порядке, – говорю я, внезапно обретая речь. Но голос – не мой. Он принадлежит женщине, которая вошла в церковь, – чьё тело тёплое, любимое, новое. – Кофе не надо, спасибо.

Теперь я в его машине, смотрю, как снег ложится тяжёлыми сугробами. Жар согревает руки и ноги. Харрис говорит пристегнуться. Он молчит, пока отъезжает от бордюра и медленно едет. Несколько женщин в чёрном, идущих гуськом, как будто крадутся вдоль пустых зданий на этой улице. Одна из них откидывает шарф с головы и смотрит на меня. Она не человек.

Вздох застывает у меня в горле.

Детектив быстро взглядывает на меня, потом снова смотрит на дорогу и снег. Он сворачивает на оживлённый проспект, где люди выходят из маленьких продуктовых магазинов с сумками – запасаются на зимний день и ночь, воображаю я. Все они выглядят нормальными – не потусторонними, как те, которых я только что видела. Светофор переключается на красный, детектив снова смотрит на меня. – Что-то напугало вас там, Джина?

– Эти люди.

Он трёт подбородок. Свет переключается на зелёный. – Пару ночей назад неподалёку был убит молодой мужчина. Это были траурная процессия – шли на старое кладбище в конце улицы.

– Ах. – Хочу ему верить. Хочу верить, что мне всё это только мерещится.

Детектив Харрис выезжает на Пятую авеню. Молчит, погружён в мысли, и я не решаюсь снова заговорить – боюсь, что с его губ сорвётся что-то страшное и смертоносное. Он сильный человек – я чувствую это. Интересно, убивал ли он когда-нибудь. Если да – преследует ли это его.

Время тянется медленно – туда-сюда мерно качаются дворники. Автомобильное радио настроено на спортивный канал, громкость низкая. Удаётся разобрать большую часть того, что говорит комментатор, – какой-то мрачный прогноз насчёт игры дикой карты НФЛ, которая выйдет в эфир сегодня вечером.

Харрис смотрит на меня. – Вы любите футбол?

Голову наполняют тёплые воспоминания – отец стоит на боковой линии и щёлкает фотоаппаратом. – Мой папа был спортивным фотографом в Providence Journal, – говорю я, голос снова мой. – Иногда брал нас с Элли на игры, когда мы были детьми. – Интересно, что стало с его коллекцией фотографий, со всеми негативами, которые он так тщательно каталогизировал и прятал в прозрачные конверты. Продала ли их Элли или просто бросила? Она всегда уходила от вещей – никогда не оглядывалась и редко задумывалась, кого или что оставляла позади.

– Наверное, талант вам передался от отца. – Детектив сворачивает на Бродвей, наклоняется убавить радио. – Вы до сих пор следите за футболом?

– Какое-то время следила – даже после того, как папа погиб. – Это было давно – тогда мы с папой и Элли ездили на Schaefer Stadium в такую погоду смотреть, как играют Patriots. Тогда всё казалось безопасным – пусть шоссе было чистым льдом, пусть мы попадали в самый настоящий норд-ост – казалось, ничто не может нам навредить. До той ночи, когда машина занесла на чёрном льду, она вылетела с шоссе и перевернулась. После той ночи у меня уже не было роскоши детских грёз о безопасности и тепле.

Отец не верил в ремни безопасности. Его выбросило через лобовое стекло, и он погиб мгновенно. Я отделалась растяжением шеи, Элли – порезами на лице и несколькими синяками. Мы выжили, но никогда больше не были прежними.

Я так хочу вернуть те дни. Отец не должен был погибнуть таким образом.

В ту ночь я видела демонов – они сидели высоко на трибунах за несколько часов до аварии. Потом нависали над разбитой машиной, пытаясь поймать дух отца, когда тот вылетал из его мёртвого тела. Но он был слишком добр, слишком чист для них.

Я знаю, что теперь он в безопасном месте.

– Я помню, как вы рассказывали об аварии. – Голос детектива, теперь тише, перебивает мои воспоминания – мягко. Он, кажется, чувствует мою скорбь. Она, должно быть, заметнее, чем я думаю. – Но вы никогда не упоминали мать.

– Она ушла от нас, когда мы были маленькими, – говорю я. – Мы уже могли о себе позаботиться, когда потеряли отца. – Закрываю глаза и вижу, как она машет руками, как безумная, говорит, что я тоже увижу демонов когда-нибудь. – Я даже не знаю – жива ли эта сука или нет.

Детектив качает головой. Его перстень поблёскивает, когда светофор переключается с красного на зелёный. – Так Элли приехала в Нью-Йорк, чтобы быть с вами?

Сколько раз он задавал мне этот вопрос? Мой ответ всегда одинаков. – Я приехала первой, она последовала за мной. Хотела ли она быть именно со мной – не уверена. Это было частью причины, но… – Вспоминаю, как Элли появилась на пороге – чемодан в одной руке, недокуренный косяк в другой. Она говорила, что бежит от своего парня Ронни, потому что он бил её. Вокруг глаз у неё были тёмно-синие синяки, губы порезаны и опухшие. Вид – испуганный. – Её парень бил её, – говорю я. – Она приехала, чтобы уйти от него.

Харрис кивает. Он знает эту историю. Я повторяла её бесчисленное множество раз. – Парень, который это делал, Ронни Бейтман, был убит в тот день, когда сестра уехала.

– Я не знала. – Наверное, ему лучше быть мёртвым. Перед глазами мелькает лицо сестры. Она любила этого сволочья, связалась с ним ещё в средней школе и терпела его дерьмо годами. Красивый, дикий, злобный. Папа не пускал его домой, но знал, что Элли чувствует к Ронни. Знал, что ничего не поделаешь с тем, в кого влюбляется дочь. – Давно ли вы знаете о Ронни? Почему вы не…

Кажется, мы едем по кругу. Разве мы не проезжали этот квартал? – Я хотел убедиться, что у Элли нет мотива. Не хотел наваливать на вас ещё дерьма – вот и всё.

– Элли не могла никого убить. Она была безответственной – но не убийцей. – Слышу, как мой голос срывается.

– Я знаю это, Джина. – Он кусает нижнюю губу, будто задумывается. – Но хочу, чтобы вы кое-что усвоили. Её нет в той церкви. Вам там нечего делать.

– Я не понимаю, как…

– Держитесь подальше оттуда, – говорит он, взмахивая рукой, чтобы заставить меня замолчать. – В этом городе есть убеждения и места, непостижимые для некоторых – чёрт, для большинства – и их лучше оставить в покое. – Он разблокирует мою дверцу. – Если что-нибудь узнаю – позвоню.

Я несколько секунд смотрю на него, потом молча открываю дверь и выхожу на тротуар. Снег жжёт глаза, я захлопываю дверцу.

Детектив уезжает. Вокруг его машины колышатся тени, из заднего окна скалятся морды. Я знаю – Харрис их не видит; они преследуют только одиноких, даже в толпе.

В этом городе есть убеждения и места, непостижимые для некоторых – чёрт, для большинства – и их лучше оставить в покое.

Интересно – хороший ли Харрис любовник. Я могла бы пригласить его наверх, предложить горячее, но, наверное, у него жена и дети. Я бывала с женатыми мужчинами – и через какое-то время начинаешь хотеть большего, хочется выйти на свет. Хочется говорить людям, как им хорошо в постели, но держишь секрет в животе, пока не можешь больше. Тогда обрываешь – прежде чем это тебя уничтожит.

Достаю ключи из кармана и иду к двери – голова перебирает разные варианты. Если Тони дома, можно попросить его уйти, – но стоит подождать, пока кончится шторм. Он бы оказался ночевать в парке или в переулке. Люди умирают в такую погоду.

Я дам ему тепло, спасу его от этого… пока.

6

В коридоре стоит управдом – мужчина средних лет по имени Фрэнки Мадеро – с лопатой в руке. Глаза у него слезятся, мясистое лицо краснее обычного. Он набрал вес, и огромный живот свисает над ремнём. Куртка застёгнута на булавки, потому что он больше не может застегнуть кнопки на необъятной груди. Интересно – был ли он когда-то красивым, были ли у него давным-давно страсть к чему-то или к кому-то недостижимому. Интересно – отказался ли он от мечты или вообще мечтал когда-нибудь. Я думаю, у всех поначалу есть мечты, но люди говорят себе, что нет времени, нет денег, что это слишком трудно, что они слишком стары или что этому не суждено быть. Люди убивают свои мечты, не удосуживаясь даже дать им нормальное погребение. Люди смеются, вспоминая то, во что когда-то верили, и называют себя дураками за то, что вообще верили. Попадёшь ли в Ад, если отказался от мечты? Или сама жизнь на земле становится адом?

Фрэнки улыбается, увидев меня. – Удивляюсь, что вы выходили в такое. Не день для прогулок по городу. – Он направляется к двери. – Почищу немного снаружи. Лучше сейчас понемногу. Если ждать до конца шторма – будет слишком много, слишком тяжело.

Он без перчаток, одет легко. Куртка протёрта на локтях, карманы порваны. Так мало ему платят, что он не может позволить себе самое необходимое? – Осторожнее, Фрэнки, там очень холодно.

– Ага. – Он поднимает лопату. По краям стекает тёмная густая жидкость. На джинсах я замечаю те же ржаво-красные пятна.

Смотрю, как он исчезает в вихрях белого, и думаю – не бросил ли он другую личность, чтобы жить в своей тесной конуре, не убивал ли когда-то в другом штате, а может, в другом районе города. Может, скрывается от полиции под этой личиной. Может, орудие убийства всё ещё при нём, и он достаёт его, когда метёт. Знает ведь – сквозь лёд и снег никто его не увидит.

Воображение может быть демоном. Оно способно напугать, заставить запереть двери в ясный солнечный день, когда другие наслаждаются жизнью, любят друг друга без извинений и компромиссов. Нарисованный дьявол – оно мучает и отгоняет любовников и друзей. Вышедшее из-под контроля, оно может свести с ума.

Управдом недостаточно умён и сообразителен, чтобы скрываться от полиции. Простой человек, живущий простой жизнью. Почему-то это меня улыбает. Если бы я не знала лучше – могла бы даже ему позавидовать.

Дверь в его маленькую комнату у парадного коридора открыта. Изнутри доносится приятный запах, и я быстро заглядываю. Его подруга, молодая женщина по имени Лилли, худая, с дикими глазами и ломкими волосами, помешивает что-то в большой кастрюле на плите. Дым вьётся вокруг неё, она мурлычет и притопывает. Она погружает пальцы в маленькую медную миску справа, сыплет ингредиенты в булькающую кастрюлю, потом поднимает голову и видит меня в дверях. Широко улыбается. – Я добавила любовный приворот в тушёнку Фрэнки – чтобы он не гулял. Надо делать, что надо, знаешь ли. – Она начинает быстрее помешивать, смеясь над шуткой, понятной только ей.

По крайней мере, у Фрэнки есть кто-то, кого любить. Любовь помогает пережить много дерьма, и, может, настоящая любовь – это всё, чего он когда-либо хотел, всё, о чём мечтал.

Жаль, что у меня нет настоящей любви.

Поднимаюсь по лестнице, страшась пустоты, ожидающей меня в квартире. Тупая боль поднимается из сердца, когда я думаю о Тони. Снова ловлю себя на том, что думаю – где он и почему лжёт мне. Подхожу к двери, роюсь в сумке в поисках ключей и машинально касаюсь ручки. Дверь открыта, но Тони нет. Если бы он был здесь – его ботинки сохли бы в коридоре, а складной мольберт стоял бы у перил. Я забыла запереть? Или кто-то взломал замок? Может, маньяк сидит на диване в моей гостиной, пьёт моё вино и ждёт меня. Мог бы задушить голыми руками – или поясом моего халата.

Кто-то похитил мою сестру и убил её. Офицер Харрис говорил – он, возможно, следил за ней, отслеживал каждое её движение. Я думала, что рано или поздно он придёт и за мной.

Осторожно захожу в квартиру и быстро щёлкаю выключателем.

Диван пуст – только спортивные штаны Тони да хлебные крошки, беспорядочно рассыпанные по нему.

Вытаскиваю из сумки баллончик с перцовым газом, пристёгиваю к поясу, потом опускаю сумку на пол.

Иду в спальню. Всё так, как я оставила. Постель не заправлена, шторы задёрнуты, ковёр всё ещё нужно пропылесосить. Над кроватью и комодом висят абстрактные картины Тони. Распахиваю дверцу шкафа. Пахнет нафталином. Искусственные шубки и блестящая одежда накинуты поверх джинсов в пятнах краски. Наши джинсы, свитера и хлопковые рубашки перемешаны. Настоящий беспорядок. Надо скоро разобраться. Смотрю на пол. Там кроссовки, ботинки и летние сандалии. Взгляд задерживается на украшенной бисером чёрной атласной туфле. Её пары нет – нет уже несколько месяцев. Интересно – не взломал ли убийца квартиру и не украл ли её, не держит ли он её, не поглаживает ли как любовника, думая о том дне, когда убьёт меня. Я любила эту чёртову пару. Как смеет маньяк лишать меня такого простого удовольствия? Тщательно раздвигаю одежду, задерживаю дыхание в ожидании – вдруг из-за неё выпрыгнет убийца с топором. Но никого нет. Может, я насмотрелась полицейских сериалов, начиталась нуара и просто реагирую чересчур остро. Интересно – думала ли моя сестра то же самое перед гибелью.

Отогнав эти мысли, приседаю на корточки и заглядываю под кровать. Только комки пыли и несколько непарных носков.

Иду по маленькому коридору, заглядываю в небольшую студию Тони – только холсты и мольберты. Сбоку – моя тёмная комната. Там прячется убийца. Я знаю. Толкаю дверь. Запах фотохимикатов. Снимки прикреплены прищепками к проволоке через всю комнату. Открываю шкафчики под раковиной, над увеличителем. Никто не прячется. Только ванночки и материалы. Перехожу коридор и вхожу на кухню. В раковине посуда, стол завален книгами и газетами. Захожу в ванную и отдёргиваю шторку душа – белый фарфор и бутылка шампуня.

Должно быть, я просто забыла запереть… но где, чёрт возьми, моя чёрная атласная туфля?

Возвращаюсь в гостиную.

Обессиленная, снимаю одежду и ложусь на диван. Мышцы ноют, руки и колени горят от падения. Засну, обещаю себе, и буду ждать, когда вернётся Тони. Снег липнет к окнам, за ними воет ветер. Слышу, как Фрэнки и его подруга смеются внизу. Не могу разобрать, что именно говорят, но отдельные слова долетают. «Сестра… Элли… мёртвая». Ещё один голос – мрачный, тихий. Похож на голос детектива Харриса, но это маловероятно.

Все голоса сливаются в убаюкивающий хор. «Подозрительно… не уверен… наблюдение».

Боясь, что сны начинаются снова, открываю глаза, сопротивляюсь сну. Скоро Тони вернётся – откуда бы он ни был, – тогда и засну.

Кот у соседей мяукает, и я вспоминаю старую кошку из детства. Её звали Марта, и она прижималась ко мне по ночам. Я просыпалась, если она уходила к подоконнику или на удобное кресло, и пугалась – тогда приходили голоса и тени закручивались из-под двери шкафа. Я звала Марту обратно в постель, она приходила – прыгала ко мне и прижималась, как заботливая мать.

– Сестра.

Это не голос Элли… это голос, которого я не знаю. Злой и пронзительный.

– Марта, – говорю я тихо. Что-то мягкое и тёплое рядом, и несмотря ни на что глаза закрываются – я чувствую, как погружаюсь в сон, а снег укрывает город.

Мне снится старый книжный магазин, где продаются рукописи Шекспира вместе с моими фотоисториями о Манхэттене. Рядом – магазин винтажной одежды. Пока я перебираю вещи на стойках, ко мне подходят женщина и ребёнок. Женщина говорит: – Ты древняя, но выглядишь молодо. Напоминает мне вампиризм.

Меня передёргивает, но я усмехаюсь ей: – Ну надо же. Спасибо.

Потом снится, что мы с Тони смеёмся, занимаемся любовью, и я говорю, что хочу всё наладить. Он обещает измениться, и я верю ему. Говорю ему, что никогда нельзя отказываться от мечты. Он говорит, что я древняя – что кровь, которая мне нужна, хранится в церкви в Гарлеме. Мы обнимаемся, и нам хорошо, несмотря на жуткое чувство в животе.

– Нам надо это сберечь, – говорю я, когда глаза медленно открываются. – Этот сон не умрёт.

Ветер воет сильнее, я снова погружаюсь в сон – думаю о том, что нужно сказать Тони, когда он вернётся.

7

Глухая ночь, всё затихло и затянулось пеленой сна. Потрёпанная армейская куртка Тони исчезла с вешалки у двери, и его присутствия в спальне я не чувствую. Я всегда чувствую его, когда он рядом. Не должна мне быть дела до того, где он и с кем, – но тоскую по нему, хочу назад. Вместо этого – совсем одна. Даже тёмных вещей нет этой ночью. Должно быть, преследуют других.

В квартире холодно, но мы не можем позволить себе держать тепло на полную. Мазутное отопление слишком дорого, а электрические обогреватели, которые мы использовали в прошлом месяце, только взвинтили счёт за электричество. Денег мало – даже с учётом моей зарплаты. Я залезла в долги по кредиткам, покупая Тони художественные материалы и транжиря деньги в магазинах Даунтауна так, словно завтра не наступит. Плюс моя зависимость от eBay и неспособность устоять перед редкими оккультными книгами в кожаных переплётах. Книжные полки забиты томами о мистицизме, путешествиях во времени и поклонении дьяволу. Я не читала ни одной – просто любуюсь тем, как они выглядят, стоя рядом. Каждый день пыль вытираю, наслаждаюсь их старым запахом и мечтаю о тайнах, скрытых в страницах. Может, когда-нибудь узнаю их. Последняя рабочая кредитка вышла в минус с последней покупкой – изданием, документирующим ритуалы вуду с человеческими жертвоприношениями. Думаю о старой церкви в Гарлеме. Мёртвых отдавали странным и тёмным богам в обмен на власть, деньги или извращённую любовь.

Включается CD-плеер, и бархатный голос Билли Холидей заполняет квартиру. Её мужчина ушёл. Слышу, как Тони подпевает. Он вернулся, пока мои мысли блуждали, пока сон приходил и уходил? Замечаю – его куртка снова висит на привычном месте, краями капает вода, на полу – маленькие круглые лужицы. Он всегда поёт, когда выпьет. Встаю, тру глаза и иду на музыку, к Тони – но его нет. Комната пуста.

– Какого чёрта? – бормочу вслух, голос хриплый.

Скрипит старый лифт. Фрэнки починил? Слышу шаги.

Бегу к двери и распахиваю её – никого нет. В воздухе висит запах лимонных духов, напоминающий об Элли.

– Сестрёнка? – Голос Элли эхом отдаётся из лестничного пролёта, из темноты, из мест, где обитают мёртвые.

– Только не сегодня ночью, – говорю я темноте – уверена, что это кошмар. – Я не могу… не могу справиться с этим сегодня ночью. – Я так чертовски замёрзла. Всматриваюсь в пустой коридор.

Женщина стонет в соседней квартире, но там никто не живёт. У брошенной вешалки в коридоре громоздятся бутылки из-под спиртного.

Шаги на лестнице. Фигура, окутанная тенью, тяжело поднимается вверх – сгорбленная, руки непропорционально длинные, торс неестественной формы.

Должно быть, это лунный свет разрезает грозовые тучи и отбрасывает странные тени на лестничную клетку, – потому что в коридоре появляется Тони: лицо красное, волосы мокрые, куртка в каплях свежего снега.

Он не говорит ни слова – просто проталкивается мимо меня, заходит в квартиру и рушится на кровать. Глаза у него водянистые, его трясёт. – Блин, здесь холоднее, чем на улице.

– Деньги кончились, ты же знаешь. – Я пожимаю плечами. Мне всё равно. Я скучала по нему, хочу его назад. – Рада, что ты вернулся. Я скучала.

– Ложись рядом, детка, согрей меня. – Глаза у него стеклянные, от него несёт застарелым потом. Волосы мерцают снежными каплями.

Смотрю в окно. Мир тёмный – ничего не видно, кроме призрачного света из квартиры напротив и луны, рисующей странные узоры на стенах и полу. Когда успело так разгуляться?

Наконец ложусь рядом с ним. – Скучал по тебе. – Голос у него хриплый, сонный.

Громкость на стерео вдруг взлетает – и голос Билли, глубокий и грустный, заполняет квартиру.

– Что за чёрт? – Тони садится.

– Стерео старое, – говорю я ему. – Последнее время само включается и выключается или меняет громкость. Сначала я думала, что это ты вернулся, потом вспомнила – эта штука просто заколдована. Какая разница? Разве ты не любишь её голос? – Целую его в щёку.

– Хочу рока. – Тони поворачивается на бок. – Хотя очень устал.

– Я сегодня заходила к тебе. Тебя не было на Вест-Бродвее. Говорят, ты там давно не появлялся. – Закрываю глаза, совершенно уверенная, что не хочу знать, где он был, – и при этом не понимая, почему всё-таки спрашиваю.

– Я перебрался в восьмидесятые, там больше покупателей – будет, когда погода наладится. Один знакомый, Эл, разрешает мне выставляться под навесом у своей пиццерии. Говорит, я привлеку клиентов и мы оба заработаем. – Голос ровный, лишённый эмоций – как всегда, когда он врёт мне.

– Мне надо бы активнее продавать своё, – говорю я. – Может, поставить стенд рядом с твоим.

– На улице тяжело. Подожди до весны. – Тони вздыхает и гасит свет.

Тучи заслоняют лунный свет. Я его больше не вижу.

Дверь щёлкает, шаги шаркают в коридоре, лифт скрежещет. Интересно – не задремала ли я, не заметив этого, и не прихожу ли я в себя только сейчас, – потому что, когда провожу рукой по матрасу, понимаю, что Тони снова исчез.

Поднимаюсь, встаю с кровати и шлёпаю в гостиную. Смотрю в окно во двор-колодец – и вижу его там, он прислонился к фургону. Кажется, он в глубоком разговоре с девушкой, закутанной в старую шубу, голова покрыта тёмным платком.

– Элли была так одета перед тем, как пропала, – слышу собственный голос. – Она взяла мою шубу и шарф. – Меня подташнивает, голова кружится. – Что… что там внизу происходит?

– Что? Ты вообще в порядке? – Тони говорит откуда-то сзади.

Я резко оборачиваюсь – вижу Тони, лежащего на кровати, глаза карие и сонные.

Я не помню, как вернулась сюда. Не помню, что просыпалась от сна.

Снег хлещет в окна, пока я прохожу мимо кровати к комоду. Открываю средний ящик – вижу газетные вырезки, пожелтевшие и замусоленные, аккуратными стопочками. Они лежат здесь с самого начала.

Ритуальные убийства в Гарлеме , – гласят заголовки. Молодая женщина пропала без вести .

Я захлопываю ящик, ложусь на кровать и закрываю глаза.

Тони касается меня, целует и говорит своим нежным и соблазнительным голосом. – Всё нормально, то, что ты сделала, – нормально. Всё возвращается на круги своя, это дерьмо не останавливается, понимаешь.

– Рада, что ты вернулся, – говорю ему.

– Я никогда тебя не брошу. Некоторые вещи вечны. – Я готова поклясться, что на миг вижу в его глазах лицо демона, – но когда мимо проносятся автомобильные фары и поджигают ночную тьму, я понимаю: это Тони. Только Тони смотрит на меня.

Я обнимаю его, слушаю шторм и позволяю темноте и его плоти поглотить меня. В эту минуту мне ни до чего нет дела.

Я просто хочу забыть и заниматься любовью со своим мужчиной.

8

Одиночество – та ещё сука в воскресенье.

Тони встаёт до рассвета, собирает картины и уходит, оставив меня одну. Раньше он будил меня – мы завтракали и разговаривали. Раньше мы занимались любовью неспешно. Теперь всё впопыхах. Всё мрачно, и, очевидно, что-то не так. Это утро ничем не отличается – Тони даже не удосужился сообщить, что его день начался; он ушёл ещё до того, как я проснулась. Не оставил записки, и я знаю – звонить не будет. Это, конечно, не должно удивлять: он никогда ни с кем не был серьёзен, всегда оставался художником-бродягой, любящим краску и холст больше, чем живых людей или тепло женщины. Что заставило меня думать, что я смогу его изменить?

Думаю о детективе Харрисе. Медленно ли он любит свою женщину в воскресные утра – или срывается ещё до рассвета, думая об убийцах, о том, как спасти город от разложения, порождаемого скрюченными, невыразимыми поступками? Способен ли он любить женщину сильнее, чем зов своей души? Ищет ли он тепло в телесном познании – или это просто способ снять стресс? Не должна о нём думать. Сначала нужно разобраться с Тони.

Тони. Прошлой ночью он был тёплым, почти нежным, – но, может, это был сон. Всё кажется нереальным – как будто время двигалось туда-сюда, перемешивая события и выбивая всё из равновесия. Может, найти другого врача, получить лекарство, которое прочищает голову. К последней я не вернусь. Не буду слушать, как она поносит мою мать. Мне нужен кто-то, кто поможет.

Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.

Стою у окна, держу чашку с дымящимся кофе и смотрю во двор. Дети играют там – закутанные в тёплые пальто, перчатки и шапки. Изо рта у них струится холодный воздух, когда они смеются, – и это напоминает мне о том, как мы с Элли играли в снегу. Те зимы в Бостоне были лучшими в нашей жизни – такими невинными и счастливыми. Папа всегда следил, чтобы нам было тепло, и чтобы мы возвращались в дом до темноты, а мама просто наблюдала из своего окна – время от времени наклоняя голову набок, словно слышала чей-то голос. Я поднимала взгляд и видела её, смотревшую сверху со второго этажа. Лицо серьёзное, взгляд отсутствующий – она смотрела сквозь нас с Элли куда-то туда, куда другие не видели. Может, мой прежний врач был прав. Может, с мамой было что-то серьёзно не так, – но я не хочу помнить её так. Отказываюсь. Может, я слишком похожа на неё.

Кто-то стучит в дверь. Наверное, Фрэнки – аренда просрочена. Она должна была быть во вторник, но мне пришлось тянуть до пятничной зарплаты.

Ещё один стук.

– Иду. – Беру сумку, открываю дверь.

На пороге – детектив Харрис, а не Фрэнки. Улыбается мне сверху вниз. – У вас есть несколько минут, Джина?

– Да, заходите.

На нём синие джинсы и чёрная кожаная куртка. Он снимает кожаные перчатки, запихивает в карман, потом трёт руки. Его перстень ловит свет. Вырезанная змея кажется живой. – Холодно на улице. Чувствую запах кофе. Ещё горячий? Знаете, пожалуй, лучше чаю – если есть. Я уже выпил слишком много кофе сегодня.

– Конечно. Проходите. – Бросаю сумку на диван, веду его на кухню и приглашаю сесть. Наливаю горячей воды из чайника в керамическую кружку, достаю пакетик чая из банки. – Сахар? Молоко?

– Нет, так хорошо. – Он берёт кружку, закрывает глаза, когда пьёт. Делает глоток – кажется, смакует вкус – потом ставит кружку. – Вкусно, спасибо.

– У меня есть пончики. Корицей…

– Нет, без лишних углеводов. Садитесь, Джина. – Он молчит – как будто собирает мысли и не заговорит, пока всё не встанет на нужное место в голове. Отец был таким же – всегда думал наперёд, всегда тщательно взвешивал слова, каменная статуя, застывшая во времени, подбородок на руке, вечно обдумывающая вопросы, которые древний скульптор высек ему в голове.

Но детектив здесь не просто так. Копы не заходят просто так – только если есть вопросы. Жду, когда он заговорит, и через несколько минут слова обретают форму. Он достаёт из кармана зернистую фотографию. – Вы знаете этого человека?

Я улыбаюсь. На меня смотрит молодой чернокожий мужчина с кривоватой улыбкой, заплетёнными косичками и маленьким шрамом над левым глазом. – Это Рико. Он толкает поддельные сумки на Canal. Мы с Элли брали у него фальшивые Gucci и Louis Vuitton. – Сердце у меня учащается. Смотрю офицеру Харрису в глаза. – Мне не грозят неприятности? – Думаю о том, насколько дальше зашла Элли.

– Мы обычно не арестовываем за покупку подделок, – говорит он с лёгкой иронией, – а торгашей прижимаем лишь тогда, когда больше нечем заняться. Даже тогда – это, строго говоря, не мой профиль. – Его взгляд становится жёстким, и он указывает на фото. – Вернёмся к вашему приятелю Рико. Мы подозреваем, что он, возможно, вышел за рамки своего промысла.

– Насколько далеко?

– Он больше не работает на углах улиц. Теперь держит свой склад в пустом офисном здании в нескольких кварталах от Canal, заманивает девочек Coach'ем, Vuitton'ом, Gucci – чем хотите. – Он кусает нижнюю губу. – Мы нашли тело в мусорном баке у его здания – молодая девушка. На руке у неё болталась поддельная Gucci, а на груди был вырезан перевёрнутый крест. И кое-что ещё, о чём я не могу говорить.

– Тела в городе появляются постоянно.

– Мы обыскали каждый офис в этом здании. Большинство пустые или заняты скромными, но законными предприятиями. Все, кроме так называемого офиса Рико. Подозрений много, но пока – только подозрения. Мы закрыли его контрафактную операцию. Обычно мы смотрели бы сквозь пальцы. – Он замолкает на секунду. Я знаю – там было что-то ещё, рядом с тем телом, – но он не может мне об этом говорить. Думает немного, потом снова начинает. – Мы задержали Рико на сутки за незаконную торговлю, но у нас нет достаточных улик, чтобы связать его с убийством. Криминалисты не смогли привязать его ДНК к телу, не смогли доказать, что девушка бывала у него. Поддельная сумка и вырезанный знак оказались косвенными уликами. Сегодня утром мы его отпустили.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спрашиваю я.

Он делает глоток чая, потом говорит: – Он когда-нибудь чем-то пугал вас или вашу сестру? Говорил или делал что-нибудь такое?

– Рико? Нет, он всегда был милым. Знаю, что он работал с парой азиатов и с каким-то парнем с Карибских островов. Я их особо не знала, – может, стоит поговорить с ними.

– Мы допросили азиатов и парня с островов. Они в нашем списке, но Рико сейчас главный подозреваемый. Он когда-нибудь упоминал о причастности к какой-нибудь нестандартной религии, ритуальных делах?

– Нет, никогда.

В голове всплывает картинка: Рико подходит близко к женщинам, когда те идут по Canal. Говорит: «Coach, Prada, Louis Vuitton…» – тихо, медленно и соблазнительно, как будто приглашает девчонку в постель, как будто шепчет грязные слова. Я качаю головой. – Рико никому не причинит вреда, поверьте мне.

– В этом и проблема. Девушки вроде вас и вашей сестры слишком доверчивы. В этом городе нельзя быть такими. – Харрис касается моей руки. – Расскажите мне больше об Элли. Могла ли она ввязаться в подобные вещи?