Текст книги "Манхэттенский гримуар (ЛП)"

Автор книги: Сэнди ДеЛука

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

– В продажу поддельных сумок или в ритуальные убийства?

Он смотрит на меня – похоже, моя попытка пошутить не кажется ему смешной.

– Элли была странной, – говорю я ему. – Иногда делала безумные вещи просто так, для адреналина. Видела мир под необычным углом. Знаю, что какое-то время она стояла на углу Вест-Хьюстон и толкала сумки для Рико. Делала это ради острых ощущений, один раз – ради бордовой Prada, которую он ей пообещал. Бывали и другие вещи – она зацикливалась и творила всякую странность.

– Например?

– По субботам мы иногда ездили на Metro в Нью-Хейвен – на баскетбольные игры в Coliseum. Там был парень, который собирал билеты – симпатичный, испанец. Она флиртовала с ним, выходила покурить на перрон, когда поезд останавливался в Нью-Рошелле. Им не положено было, но они делали это. Она начала ездить на Metro каждую субботу – туда-обратно из Grand Central в Нью-Хейвен, – только чтобы видеть его, только чтобы покурить с ним. Не знаю, было ли что-то ещё между ними. – Помню засосы у неё на шее, когда она однажды вернулась с поездки на Metro, – и другой случай, когда блузка была в пятнах крови. Косвенные улики, как сказал бы детектив. Не упоминаю.

– Странно, – говорит детектив Харрис и улыбается. – Но влечение иногда заставляет поступать странно. – Его рука всё ещё на моей.

– Через пару месяцев это прекратилось. Она сказала мне однажды, что его просто не стало. – Вздыхаю – вспоминаю, как мы ездили на том поезде, ещё до того, как Элли начала ездить без меня, и как я смотрела в окно на обратном пути с баскетбольных игр, – как было так темно, а некоторые места казались настолько пустынными, что мне мерещились демоны, смотревшие в ответ. Интересно – не те ли демоны забрали его однажды ночью, когда он стоял там и курил. Интересно – не Элли ли их вызвала.

– Джина, людей переводят. Они увольняются. Их увольняют. – Детектив Харрис убирает руку.

– Они умирают.

– Знаю, что дерьмово. Знаю, что вы испытываете всевозможную вину и страх, – но давайте будем реалистами, ладно?

Думаю, что бы сказать – что угодно, лишь бы его взгляд не прожигал меня насквозь. – Вы говорили, что наблюдаете за людьми. За кем ещё вы подозреваете?

– Я и так уже сказал вам немало.

– Ладно.

– Город странный. – Он пьёт чай, улыбается мне. – Многое происходит без объяснений. У этого города есть история, и многие люди переплетены с ней. Они оставили наследство из смерти и ужаса. Я много знаю – слишком много об одержимости, о том, как извращают религию. – Он замолкает и вздыхает.

Он видел то, что вижу я? Знает ли, что видела Элли?

– Спасибо за чай. – Детектив Харрис смотрит на часы, потом встаёт. – Мы всё ещё наблюдаем за Рико, но если вспомните что-нибудь или кого-нибудь ещё – звоните мне.

– Позвоню. – Думаю о чернокожей женщине. Почему я вижу её во снах? Почему она заговорила со мной вчера? Детектив смотрит на меня – как будто знает, о чём я думаю.

– Не скрывайте от нас ничего – даже если это покажется вам… странным. Чёрт, даже сны могут хранить секреты. – Он на секунду замолкает. – Я многое видел, многое, что бросает вызов реальности. Вы не одна, Джина.

Я понимаю. Расскажу ему больше – когда-нибудь, но не сейчас. – До свидания, детектив.

– Даниэль. Называйте меня так, хорошо? – Он поворачивается, чтобы уйти.

Я не иду следом – слушаю его шаги, звук скрипящей и захлопывающейся двери. Думаю, что, чёрт возьми, затеяла моя сестра, и какое отношение та другая женщина имеет к этому. Мне страшно, и я хочу броситься вслед за детективом – вслед за Даниэлем, – уехать с ним через Манхэттен в это тихое воскресное утро.

Запираю дверь и готовлю себе ещё кофе. Останусь дома сегодня – спрячусь от опасности там, снаружи. Но я знаю, что всё равно не буду чувствовать себя в безопасности. Не сегодня. Никогда.

9

Кружка Даниэля стоит на столе. Рядом – салфетка, которую он использовал. Чай стёк по керамике, когда он пил, – на дне маленькая лужица чая и остатки пакетика. Я не хочу мыть, пока. Хочу, чтобы воспоминание о нём побыло немного. Было хорошо разговаривать с ним, и я вдруг ловлю себя на желании узнать о нём больше – о его жизни.

Папа всегда читал газету за утренним кофе. По воскресеньям он готовил нам с Элли яйца с беконом и свежевыжатый апельсиновый сок. Мама сидела с сигаретой, свисавшей с губ, пепел падал в тарелку, глаза пустые, лишённые эмоций. Однажды воскресным утром Элли, которой было тогда всего восемь лет, обернулась ко мне и прошептала: – Мамой овладели демоны. Они сказали мне об этом прошлой ночью.

– Никаких демонов нет, Элли, – сказала я с мудростью своих десяти лет. – Папа говорит, что мама просто перенервничала. С последней работы у неё были нервы. Вот и всё.

– Это демоны. Они повсюду вокруг неё. Ты разве их не видишь? – Она поджала губы. – Один из них ударил Мэттью Макдрейка, когда никто не смотрел.

Ранее на той неделе Мэттью Макдрейк, первоклассник, вышел с игровой площадки школы с разбитым носом и распухшим чёрным правым глазом. Когда учителя спрашивали, кто его обидел, он только повторял снова и снова: «Страшный дядя в старомодной одежде».

– Это какой-то пьяный, который забрёл с улицы. Полиция его ищет.

Элли аккуратно опустила вилку. – Это был демон. – Её детские глаза казались мудрее своих лет.

– Дети, завтракайте. Хватит шептаться. – У папы блестели глаза. Уверена, он думал, что мы делимся невинной детской болтовнёй. Может, так и было. Может, и нет.

Даже в детстве Элли казалась лишённой невинности. Странная и не по годам развитая – одиночка, предпочитавшая поглощать произведения Эмили Дикинсон, Сильвии Плат и других тёмных, новаторских поэтов вместо кукол и детских игр. Она рисовала жилистых существ в капюшонах, которых, по её словам, видела во снах. Вечерние новости и взрослые криминальные шоу захватывали её. Она узнала, что Санта-Клауса не существует, задолго до меня. Она выросла в симпатичную девушку-подростка, потом – в красивую и умную молодую женщину, вращавшуюся в нестандартных и тёмных субкультурах. Носила тёмную одежду, красила каштановые волосы в чёрный и писала готическую поэзию, которую нередко публиковали в журналах людей, утверждавших, что пьют кровь. Вместо самых модных клубов её чаще можно было найти на местных кладбищах. – Это суть нашего существа, – говорила она однажды, красная ногти в кроваво-красный. – Мы вышли из тьмы. Наши души больны, и мы рождаемся снова и снова, надеясь искупить себя. Большинство из нас не справляются – так почему бы не принять зло, демонов, которые нас окружают?

Какое-то время она рисовала с исступлением, которое обычно приберегала для страстных романов или диких кутежей. Это было лето, когда она влюбилась в профессора искусств из городского колледжа. Она создавала не меньше трёх холстов в неделю – блестящие абстракции в чёрном, тёмно-красном и яростных всполохах чистого белого. Одна из её картин до сих пор у меня. Висит над книжным шкафом в гостиной. Среди меньших работ Тони она кажется мне глубокой. На полотне – там-сям соборы и деревья-скелеты. Над безрадостным пейзажем летит крылатая фигура, кровь брызжет у неё из головы, пока палец касается креста на вершине высокого шпиля. Всякий раз, глядя на неё внимательно, я думаю о смерти, а иногда мне кажется, что слышу, как демоны Элли говорят со мной.

Ты ушла с ними, Элли? Вот почему они так и не нашли твоё тело? Они теперь идут за мной?

Время пролетело слишком быстро. Уже поздно, скоро стемнеет. Тень как будто молниеносно проходит надо мной. Раньше мне здесь было безопасно. Больше нет – как будто они прорываются сквозь.

Что-то глухо ударяется о дверь. Слышу в коридоре голос Фрэнки. С ним кто-то, но голоса не разобрать. Иду к двери, прижимаю к ней ухо и слушаю. Это не Дэйв Суза – мой коллега, живущий в том же доме, – и никто из мужчин, живущих на этом квартале. Они уходят – спускаются по лестнице. Слова смазанные, бессмысленные, залитые спиртным.

– Копы… неприятности… терпения никакого… – Фрэнки разово смеётся – будто делает ещё один глоток из пивной бутылки.

Второй голос – саркастичный, злобный. – Сука своё получит.

Я знаю этот голос. Закрываю глаза и вижу мужчину в одежде из другого времени. Раздаётся громкий хохот. Ещё один глухой удар. Он повторяется снова и снова. Что-то – кто-то – упал с лестницы. Фрэнки в пьяном ступоре? Смех раздаётся снова.

Входная дверь открывается и закрывается – потом всё стихает.

Я приоткрываю дверь квартиры на щёлку. Полоса крови тянется отсюда до верхней ступени лестницы. Я захлопываю дверь и запираю её.

Шаги на лестнице. Ключ поворачивается в замке, дверь медленно открывается.

Я кричу.

– Какого чёрта с тобой? – Тони стоит на пороге. Кажется, он насмехается надо мной.

– Я что-то услышала, подумала, кто-то…

Он машет рукой. – Тебе нужно выпить. Ты слишком долго сидишь взаперти в этой дыре. – Щёки у него красные от холода. – Я голоден. Пошли возьмём по кусочку пиццы и выпьем по бокалу вина. Одевайся, ну же.

– Ладно. – Говорю себе: всё будет хорошо. Я выхожу со своим парнем – никаких демонов, никакой опасности там, снаружи. Просто Тони и я, гуляющие в снегу, разговаривающие, как влюблённые, и живущие нормальной жизнью. Хорошая ночь выдастся.

10

Красиво гулять по Даунтауну, когда идёт снег. Владельцы магазинов расчистили тротуары, машины медленно ползут. Луна – серп среди зимних звёзд, волшебный тонкий свет над укрытым снегом городом. Вспоминаю старую книгу, купленную когда-то у торговца, – просто «Луна». На форзаце подписи предыдущих владельцев, всего шесть. В 1921 году была новой. Теперь корешок треснул, обложка испачкана. Я часто думаю о тех, кто держал её в руках. Были ли они увлечены магией, астрологией? Добрыми или злыми? Живут ли их духи в хрупких страницах?

Книжный торговец собирает товар, когда мы переходим Ист-Хьюстон. Интересно – есть ли у него сокровища, реликвии о луне, о магии. Хочется остановиться, но он выглядит замёрзшим и спешит в припаркованный рядом фургон.

Холод меня не беспокоит. Тони держит меня близко, напевает старую джазовую мелодию, которую я слышала в снах.

Его ботинки хрустят на обледенелом тротуаре, снег мерцает в тёмных волосах. Он – принц из детской сказки: тёмный и нежный. Ничто не может причинить мне вред. На крышах нет существ, из переулков не доносятся злобные звуки. – Сворачивай здесь, – говорит Тони, когда мы подходим к угловому ресторану, красно-бело-зелёный неон которого возвещает «Пиццерия Анджело». – Хорошая еда, только открылась. – Он проводит меня внутрь, к стойке бара. Там несколько человек. Мужчина средних лет пьёт пиво и изучает таблицу скачек. Он почёсывает подбородок и делает пометки в ней маркером-шарпи. Полная женщина с взлохмаченными блондинистыми волосами тянет сигарету, перед ней разложены долларовые купюры. Блузка с глубоким декольте, юбка слишком короткая. Она улыбается. Замечаю ярко-красную помаду, размазанную по передним зубам. Она флиртует с барменом – подмигивает, когда тот проходит мимо, тянется прикоснуться к его руке. Он молодой, ходит с видом высокомерного. Его отвращение к женщине заметно. Нью-Йорк полон печальных и одиноких людей – тех, кто молит о минуте внимания, кто готов платить за час любви. Они умирают в одиночестве – их участки заброшены, забыты и поглощены городом, который на них наживается. Он забирает их молодость, гасит некогда яркие надежды.

Обитают ли здесь падшие ангелы? Думаю. Бродят ли они среди нас, выискивая слабых, заманивая их в гибель, превращая в жертвоприношения этому городу света и тьмы?

Иногда думаю, что видела их. Иногда знаю, что да.

В тени на краю стойки сидит мужчина. Лица его не видно, но видно, что он в старом пиджаке и белой рубашке с винтажным видом. Он держит сигарету, вокруг него клубится густой дым. Я его знаю. Теперь мне спокойно. Пока я остаюсь в тени, он будет оставаться в ней. Дымовая завеса этой ночью удержит его от моего мира.

– Здесь отлично пахнет. Я так голодна. – Взбираюсь на барный табурет. – Здесь подают еду прямо за стойкой?

– Да, тут можно взять кусочек. – Тони смотрит на мужчину. Кажется, тот ушёл ещё глубже в темноту.

Бармен улыбается мне. – Пиво?

Тони поворачивается ко мне. – Вам стоит попробовать пиццу с сыром и овощами. Пальчики оближешь – но если хотите что-то другое…

– Ладно, тогда два пива и два кусочка пиццы с сыром и овощами. И два больших салата – по-итальянски, с острым перцем и всем таким. – Я вытаскиваю из сумки чёрный кошелёк с блёстками – замечаю удивлённый взгляд бармена.

– Хорошо. – Бармен делает знак официантке принять заказ. Та смотрит на меня, оценивает с ног до головы, качает головой и уходит в зал.

Тони целует меня в щёку. – Схожу в мальчишечью комнату, буду через секунду.

– Ладно. – Смотрю, как он пробирается к концу стойки. Исчезает в темноте и дыму, и я вижу – оранжевый кончик сигареты горит, из тени тянется костлявая рука. Тихий и зловещий смех, едва слышимый, сочится из тёмного конца стойки.

Я прислушиваюсь к болтовне из зала, наблюдаю, как люди приходят и уходят. Маленький ребёнок плачет, снаружи воет сирена. Смотрю на часы. Тони нет уже десять минут.

Порыв холодного воздуха – дверь щёлкает. Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь. Рико стоит рядом. Он испуган. На лбу бисеринки пота. – Джина, нам надо поговорить.

– Я с парнем. Это может подождать – я имею в виду…

– Ты его ждёшь? Когда ты вошла, я не видел, что с тобой кто-то был. – Рико смотрит в конец стойки. Мужчина наклоняется вперёд. Его глаза холодные, чёрные, нечеловеческие.

– Нет, Тони просто пошёл в туалет.

– Двадцать пять долларов и тридцать два цента. – Бармен шлёпает на стойку два пива, два куска пиццы и два огромных салата.

Я даю ему двадцатку и десятку. – Сдачи не надо.

Бармен замечает Рико и улыбается. – Приятного аппетита.

Что-то – некая фигура – скользит мимо нас. Движется, как дряхлый угрюмый дух. Я чувствую одеколон Тони. Слышу его смех. В баре становится холодно, и я невольно гляжу на дверь. Тони движется сквозь неё – плечи опущены, руки засунуты в карманы. Он ускользает. Перед ним женщина в блестящей шали. Кажется, её ботинки не касаются тротуара. Она плывёт перед ним – призрачная и немного зловещая. Они оба уплывают – воры, укравшие у меня счастье этой ночи.

Чёртов Тони. С кем он познакомился, пока шёл в туалет? Он попал в беду? Женщина, с которой он ушёл, была в шали, как у Элли. Это безумие. Может, они вообще не были вместе. Может, ему позвонили, пришлось уйти. Объяснит потом. Неважно. Это не впервые.

Замечаю – мужчина в конце стойки исчез. Вот блин.

Рико растерянно смотрит, пока у меня наворачиваются слёзы.

– Садись. Выпей пива, поешь. – Я жестом приглашаю Рико, и он быстро принимает предложение. Он похудел с тех пор, как я видела его в последний раз. Напускная крутость исчезла.

Он берёт кружку пива и делает долгий глоток. Тянется за пиццей, и за секунды половина куска исчезает. Он вытирает рот рукавом куртки, потом смотрит на меня – смущение на лице. – Слушай, я сплю на улице, несколько дней не ел. Менты конфисковали весь мой товар. Прикрыли мою лавочку. Я по-серьёзному в дерьме, понимаешь.

Есть не хочется. Я пододвигаю к Рико свой салат и пиццу, но оставляю пиво. – Ешь. Может, управдом в моём доме разрешит тебе переночевать в подвале, если поможешь ему разгребать снег, прибраться там. Он уже делал так с другими ребятами.

Рико кивает. – Спасибо. Мне нужно залечь на дно.

Наблюдаю и пью пиво, пока он уничтожает оба салата и пиццу. Заказываю ещё кусок и прошу бармена завернуть. Застёгиваю пальто, надеваю перчатки и легонько тяну Рико за локоть. – Пошли. Поговорим с Фрэнки.

– Мне сначала надо кое-что тебе сказать – не хочу, чтобы слышали.

– Ладно. Что случилось?

Он оглядывается, потом наклоняется ко мне. От него несёт старым потом. Дыхание отдаёт табаком и чем-то кислым. – Снаружи здания, где я вёл дела, нашли чёртово тело. У чёрной дырки перерезали горло. На ней было вырезано всякое, и уложили её, будто на похоронах. Вокруг – ракушки и бусины, сверху – цветы, засохшие, – и старые чётки с крестом, покрашенным в красный, у неё на руках.

– Копы говорили мне о теле, но не о подробностях.

– Нашли кости – старые, очень старые – под половицами в офисе, который я занимал. Они не могут повесить на меня ничего из этого, я тут ни при чём, клянусь, и они это знают, – но я знаю – они всё равно следят за мной. – У него трясутся руки и наполняются слезами глаза. – И я знаю, что следят не только копы.

– Что ты имеешь в виду?

Рико дрожит. – Слушай, Элли, твоя сестра, – она была по уши во всяком странном дерьме. Она приводила людей ко мне, делала с ними всякое. Сначала думал – это просто для секса, понимаешь, – что она не хотела, чтобы её съёмы знали, где она живёт. Я дал ей ключ. Мы были близко, понимаешь, – но потом стало страшно. Она оставляла всякое барахло – странные свечи, бусины, ракушки. Однажды в субботу днём она пришла в офис, сказала, что очень хочет в туалет. Бросила куртку на пол и побежала в ванную. Из кармана вывалились фотографии. Я поднял их одну за другой и чуть не заорал. Там были мертвецы – все изрезаны и изуродованы. Не знаю, где она их взяла. Большинство запихнул обратно ей в карман, но одну оставил – хотел показать копам, но потом подумал – решат, что это моё. – Он похлопывает по карману куртки. – Она вот тут. Надо бы закопать или выбросить в Гудзон. Я постоянно вижу тех людей – они идут по Canal. Иногда вижу их в чёртовых снах.

– Элли не могла никого убить, – бормочу я – сама не знаю, для него говорю или для себя.

– Фотография старая – так выглядит во всяком случае. – Он оглядывается. – Слушай, я тоже не хочу верить, что она как-то связана с гибелью людей, – но я испугался. Я ей сказал – хватит пользоваться моим местом. Говорю: собирай свои ракушки и бусины и всё остальное своё сумасшедшее дерьмо и не возвращайся. Я даже поменял замки. Сразу после этого она пропала, а потом нашли весь этот кошмар в гарлемской церкви.

Страх поднимается и во мне – но я боюсь не только за себя, я боюсь за Тони, за Даниэля, за всех, кто важен мне в жизни. Что случилось с Элли? Пытали ли её перед смертью? Тело было слишком изуродовано, чтобы оставить его – и куски теперь разбросаны по всему городу?

Я снова беру Рико за локоть. – Пошли. Ты переночуешь у меня на диване. Мне плевать, что скажет Тони. Не будешь ночевать один в каком-то подвале.

– Спасибо, – быстро говорит он, – сп-спасибо, спасибо. Ты уверена, что с твоим парнем это будет нормально?

– Да пошёл он. Пошли.

Мы выходим на улицу. Снег усилился ещё больше, падает ровно – идти трудно, до костей пробирает холод. Мы обнимаем друг друга, крепко держимся и движемся сквозь ночь к безопасности моей квартиры. Рико вздыхает, смотрит на луну и шепчет старую молитву, которую я помню с уроков катехизиса.

Я присоединяюсь к нему, говорю тихо – только он может слышать: – …избави нас от лукавого…

Прохожие идут мимо, шевеля губами в унисон с нами. Все молятся. Это город испуганных людей. Это город ада.

Я крепче прижимаю к себе Рико, и он снова вздыхает. Нам нужно поговорить ещё. Нужно разобраться, что, чёрт возьми, творила Элли. Выпьем кофе – может, купим вина. Сядем у окна и утешим друг друга – сегодня ночью по-всякому.

11

Мы с Рико останавливаемся купить вина в магазине на Бродвее – две бутылки, одну белого и одну красного. Я знаю, что Тони ещё нет дома, что он явится поздно – а может, и вовсе не вернётся, – но прямо сейчас я хочу только сидеть и разговаривать с Рико, узнать больше о том, что произошло между ним и моей сестрой. У меня столько вопросов, но сначала мы говорим о пустяках.

Я чувствую – за нами наблюдают, мы в опасности. Улицы пустые и жутко тихие. Становится холоднее, холод проникает в кости. Снег густой и прилипает к волосам.

На углу Гранд и Бродвея мёрзнет мужчина, торгующий дешёвыми шапками и детскими заводными игрушками. – Рико, давай остановимся здесь, – говорю я. – Мне нужна шапка. – Я ненавижу шапки – в них выгляжу глупо, – но сегодня ночью без неё не обойтись.

Торговец выглядит усталым. Лицо гладкое, глаза хрустально-голубые. – Мне надо возвращаться в Бруклин. Ненавижу ехать туда в такое. Чёртов город. Ненавидят платить сверхурочные. Мост лучше бы засыпали песком.

Я киваю и быстро выбираю чёрную фетровую шапку, отделанную блёстками. – Сколько?

Его лицо смягчается, раздражение спадает – по Бродвею проезжает снегоочиститель. – Обычно десять, но вы тоже выглядите замёрзшей. Берите за шесть. – Я даю ему десятку. Он улыбается. – Спасибо, барышня. Храни вас Бог. – Позади него вскипает снежный вихрь, поглощая его. Слышу его слова, пока мы удаляемся. – Берегите себя этой лихой ночью.

По мне разливается тепло. Мимолётное – но приятно знать, что в мире есть добрые люди. Ангелы, стоящие на страже, пока мы ходим тёмными дорогами. Надеваю шапку. Поля широкие и частично закрывают обзор – не важно. Думаю о смерти, о сестре, лежащей в могиле – спрятанной – её призрак жаждет успокоения. Интересно – чувствует ли она холод этой вьюжной зимней ночи.

– В мире много печали, – говорит Рико, когда мы сворачиваем за угол и быстро идём, всё ещё держась друг за друга – бутылки вина и пицца завёрнуты в коричневую бумагу и лежат в его огромном кармане. – Много страшного дерьма тоже. В этом городе полно убийц – безумных людей, которых не смущает крошить людей на куски. – Рико прижимается ко мне. – Я никогда не боялся ходить по этим улицам. – Он смотрит вверх. – Там что-то есть. Они следят за нами. – Мы проходим мимо пустого офисного здания. За задёрнутыми шторами пляшут тени. Рико качает головой. – В последнее время всё становится каким-то жутким. Я вижу то, чего не должен видеть…

– Со мной это случается уже давно – может, всю жизнь, – говорю я ему. – Я мало в чём уверена в наши дни. – Натягиваю шапку на уши – холодный ветер гонит снежные вихри по тротуару. Мы сворачиваем на Ист-Хьюстон, идём быстро. Люди стоят на переходах, ждут зелёного сигнала. Городские кварталы, кажется, тянутся бесконечно. Смотрю вниз по Второй авеню. Машины едут – кто-то сворачивает на Ист-Хьюстон, кто-то на Криспи-стрит. Мы проходим мимо парка Сары Д. Рузвельт. Фонари стоят на каждом углу – но глубоко внутри странные существа, кажется, прячутся за деревьями, сидят на скамейках, и их шепотки плывут сквозь снег. Кончики сигарет светятся, ботинки бьют по земле. Из тени выступает группа людей в коже – выходят из парка гуськом. Встают перед нами – похоже, только что из какого-то готического бара на Бауэри, все татуированные, в пирсинге, в чёрном с головы до ног.

– Добрый вечер. Лишней деньжонки не найдётся? – Мужчина с бритой головой, шрамом на щеке, татуировкой ястреба над левым глазом скалится на нас. Пальцы у него деформированы – как будто кости ломали много раз и они срослись без врача. Ладони у обеих рук в порезах от ножа и капают кровью. Должно быть, режет себя, чтобы чувствовать себя живым. – Пару деньжат только. – Алые капли падают на белый снег.

Женщина мотает головой из стороны в сторону. Её прямые чёрные волосы сухие – как смерть. Глаза пустые. Она подходит ко мне сбоку, проводит рукой по моей шубе. – Красиво. Можно мне?

– Она искусственная. – Мне страшно, больше нечего сказать. Она смеётся надо мной.

Третий в капюшоне, он закрывает лицо. – А лучше – есть чем поделиться кровью? – Капюшон чуть сдвигается назад. Видны белая кость и угольно-чёрные глаза. Он вытаскивает нож из кармана. – Зайдите в парк, оба.

– Слушай, приятель. – Рико делает шаг вперёд. Рука капюшонника вытягивается вперёд почти со сверхъестественной скоростью. Серебро блестит. Нож у горла Рико.

– Двигайся, ублюдок. – Капюшонник наклоняется вперёд. – Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? – Капюшон сдвигается ещё дальше, и я понимаю – эти существа не люди. Под светом фонарей блестит череп и кость. Пальцы мертвеца сжимают рукоять ножа.

Завыла сирена. Замигали огни.

Рядом на улице останавливается машина без опознавательных знаков.

Дверца распахивается. – Убирайтесь, или отвезу вас в кутузку. – Голос Даниэля. Он уже рядом со мной. – Я серьёзно. Проваливайте.

Смотрю на несостоявшихся нападавших снова. Это дети – внешне живые, обдолбанные и опасные. Уличная шпана, не более.

– Пошли отсюда. – В глазах у Даниэля ненависть. Он смотрит на кровавые пятна на снегу. Хватает нож и прячет в карман пальто.

Капюшонник пожимает плечами. – Просто развлекались.

– Слышишь меня, мразь? Убирайся.

Трое отступают и растворяются в тени, в завесе густого снега – обратно в глубины парка Сары Д. Рузвельт.

Даниэль провожает их взглядом, тяжело вздыхает. – Вы в порядке?

Рико пинает снег, кружится. – Мать честная. Благодарю Господа и всех святых. Не думал, что так обрадуюсь вас видеть, детектив.

Я всё ещё трясусь – не могу поверить, что всё это произошло сегодня ночью. – Да, спасибо, что появились вовремя. – Интересно, почему он здесь, почему оказался именно в нужный момент.

Даниэль берёт меня за руку и отводит в сторону от Рико, который машет руками и взывает к Богу, к каменным ангелам святого Патрика и к горгульям у «Дакоты».

Голос Даниэля строгий, почти отеческий. – Я слежу за твоим приятелем вон там – весь день следил. Могу я спросить, какого чёрта ты с ним? Он, между прочим, подозреваемый в очень…

– Слушай, – говорю я, – я давно знаю Рико. Он нормальный. Ему просто нужно место переночевать. Ему нужен друг.

– Будь осторожна. – Даниэль улыбается, но глаза грустные. – Звони на мобильный, если понадоблюсь.

– Позвоню.

– Спокойной ночи. – Даниэль идёт к машине, уезжает в облако белого снега и дымных выхлопов.

Рико наконец успокоился. – Он меня ненавидит.

– Он просто ведёт себя как коп.

Рико смотрит в сторону парка. – Эти твари явились прямо из Ада.

– Это были шпанята. Мы видели только шпанят, Рико.

– Я видел мёртвых, – настаивает он, подталкивая меня вперёд. – Не оглядывайся. Просто иди.

Ноги ноют, голова раскалывается. – Уже недолго.

Мы подходим к моему дому. Фрэнки стоит на ступенях. Руки в карманах, качает головой. – Миссис Трэмейн, дама со второго этажа, умерла сегодня днём. Чёртов рак её убил.

Появляется Лилли – только в лёгком домашнем платье. Тушь размазана под глазами. На одной ноге кроссовка, на другой – тапочек. – Поганая болезнь. Она четвёртая на этом квартале, кто умер от рака желудка за последний год. Что-то в земле. Под нами какая-то злая дрянь, и она нас всех убьёт. – Она крутится на каблуках. – Сделаю оберег. Я уже рассыпала соль вокруг всего здания. Идёшь, Фрэнки?

Он поворачивается и молча следует за ней.

Мы с Рико смотрим, как в коридоре загорается свет, слушаем, как сквозь дверь просачивается странная музыка. – Иногда здесь бывают странные дела, но Фрэнки – хороший управдом. Лифт сломан. Нам подниматься три пролёта. – Хочется броситься по ступеням, закрыть за собой дверь и оказаться в безопасности. Я не боюсь рака и токсинов, просачивающихся из-под земли. У меня есть вещи пострашнее. – Быстрее, здесь нехорошо.

Мы буквально бежим к двери и захлопываем её. Нервно смеёмся, карабкаясь по лестнице, – держимся друг за друга, пока не оказываемся надёжно заперты в моей квартире.

Мольберта Тони в коридоре нет, пальто на двери не висит. Я оглядываюсь. Что-то не так. – Снимай пальто, – говорю Рико, а сама хожу из комнаты в комнату. Одежды Тони нет ни в шкафу в спальне, ни в ящиках комода. Его холсты исчезли из студии, бутылка виски – из плетёной корзины у раковины. Достаю из шкафа стаканы и замечаю – его огромной кофейной кружки нет. Как будто он здесь никогда не жил, как будто был желанием, которое унесло снегом этой ночью.

Боль невыносимая. Мог бы сказать, что хочет уйти. Незачем было вот так срываться, незачем было так себя вести.

Слышу, как Рико разговаривает с Богом, читает «Аве Мария», поёт что-то из воскресной школы.

Я медленно иду по коридору. Картины Тони когда-то висели там и над книжным шкафом. Теперь только картина сестры висит над томами эзотерических книг – над тайнами, записанными мечтателями, видевшими по ту сторону покрова жизни. Тони всё это планировал заранее. Должно быть, нашёл другую девчонку – жить за её счёт, выклянчивать еду и деньги. Говорю себе – наверное, мне так лучше. Поболит какое-то время, но справлюсь. Всегда справлялась.

Возвращаюсь к Рико. Он больше не молится. На подбородке томатный соус от пиццы. Держит бутылку вина, старое пальто на полу, туфли под кофейным столиком. – Начнём с красного? – Улыбается, но видно – ещё дёргается.

Я сажусь напротив. – Тони ушёл – просто исчез. – Мой голос как будто издалека, как будто говорю не я. – Налей красного.

– Хочешь, уйду? Хочешь побыть одна?

– Нет, не уходи.

Рико смотрит на руки. Они чуть дрожат. Голос хриплый. – Мой парень тоже ушёл. Проснулся однажды утром и решил переехать в Калифорнию без меня. – Рико качает головой. – Трудно найти человека, которому можно доверять. Теперь ничего не поделаешь.

– Мы пара брошенных, да? По крайней мере, мы не одни сегодня ночью. По крайней мере, ты не замерзаешь на улице. Давай за вино.

– Ладно. – Он открывает бутылку. Я подаю ему бокалы, он откупоривает. Смотрю, как в бокалы льётся красная жидкость. Он тянется ко мне и вставляет в мою руку бокал на длинной ножке.

– За здоровье, – шепчет он ночи, вихрям белого – и нашим разбитым сердцам.

Мы пьём молча. Один бокал, потом ещё. Тепло касается дна желудка и растекается по телу. Кто мы? Люди, потерявшиеся и одинокие снежной ночью? Взрослые, которые всё ещё боятся темноты – чудовищ, прячущихся в тени? Выживем ли? И если нет – будет ли это кому-то важно? Окажемся ли мы сноской, новостной заметкой или мёртвыми на жертвенном алтаре – сердца принесены в жертву тьме?

Решаю позвонить завтра на работу и сказаться больной. Не делала этого месяцами. Мне нужен сегодня ночью друг – кто-то, кто поможет распутать тайну исчезновения Элли. Знаю – вряд ли мы много поспим. Скорее всего, проговорим до рассвета. Хочу узнать больше о Рико, о его прошлом, – почему умный и чуткий человек оказался в торговле поддельными сумками на Canal-стрит. Вино придаёт смелости, заставляет задавать вопросы, которые обычно не задаю. – Твои родители в Нью-Йорке? Они живы?

– Мои родители были цыганами – переезжали с места на место, воровали и убегали. Думаю, отец обирал людей ради денег, обманывал стариков и всякое такое. Думаю, он мог кого-то убить. Его забрали, когда мы жили в Мемфисе. Мы с матерью перебрались на север. Когда мне было десять – она бросила меня. Потом я переходил из приёмной семьи в приёмную. Иногда чувствую – я рождён из гнили. Понимаешь, иногда надо мухлевать, надо крутиться, надо воровать, чтобы выжить, – но когда ты не уважаешь жизнь, не щадишь слабых и беззащитных – даже собственного ребёнка, – это, блядь, зло. – Рико вытирает рот рукавом, смотрит в окно. – Я не тупой. Мог бы чего-то достичь – если бы не это, понимаешь? – Он опускает голову. – Я рождён из гнили. Может, поэтому эти твари идут за мной.