Текст книги "Манхэттенский гримуар (ЛП)"

Автор книги: Сэнди ДеЛука

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Думаю о матери, о её криках. Может, мы с Рико – жертвы неизлечимого безумия. Может, всё так просто – мы просто, блядь, сумасшедшие. – Ты не плохой человек, – говорю ему. – Ты можешь повернуть свою жизнь.

– Слишком поздно для меня. – Смеётся, но этот смех натужный.

– Никогда не поздно. – Хочу верить, что люди могут справиться, что бы ни стояло у них на пути.

– Уже давно слишком поздно. Я умею только мухлевать и торговать. Наверное, рано или поздно окажусь в плохом месте. У меня нет больших ожиданий. – Он кладёт ноги на стол. Мне всё равно. Рада хотя бы компании.

– Ты сказал что-то о вещах, которые мы не должны видеть. Что ты имел в виду?

– Я был в автобусе – ехал откуда-то, может, куда-то – мы, кажется, ехали на юг. Я был ребёнком, свернулся в объятиях матери. Отец дремал на сиденье позади нас. Мы всё время куда-то переезжали, как я говорил. – Он делает глоток вина, глаза увлажняются. – Я тоже был полусонный. Напротив нас через проход сидела старуха – хрупкая, ветхая. Она рассказывала соседу о Боге – о том, что высоко над нами существует великий белый свет, о том, что его можно притянуть вниз, использовать во благо.

– Звучит хорошо.

– Да, она говорила, что только что вернулась с собрания, куда несколько раз в год съезжаются добрые люди со всей страны, чтобы притягивать этот свет на землю. Она говорила – рядом с нами здесь есть другие существа. Добрые и злые, тёмные и светлые, – но мы их не видим: что-то связано с частотой их вибрации. Иногда вибрация замедляется – тогда мы их и видим.

Я наливаю себе ещё вина и даю Рико говорить без перерыва.

Он потягивается, потом смотрит в окно. – Водитель где-то остановился – по нужде. Женщина вышла из автобуса с дюжиной других пассажиров. Остановилась у автомата с газировкой и полезла в сумку за мелочью. До сих пор помню этот звон, когда она бросала монеты в щель. Она замерла. Лампочка на автомате мигала. Бедняжка так и не нажала кнопку – ни Coke, ни Orange Crush не выбрала. Остановилась, оглянулась через плечо, как будто что-то услышала, и потом очень медленно повернулась. Лицо белое, руки задрожали. Она на что-то смотрела, шевелила губами, – но я ничего и никого не видел. Только что была – и исчезла, будто её никогда не существовало. Остальные пассажиры вернулись и сели на свои места как ни в чём не бывало. Водитель просто поехал, и никто, блядь, не сказал ни слова, никто её не заметил.

– Может, это был просто сон. – Хочу верить, что воображение Рико унесло его куда-то между сном и явью.

– Никакого сна, блядь. Тот парень в капюшоне – клянусь, – я знаю – это он сидел рядом с ней в том автобусе. – Голос у Рико мрачный, и он меня пугает.

– Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? – Вижу, как капюшонник наклоняется к Рико и произносит эти слова. Зачем бы ему говорить это, если это неправда, – если он не был там, в том автобусе, в ту ночь, когда исчезла старуха?

– Это кошмар. Скажи мне, что это кошмар. – Я роняю бокал, и он разлетается вдребезги – красная лужица у ног.

– Почему они так и не нашли тело Элли? – спрашивает Рико, страх написан на лице. – Ты думала об этом?

– Думаю постоянно – но она мёртвая. Ты же не считаешь…

– Я теперь во что угодно поверю – после всего того дерьма, которое я вижу. – Он запускает руку в карман и вытаскивает старую помятую фотографию. – Вот она – та, о которой я говорил, – что была в кармане Элли. – Кладёт на стол. Красивая чернокожая женщина лежит на алтаре, устланном розами. Её платье – конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Руки сложены на груди. Горло перерезано, и, похоже, вырезано сердце. Я видела её во снах сотни раз, разговаривала с ней на улице. Рико начинает плакать. – Я всё время вижу её – она идёт по Canal, призрак, жертва. Ну вот, скажи мне – что твоя сестра делала с этой фотографией?

– Не знаю, Рико, – но я тоже видела эту женщину. Мне снится она.

Он скрещивает руки. – Возьми ещё бокал. Немного расслабься, подруга.

Иду на кухню, достаю из шкафа чистый бокал. Думаю – где тело Элли, сделали ли с ней то же, что с той женщиной, или хуже. Снаружи мигают огни. Знаю – это просто Даниэль наблюдает. Надеюсь, что он в безопасности ночью, в метели. Интересно – Тони где-то снаружи, занимается любовью с кем-то новым. Не важно. Я не одна. Это всё, что важно здесь и сейчас.

12

Четыре утра. Рико спит на диване, а я сижу и думаю об ангелах в городе – добрых людях, торговцах, мастерах и художниках, которые продают свои вещи на улице. Они – меньшинство, субкультура, невидимая для тех, кто правит этим городом. И всё же они – светящиеся нити в его ткани. Бедные души – но великие ангелы среди рабочего класса, что едет вверх, вниз и повсюду, чтобы покупать их товары и обмениваться ранними приветствиями. Приветствия – как молитвы трансцендентным существам, наблюдающим и не дающим городу упасть с края земли. И тем не менее их презирают те, кто одержим деньгами. Богатые – вот кто взял этот город в заложники. Неважно, сидят ли они в роскошных офисах на Уолл-стрит или толкают наркоту детям у школ. Жадность и самоудовлетворение – вот их мотив. Им плевать на ангелов, которые приветствуют тебя на углах с приглашениями на складские распродажи, с пробниками мыла и яркими открытками, анонсирующими выставки в DUMBO (Down Under the Manhattan Bridge Overpass – под Манхэттенским мостом), где живёт новое поколение художников. Другие вешают картины на проволоку на улицах Сохо или торгуют с небольших прилавков, полных бижутерии или кожаных изделий ручной работы на Canal. Они улыбаются, говорят, что ты красивая, что нужно одеваться теплее, касаются твоей руки – как будто рассыпают магию на коже. Это часто похоже на сон – гулять по Бродвею в Сохо, по Даунтауну, в субботу или воскресенье, или через Таймс-сквер в час пик. Люди вплываются в пейзаж и уплывают из него. Я их фотографировала, и иногда над их головами – нимбы. Знаю, что это солнце или неоновый огонь в сумерках, – но мне нравится думать, что часть Нью-Йорка – это кусочек Рая и там есть ангелы.

* * *

Элли любила ходить по магазинам ещё больше, чем я. В её шкафах, в ящиках комода было полно одежды – с не срезанными ценниками. Она укладывала свитера и джинсы в кучи на полу, хранила туфли в корзинах под кроватью. Ювелирные шкатулки были набиты серебряными кольцами и широкими браслетами. Это была одержимость – раз в неделю ехать в Даунтаун и нырять в магазины на Бродвее. Не знаю, откуда у неё были деньги. Никто не давал ей кредитную карту после того, как Chase аннулировал её Visa, – после того, как в Бостоне забрали машину за долги. Работала она нерегулярно. Пару раз в неделю разносила напитки в стриптиз-клубе на Принс-стрит. Может, занималась проституцией. Я бы не удивилась. Как бы то ни было – она могла позволить себе вещи, которые захламляли её квартиру.

Когда она пропала, я убралась в её квартире и сдала вещи на хранение. Хотя я понимаю, что это, скорее всего, только иллюзия, я всё равно говорю себе – она могла бы когда-нибудь вернуться, чтобы забрать их. У меня не хватает духа взять что-то себе или отдать. Несколько месяцев назад Элли решила избавиться от части хлама в квартире. Позвонила – спросила, не хочу ли я красное кожаное пальто и пару мохеровых свитеров, от которых, по её словам, у неё чесалось. Я с радостью согласилась и сказала, что зайду после работы. Это был вечер понедельника.

Я пришла к сестре почти одновременно с её подругой Лизой. Элли всегда подозревала, что Лиза – скрытая лесбиянка: хотя та постоянно говорила о мужчинах, она почти не встречалась ни с кем. Много флиртовала, но всегда находила предлог, почему не может зайти дальше. Какой бы ни была правда – она казалась мне печальной и неуверенной в себе душой, у которой практически нет жизни, – прячущейся от секретов, которые боялась признать даже себе.

В тот вечер Лиза вошла в маленькую студию Элли, сняла пальто и сразу начала рассказывать сестре о только что познакомившемся парне. – Его зовут Рич. Он только что устроился в мой офис. Мы разговаривали вчера вечером. Я почувствовала что-то особенное. Спросила о нём вокруг. Говорят, он свободен. – Она провела рукой по густым тёмным волосам, которые всегда выглядели немного жирными и растрёпанными.

Элли хитро улыбнулась ей. – Лиза, пройдись по одежде, которую я разложила на кровати. Бери что хочешь.

– Спасибо! – Лицо Лизы засветилось. – Не знаю, подойдёт ли мне твои размеры, но примерю.

Лиза выбрала несколько пар брюк и пару свитеров, перебросила через руку и пошла в ванную Элли. Время от времени нерешительно выходила и спрашивала: – Ну как? – Конечно, она никогда бы не выглядела в этой одежде как моя сестра. Лиза была миниатюрной, но с широкой талией, широкими бёдрами и почти без груди.

Тем не менее Элли каждый раз кивала и говорила: – Мило смотрится.

Лиза краснела.

Когда Лиза снова нырнула в ванную, сестра повернулась ко мне. – Эта одежда пахнет моими духами – пахнет мной. Я представляю, как она придёт домой, разложит всё на кровати и будет мастурбировать, упиваясь запахами и тканью.

– Ты жестокая. – Я улыбнулась, когда произнесла это, – но комментарий Элли задел меня.

Ещё больше меня задело, когда Элли схватила с полки фотоаппарат и начала снимать Лизу каждый раз, когда та надевала новый наряд. Лиза расслабилась, начала примерять одежду прямо при нас. Она смотрела на сестру – как влюблённая.

– Я сделаю из тебя фотоальбом, милая, – сказала сестра. Голос хриплый, чувственный.

Лицо Лизы залилось ярко-розовым. – Спасибо большое за одежду.

Совершенно не понимая, что Элли над ней смеётся, Лиза стояла в нижнем белье и с энтузиазмом запихивала в пакет, который дала ей сестра, пары брюк и свитера.

Мне было её жаль, но я ничего не сказала, ничего не сделала, чтобы остановить Элли или защитить Лизу.

Жаль, что не сделала этого тогда.

Элли продолжала её фотографировать. Лиза пыталась выглядеть соблазнительно, но получалось комично.

Сестра была жестокой, играла роль дразнящей, – и мне не хотелось иметь к этому отношения. Я придумала какой-то предлог и ушла.

На той же неделе я спросила Элли, что произошло между ними после моего ухода.

– Ничего, – ответила она. – Она оделась и ушла домой. Слишком стеснительная, чтобы сказать, чего на самом деле хочет. Готова поспорить – не терпелось заняться собой.

Теперь интересно – что сестра сделала с теми фотографиями. Были ли они перемешаны с теми, что нашёл Рико, – со снимками мёртвых людей? Если пытаешься убить чью-то душу – не то же ли это самое, если не хуже, чем убивать плоть?

Я вдруг вспоминаю о снимке, который сделала тогда с чернокожей женщиной на Canal и Бродвее, – и это возвращает меня в настоящее. – Блин, мой фотоаппарат. – Пальто лежит у меня на коленях. Лезу в карман, достаю цифровой аппарат, потом откидываю пальто в сторону. Бросаюсь к столу у книжного шкафа, включаю компьютер и вставляю карту памяти в гнездо. Это был последний снимок. Открываю файл. На фотографии нет красивой чернокожей женщины – только маленький азиат с ожерельем в руке, за ним – ряды украшений на крючках.

Но Рико говорил, что тоже её видел.

– Рико, просыпайся.

Он трёт глаза, потягивается и зевает. – Снег кончился?

– Немного поутих, но сейчас очень холодно. – Прикусываю губу. – Я сфотографировала чернокожую женщину, но… – Она ангел или демон? Это часть болезни, унаследованной от матери? Нет – Рико тоже её видел.

– Какую чёрную женщину? Я знаю много чёрных женщин – сам будучи чёрным мужчиной и всё такое, понимаешь.

– Ту, что на фотографии у Элли. Умершую. – Я скрещиваю руки и съезжаю по спинке кресла.

Рико садится. – Мы с тобой на одной волне – два человека, которые не перестали верить в истории с привидениями. Мы как дети, которых в темноте бросает в дрожь от страха, которые боятся вещей, о каких другие давно не думают.

– Да, мне всё ещё десять лет, я всё ещё прячусь под простынями с лучшей подругой и говорю об этом, потому что знаю – это правда. – Это ощущается естественным – столь же нормальным, как если бы двое людей обсуждали снимки, сделанные ими с Бруклинского моста под полной луной или у собора на Пятой авеню на закате. – Ну вот, что думаешь? Её там нет – только азиат со своим товаром.

– Не уверен, что она хорошо бы фотографировалась – будучи мёртвой и всё такое. Логично – там ничего нет, да? – Он рассеянно почёсывает подбородок. – Она просто вроде как плывёт по улице. По крайней мере, с тобой разговаривает. Со мной – исчезает, стоит сделать шаг навстречу. Странно, – но я её не боюсь, не так, как должен был бы бояться призрака. Думаю, тебе нужна специальная плёнка, понимаешь.

– Может быть. Но я читала – иногда такое проявляется – как туман или всё размытое – что-то в этом духе. – Он прав. Разве не должен нас пугать призрак мёртвой женщины?

– Может, мы оба сумасшедшие. – Он снова ложится, закрывает глаза. – Наверное, мои поганые гены и всё выпитое и накуренное. У тебя – может, просто горе, и всё.

Я закатываю глаза, но Рико не видит. – Ладно, оставь. Ты когда-нибудь думал, что Рай и Ад – по крайней мере, частично – прямо здесь?

– Что ты несёшь пьяному и полусонному человеку?

– Ладно, Рико, я серьёзно.

– Я всегда так думал, – говорит он сонно, – с тех самых пор, как в детстве ездил на том автобусе.

– Спи.

Глаза Рико открываются и закрываются. – Спокойной ночи. – Через секунды он храпит. Скорее всего, не вспомнит ни слова из того, что я говорила, когда снова проснётся.

Я иду к окну. Тени колышутся на льду и снегу, и несмотря на ранний час, несмотря на холод, люди ходят по улицам. Мужчина в длинном пальто и широкополой шляпе смотрит вверх, наши взгляды встречаются – и мне кажется, что его глаза краснеют. Демон под моим окном или просто игра света? Опускаю жалюзи. Снизу нарастает вой. Просто воображение превращает ветер в то, чем он не является, – говорю себе. Но страх всё равно течёт по мне, и я думаю – всегда ли мне будет так страшно.

Возвращаюсь к креслу, накрываю колени пальто и закрываю глаза. Думаю о Рае и Аде – не уверена в том, куда всё движется, и не выйдет ли это из-под контроля.

Приветствую сон и обещаю себе, что завтра встречу мир лицом к лицу. Разберусь с этим – что бы ни было.

13

Должно быть, я провалилась в глубокий сон – когда я проснулась, солнце уже вышло. Снег снова слегка идёт, и по радио синоптик говорит, что два шторма уже прошли над Нью-Йорком. Приближается ещё один, – вот почему снегопад был таким неровным последние пару дней. Рико стоит посреди моей гостиной – волосы мокрые, полотенце обёрнуто вокруг талии. Пьёт кофе с отсутствующим взглядом – напоминает мне персонажа с картины, которую я однажды видела в Метрополитен. Это была выставка американского искусства эпохи промышленной революции. На нескольких полотнах чёрные люди пахали землю и работали на железной дороге. У мужчин были мрачные тёмные глаза и крупные руки. Тяжесть их повседневного труда была вписана в их лица – но их сила и достоинство были столь же очевидны – в том, как выгибались их спины, в том, как они стояли – гордо и при этом всегда в борьбе. У бедного милого Рико был тот же взгляд, те же шрамы, которые угнетение и унижение оставляют на человеке. Интересно – думает ли он обо всём этом, или простое ежедневное выживание требует всего его внимания.

– Утро, – говорит он, когда видит, что я смотрю на него. – Блин, этот душ – самое то. Жизнь на улице мешает оставаться ухоженным, понимаешь.

Замечаю золотую цепочку у него на шее. На ней – три бирюзовых камня в золотой оправе. – Ты взял это у моей сестры? Похоже на то, что было у неё.

Он касается камней. – Да, она позвала меня однажды вечером, сказала, что разбирает вещи.

– Тебе идёт. Ты оставил мне кофе?

– Налью. – Он бросает полотенце на пол и тянется к джинсам, которые раньше кинул туда же. Рико симпатичный – стройный, кожа гладкая и упругая. Я не смущаюсь, видя его голым. Он гей, а у меня страсть к прямолинейным вечным неудачникам, которые обращаются со мной как с дерьмом. Смотрю, как он вышагивает на кухню, насвистывая. Этот человек без крова и семьи, без гроша за душой, к тому же подозреваемый в убийстве, – а он насвистывает.

– Сахар? – кричит он. – Молоко?

– И того, и другого побольше.

– Ты идёшь на работу? – Он снова начинает насвистывать.

– Ни в жизни. – Тянусь к телефону и набираю номер руководителя, чтобы сказаться больной. Сейчас полвосьмого – до восьми её не будет, так что если оставлю сообщение, не придётся отвечать на вопросы и слушать, как она нетерпеливо вздыхает при мысли о неполном штате. Её жизнь поглощена рабочим кубиклом и документами, разложенными на столе, – поступками подчинённых. Весь день она склоняется над компьютером – как будто молится Богу. Этому Богу она отдаёт душу. Её сердце бьётся ради него, и она позволяет ему затуманивать разум, гасить страсти. Вот уж паразит, не то слово.

Телефон звонит трижды. Включается автоответчик. – Вы позвонили в офис Риты Сомсби. Меня сейчас нет на месте. Оставьте сообщение после сигнала.

Сигнал металлический, резкий. Я изо всех сил стараюсь говорить больным голосом. – Рита, это Джина. Я всю ночь не спала – расстройство желудка, наверное, тот грипп, что ходит. Меня не будет. Пока.

– Ты звучала как кошка в охоте. – Рико стоит передо мной. Он надел мою красную шапку и красные ангорские рукавицы. – Нашёл на кухонном столе. Обожаю. – Выглядит нелепо и старается не засмеяться, когда чуть наклоняется, чтобы подать мне дымящуюся чашку кофе. – Мяу, – тянет он высоким голосом. – Кошка в охоте – больше ничего не пришло в голову, пока ты была на телефоне.

– Я старалась звучать больной. – Делаю глоток кофе. Хорошо.

– Вы звучали больно, поверьте. – Шапка сдвинута набекрень, рукавицы тесноваты для его больших рук. Он кружится по комнате – как пьяная драг-квин. Я начинаю смеяться и не могу остановиться. У Тони не было чувства юмора. С ним нельзя было дурачиться – и только сейчас я понимаю, как скучала по смеху.

Он останавливается, руки на бёдрах. – Я видел, как детектив Харрис разъезжал туда-сюда по улице, пока ты спала. – Рико садится напротив меня, снимает шапку, потом медленно стягивает рукавицы – как будто делает стриптиз. – Этот человек считает меня прирождённым убийцей. Он не знает, что я – Королева Рико.

Интересно – переодевается ли он в женское и ходит в Даунтаун тусоваться с девчонками под эстакадой, покачивая пальцами в стразовых кольцах и встряхивая запястьями с браслетами.

– Никак от него не избавлюсь, понимаешь. – Рико смотрит в окно.

– Он просто следит за мной. Вот и всё.

– Не уверен, что только это – смотрит на тебя так…

– Как он смотрит?

– Как будто втрескался в тебя.

– Ты несёшь чепуху. – Беру кружку с кофе в ладони. Тепло приятно. – Я всё думаю о нашем разговоре – о чёрной девчонке и о том, можно ли фотографировать призраков и всё такое.

– Думал, это был сон. По-моему, мы оба могли видеть один и тот же сон одновременно. – Рико теперь серьёзен. – Ты когда-нибудь пробовала фотографировать своего парня Тони?

– Пробовала, но снимки всегда получались слишком тёмными, слишком размытыми – всё что-то не так. Из всех значимых людей в моей жизни он единственный, кто…

– Прошлой ночью мне приснилось, что Харрис засадил меня в Райкерс, – перебивает Рико.

– Просто ещё один сон.

– Может быть, – но мои сны иногда сбываются. – Он откидывается назад. Глаза у него налиты кровью, под ними тёмные круги. Настроение изменилось. Снег снова валит густо.

– Ну, мы тогда два сапога пара. – Я рада, что Рико здесь. Прошлой ночью было бы ужасно без него.

– Церковь. Ты когда-нибудь туда совалась? – Он смотрит на картину Элли – может, пытается разгадать её послание.

Я качаю головой. – Много там фотографировала. Вот и всё. Всякий раз, когда я была близка к тому, чтобы обследовать её, появлялся Даниэль – то есть детектив Харрис.

– Даниэль, значит? – Он тихо смеётся. – Поехали на поезде в Гарлем, подруга. Может, то, что мучает нас обоих, – там.

– Я слишком устала.

– Усталость – ерунда. – Он натягивает через голову свитер, хватает куртку и быстро надевает. Подбирает моё пальто с пола. – Ну же, надевай.

Он набрасывает мне на плечи пальто, шлёпает мне на голову шапку, сует сумку в руки и ведёт к двери.

Я обматываю шею шарфом, застёгиваю пальто и следую за Рико по лестнице. – Что тебя так раззадорило? – Я не поспеваю за ним. У него длинные ноги, и он прыгает через две ступени.

Он останавливается, ждёт, когда я догоню. – Просто нутром чую, подруга. Войди в моё положение.

Я больше ничего не говорю, пока мы выходим на обледенелый тротуар. Проходим квартал, потом нырпяем в метро. Поезда грохочут, бездомные бредут, как зомби, с вытянутыми руками, и тёмные вещи скользят по рельсам. Так холодно, но…

– Я видел это во сне, – говорит Рико, отвлекая меня. – Не задавай слишком много вопросов.

– Что? – Входящий поезд останавливается.

– Я ничего не сказал.

Снюсь ли я сейчас?

Рико берёт меня за руку. – Пошли.

Метро останавливается перед нами, двери открываются – люди выходят, двигаясь будто полуживые – или полумёртвые, – с портфелями, в чёрных пальто и шапках, глядя прямо перед собой пустыми глазами.

Мы садимся. Свет гаснет, когда поезд трогается, и я думаю – почему Рико вдруг так взбодрился, что принесёт этот день и выживем ли мы.

14

Свет в метро мигает и снова гаснет – нас поглощает темнота. Шаги топчутся в вагоне, и что-то, похожее на большой пакет или сумку, с глухим звуком падает на пол рядом. Слышу напротив нас знакомый женский голос – тихий и дрожащий. – Это страшно, надо было взять автобус или такси.

Никто ей не отвечает.

Пока поезд идёт – трясётся и грохочет под землёй, – я представляю людей наверху, вижу, как они идут в блеске снежного дня, не подозревая о том, что происходит внизу. Может, Ад ближе, чем мы все думаем. Может, это просто бесконечная поездка в метро в мрачной темноте – пассажиры заперты внутри и мечтают когда-нибудь вернуться в мир, который вращается вокруг живительного солнца. Может, Ад – это планета, о которой никто не говорит, клубок греха и зла, существующий рядом с нами – по ту сторону завесы смерти, – населённый самыми мерзкими тварями. Может, эти твари способны перемещаться между своим миром и нашим. Или, может быть, просто может быть – всё принадлежит им, и мы не можем с этим ничего поделать.

Свет внезапно включается, открывая двух пассажиров напротив нас. Подруга моей сестры Лиза – и ещё одна женщина в лыжной маске поверх лица. Глаза Лизы беспокойно бегают туда-сюда, она бледнее, чем мне запомнилась. Похоже, она предпринимала бесплодные попытки выпрямить свои непослушные волосы: несколько ровных неровных прядей обрамляют изможденное лицо. Чёлка – жирные колечки, всё остальное – густой клубок завитков и слипшихся волн. Она держит спутницу за руку – как ребёнок держит родителя. Приглядываюсь – на Лизе чёрный кружевной пиджак, когда-то принадлежавший Элли. Он обтягивает грудь и талию, а кожаная юбка – тоже бывшая Лизина – облегает так плотно, что ещё больше подчёркивает несоразмерность ног. Она начинает плакать, слёзы полосуют лицо, густой макияж размазывается. Кажется, она не замечает меня, хотя я прямо перед ней. – Не люблю метро, – говорит Лиза своей спутнице. – Я же говорила.

Спутница оборачивается к ней. – Заткнись, нытик, – шипит она. – В моей кровати ты не жаловалась.

Интересно – почему Лиза не замечает меня. Она настолько поглощена своими страданиями и самокопанием, что не может сосредоточиться на окружающем? Её спутница меня замечает – и улыбается. Хотя лыжная маска закрывает лицо, прорезь для рта открывает улыбку и зубы, кажущиеся мне смутно знакомыми.

Десяток или больше людей набились в вагон – должно быть, перешли из другого отсека во время затемнения.

Лиза оглядывает вагон метро – всё ещё не замечая меня и Рико, – но теперь пристально изучает других. Словно жертвенный агнец, ожидающий заклания ведьмами в кровавую луну, она следит за остальными с нервной неуверенностью.

Я тоже смотрю пристальнее. Пассажиры выглядят неестественно при ближайшем рассмотрении. Это едва уловимо, но неоспоримо. Неправильные – сгорбленные, с удлинёнными пальцами, вцепившимися в поручни, сидящие, скрестив ноги на скамейках, – все они, кажется, смеются над Лизой, качают головами. Это Нью-Йорк. Людям плевать на твою сексуальность или о чём ты говоришь в метро, – и всё же…

Я поворачиваюсь к Рико. – Что-то не так. Этот поезд, он…

– Мы переступили какую-то поганую черту. – Он хватает меня за руку, и я чувствую, как ему страшно. – Мы выходим на следующей. Возьмём такси. У тебя есть деньги?

– Да. – Прикусываю губу – надеюсь, это остановит дрожь. – Почему Лиза меня не узнаёт?

– Меня тоже не узнаёт. А мы встречались сотни раз. – Рико смотрит на перрон, пока поезд замедляется. – Но здесь всё иначе.

Поезд со скрипом останавливается. – Мы на Columbus Circle, – шепчу ему. – Между Canal и сюда – много остановок. Надо было выйти раньше.

Движение пассажиров отвлекает меня, я оборачиваюсь и вижу, как они толпятся вокруг Лизы и её спутницы. Женщина в лыжной маске начинает гладить ноги Лизы, медленно задирая юбку выше бёдер, открывая густые лобковые волосы над розовыми припухшими губами. Она грубо раздвигает ноги Лизы.

– Не здесь, – скулит Лиза.

Спутница срывает лыжную маску. Взъерошенные волосы блестят от пота. Кровь капает с кольца в носу. Хотя поначалу Лиза немного сопротивляется, странные мужчины и женщины жадно по очереди проникают в неё пальцами, лапают – и в конце концов она начинает двигаться в ритм их толчков. Она стонет, потом кричит, и я не могу понять – приоткрытый рот и закатившиеся глаза означают удовольствие, боль или то и другое.

Поезд останавливается, и мы с Рико бросаемся к открытой двери. Когда поезд снова трогается, кровь брызжет на окна – резко, с силой.

– Не смотри, – говорит Рико, тянет меня за собой, прежде чем я успеваю закричать. – Пошли!

Мы бежим по перрону – мимо людей, идущих будто едва живые, мимо других, прислонившихся к скамейкам с неподвижными мертвецкими лицами из черепов и костей. Поднимаемся по ступеням и выходим на свет. Глубоко дышим – нас встречает порыв снега.

Рико поворачивается ко мне, пока мы замедляемся до быстрого шага. – Джина, ты знаешь, правда?

– Что? – спрашиваю я, всё ещё оглядываясь каждые несколько секунд – не следует ли кто-то из этих тварей за нами.

– Лиза, ты знаешь о Лизе, да?

– Что с ней, я…

– Её нашли мёртвой у бара на Лексингтон несколько месяцев назад. Кто-то сильно порезал её там. Сама понимаешь – там. – Он указывает себе в пах. – Это была не Лиза в том поезде – просто кто-то, похожий на неё. И те люди вовсе не были людьми.

– Это было как Ад, – говорю я ему.

– Ад Лизы, – поправляет меня Рико, осеняя себя крестным знамением. – Твоя сестра была как мы – видела вещи и всё такое, – но была злой, и это зло оживляло тех поганых тварей. Она возилась с дерьмом – с плохими людьми, плохой магией.

– О чём ты, блядь, говоришь? – Хочется кричать, хочется остановиться и передохнуть, хочется прочистить голову и подумать, – но я просто иду вместе с ним. – Моя сестра была странной, эксцентричной – чёрт, может, иногда сумасшедшей, – но она не была злой.

– Подруга, ты сама знаешь, что была. Ты это знаешь.

И я знаю. Он прав – просто не хочу признавать этого, не хочу думать о сестре в таких категориях. Чувствую себя опустошённой и разбитой – как будто нужно сесть и спать, пока всё это не пройдёт. – Ты думаешь, она виновна в том, что произошло там? – спрашиваю я. – Думаешь, она за всем этим стоит?

Рико кивает.

– Но как?

– Не знаю, всё ли она сделала сама, – говорит он. – Надо ехать в церковь.

Он шагает с бордюра и тормозит такси. Прежде чем я успеваю что-то сказать или возразить, он запихивает меня внутрь, садится следом и называет водителю адрес старой церкви в Гарлеме.

Такси рывком трогается, мы движемся в потоке машин.

– Раньше не говорил тебе этого, – объясняет Рико, глядя прямо перед собой и говоря медленно. – Но у твоей сестры было много любовников, ладно? Я думал о том, как она вела себя в последний раз, когда я её видел, – кое-что она говорила. У неё был любовник – какой-то парень из Гарлема. Особенный – не просто интрижка на одну ночь. Его настоящего имени не знаю, ни разу не встречался, но она рассказывала о нём, называла каким-то странным прозвищем. Хоть убей – не могу вспомнить каким. Говорила, что он вроде знахаря, занимается вуду или что-то в этом роде. Говорила, что это круто, что постигает совершенно новую религию. – Он поворачивается и смотрит мне в глаза. – Но может, это было нечто большее.

– Наверное, куча ерунды, вот и всё. Она всё время выдумывала. Этот парень, скорее всего, какой-то занудный пастор – Элли вечно преувеличивала, ты же знаешь. – Думаю о диких историях, которые Элли сочиняла в детстве. Она обожала фильмы ужасов и книги. Убеждаю себя, что она, должно быть, морочила голову Рико.

– Нет, послушай. – Рико нетерпеливо качает головой. – Я знал нескольких старух из испанского Гарлема. Они занимались много чего магией с кореньями и камнями – лечили больные суставы, помогали женщинам забеременеть – что-то в этом роде. Но они говорили – у магии всегда есть тёмная сторона. Некоторые люди зацикливаются, становятся эгоистичными. Если всё делаешь правильно – всё может хорошо сложиться. Можно раздобыть всё что угодно: деньги, хорошие машины, хороший секс, власть – что хочешь. Но если делаешь неправильно, тогда буквально – и я имею в виду буквально – весь чёртов Ад вырвется наружу. – Рико снова выглядит испуганным. – Элли говорила, что её мужик приносил в жертву кур во время своих церемоний. Кто знает – может, потом он перешёл к людям. Может, вот что за кошмар был найден в церкви.

– Ты думаешь, всё зашло настолько далеко? – В голове всё стоит картина Лизы в том поезде – живущей в аду, созданном специально для неё. – Что Элли втянулась в то, что делал этот тип, и…

– Последний раз, когда я видел твою сестру, она была напугана. Говорила – этот колдун, или кто он там, – слетел с катушек. Сказала – он сумасшедший.

– Почему, чёрт возьми, ты не говорил мне ничего этого раньше?

Рико неловко пожимает плечами и нервно чешется – это напоминает мне о его зависимостях, его слабостях. – Я иногда забываю – что-то затуманивается в голове. Ты понимаешь, как это бывает. Может, я отмахнулся, не знаю. Может, не хотел вспоминать, не думал, что это нужно, – до сих пор. Ладно, говорю тебе сейчас, хорошо? – Рико откидывается назад и вздыхает. – И это всё складывается, как части мозаики.

– Значит, Элли связалась с психопатом, с человеком, от которого стоило держаться подальше, – и несколько человек погибло. Это не значит…