Текст книги "Долгая ночь (сборник)"
Автор книги: С. Попова
Соавторы: Виль Рудин,Борис Синявский,В. Костин,Юрий Пыль,Борис Этин,Г. Грабко,Ф. Шумов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Пятаков отпил из стакана воды, достал платок, вытер лицо и начал рассказывать. Получилось вот что: Арефьев руководил одним из отделов главка в Кемерове, Ковалев – работник того же отдела. Года два-три назад Пятаков, будучи в Кемерове, был приглашен Арефьевым домой и отменно угощен.
Пятаков пригласил Арефьева, когда тот будет в Новокузнецке, проведать его, своей рукой нарисовал ему в записной книжке схемку, как лучше найти его. Но Арефьев так у него в гостях и не побывал. В день отъезда из Новокузнецка Арефьева и Ковалева договорились уйти с работы пораньше. Часа в три вместе поехали в гостиницу, сдали там номер, забрали портфели и поехали на вокзал. До поезда оставалась уйма времени. Решили посидеть в вокзальном ресторане. На обед хватило двух часов. И поели, и изрядно выпили. Пятакову потом за это от дочери досталось.
Вот там, в ресторане, Арефьеву вдруг захотелось пива – вынь да положь! А в ресторане его не было. Пятаков вспомнил: пиво часто бывает рядом, в семнадцатой столовой. Пошли. Пиво и правда было, в ларьке, рядом со столовой. Взяли по две кружки, сели за столик. И тут подошла к ним женщина. Лет двадцати пяти, может, чуть постарше. Волосы светлые, высоко зачесанные. Глаза черные, и под ними темные круги. Ниной звали. Она и прилипла к Степану. Ну, к Арефьеву. Угости да угости, дяденька, пивком! Арефьев ей кружку пододвинул. Она разом половину выпила, а потом взяла руку Арефьева, положила себе на грудь, на вырез и говорит: «Чуешь? Люблю, дяденька, когда сердце вот так колотится!» Тут еще две бабенки подсели, со своими стульями. Видно, тоже из таких... Нинка к Арефьеву льнет, смеется: «А что, дяденька, поехали гулять на Томь?» Я Арефьеву говорю: ты глянь, что это за птицы! Куда ты лезешь? А того уже понесло, кричит: «Гулять так гулять! Поехали!»
Дошли компанией до остановки трамвая, сели на «двойку». Пятаков сошел у кинотеатра «Юбилейный», а Арефьев и Ковалев с тремя женщинами поехали дальше...
Гринин дописал последнюю строчку, спросил Пятакова, может, что еще приметил? Пятаков подумал: а точно, приметил. Те две женщины, что позднее подсели к их столику, до этого сидели за столиком с каким-то парнем. Нет, в лицо парня не запомнил, все на женщин смотрел, удивлялся: какие они развязные и помятые. Ну про Нинку сказал. Да, у нее белые босоножки, платье цветастое, с вырезом, и плащ зеленый, болоньевый. Другая женщина – маленькая, рыжая, лет двадцати, не говорит – тараторит. Все присоседивалась к Ковалеву, а тот на нее ноль внимания, его третья заинтересовала, та, что все время молчала и непрерывно курила сигарету. Уж не знаю, как ее зовут...
Коломин, глядя, как давно успокоившийся Пятаков неспешно подписывает страницу за страницей протокол допроса, ненароком спросил: вы-то когда до дома добрались?
Пятаков, не поднимая головы, объяснил:
– Часов в семь. У подъезда сидела соседка из двенадцатой квартиры, которая еще дружила с моей женой. Увидела меня, глаза стали злые, говорит: – Ирод ты, Александр Иванович, и смерть жены тебя не угомонила, все пьешь!
Коломин кивнул Марчуку – тот вышел к дежурному, связался по телефону с Володей Габидуллиным и велел быстренько проверить у женщины из двенадцатой квартиры показания Пятакова и узнать у дочери, не уходил ли он вечером из дома.
Потом набросал ориентировку, отдал ее дежурному: прозвони по отделам, пусть этих женщин по приметам ищут, не тяни: это по делу убийства Арефьева.
Не прошло и полчаса, Габидуллин подтвердил: все точно. Пятаков вернулся домой около семи вечера, из дома больше не выходил.
Коломин пожал Пятакову руку – все, спасибо за помощь. Дать вам провожатого или сами доберетесь?
– Я могу идти? – Пятаков отчего-то удивился.
Гринин усмехнулся:
– В чем сомнение?
– Да нет, простите, ни в чем... Так я пошел?
* * *
Слава Рудюк не любил Кемерово – за пыль и битые дороги летом, за вечные запахи в воздухе, за непробойную толкотню в автобусах. И в этот раз, пока добрался до далекой правобережной Индустриальной улицы, натерпелся и духоты, и давки – на три командировки вперед.
Дом – двухэтажный, на шестнадцать квартир, – нашел быстро. На звонок открыл дверь парнишка, тут же из кухни, вытирая руки полотенцем, вышла женщина – видимо, жена Ковалева.
– Вам кого? – она с удивлением смотрела на широкоплечего, высокого лейтенанта. – Да вы проходите, проходите!
– Хотел бы видеть Ивана Спиридоновича.
– А его и нет, он в командировке. Или случилось что? – В голосе женщины промелькнула тревога.
– Да нет, нет. Просто хотел его спросить о товарище его, об Арефьеве.
Тут кто-то ключом открыл наружную дверь – женщина выглянула в прихожую, сказала весело:
– А вот и хозяин сыскался! Иди сюда, Ваня, тут тебя из милиции дожидаются.
Ковалев топтался в прихожей.
Рудюк позвал:
– Что вы там прячетесь, хозяин?
Ковалев стал у двери комнаты, лицо, словно у нашкодившего школьника, жалкое, растерянное. Рудюк недоверчиво спросил:
– Вы что, с вокзала?
Ковалев замотал головой: нет, нет, еще вчера... – он глянул виновато на жену и осекся.
– Ну вот что, – поднялся лейтенант, – вижу, разговора у нас тут не получится. Прошу со мной, потолкуем в райотделе.
Жена всплеснула руками:
– Ваня, что происходит? Ты что-то натворил?
– Нет, нет, Катенька, я ничего...
* * *
Начальник Кировского райотдела распорядился освободить для Рудюка кабинет. Спросил: с допросом сам справишься? Если что – зови – поможем.
Ковалев рассказал торопливо, словно боялся, что не успеет выговориться. Поведал, как в ресторане сидели, как пили у ларька пиво, как к ним подсели женщины, как поехали кутить на Томь, в Топольники, как сошел с трамвая Пятаков...
Лейтенант не успевал записывать. Остановил Ковалева: не спешите. Так, ну, а в Топольниках что было?
– Мы туда не пошли, устроились по другую сторону моста, в кустах... Опять выпили. Песни пели, уж и не помню, какие. Нинка, одна из женщин, затеяла пить на брудершафт с Арефьевым. Потом просто так стали целоваться. А Шура, маленькая такая, помню, ко мне льнет: ты что, папаша, меня боишься? А потом пьяным туманом все и затянуло. Утром просыпаюсь – лежу на койке, в комнате отдыха на вокзале. До сих пор в толк не возьму, как я там оказался. Ну, ничего не помню...
– А Арефьев?
– Очухался я мало-мальски и решил, что он уехал накануне вечерним поездом. Билеты-то на обоих у него были. Вечера я ждать не стал – автобусом поехал. Добрался до Кемерова, помчался к нему. А его дома нет. Тут я и подумал: не иначе с ним что случилось... А соседка их говорит – к Полине, к жене Арефьева, еще с утра приходили из милиции, она уехала в Новокузнецк... И все. Понял: боком вышла нам та гулянка. Домой не пошел, сам не знаю, чего испугался. Переночевал у друга. Сегодня с утра снова помчался к Арефьеву – там никого... Вот что хотите, то со мной и делайте...
Рудюк дописал протокол, отдал Ковалеву: прочитайте и подпишите.
Ковалев вздохнул: я вам и так верю.
– Читайте, читайте, так вернее. Может, где оговорились, может, я не так понял. Придется нам вместе ехать в Новокузнецк.
– Зачем?
– Арефьев ни свою Нинку, ни вашу Шурку опознать уже не может – убили его.
– Убили?! – в глазах Ковалева застыл ужас.
– Ну да, убили. Там, где вы гуляли. Вы-то хоть опознаете тех женщин?
* * *
В начале первого ночи милицейский патруль доставил в дежурную часть парня: лицо в кровоподтеках и царапинах, рубашка разорвана, на ногах одни носки. Сержант доложил:
– Вот, товарищ майор, говорит, к нам бежал: побили и ограбили. А от него, паразита, винищем прет!
Парень обиженно подтвердил: ну прет, и что? Пили у меня в квартире, имею право или нет?
Выяснилось, что он, Геннадий Лобков, рабочий железобетонного завода, вчера получил аванс, зашел в ларек к семнадцатой столовой попить пивка. Там компания гуляла, парень и три бабенки. Одну зовут Нинка-учительница, вот она позвала – подсаживайся, мол, к нам, у нас весело! Когда ларек закрыли, Лобков всех позвал к себе, догуливать. По дороге купил две бутылки водки, закуска дома была – капуста да огурчики, буханка хлеба, немного колбасы. Нинка взяла руку Лобкова, прижала к своей груди, где вырез, а платье такое цветастое... Еще сказала: «Люблю, когда сердце вот так колотится!» А парень как закричит: «Опять за свое, сука?! Скажу Студенту, он с тебя шкуру спустит!» Потом была драка, Лобков полез разнимать, подло же, когда мужик женщину бьет. Тут ему и досталось от всех. Очнулся – гостей и след простыл. Унесли часы, костюм, деньги. Паскуды! Увижу – в куски порву!
Дежурный усмехнулся: да ты никак сидел?
– Ну и сидел, по своей пьяной дурости. Уж пять лет как вышел, вкалываю будь здоров, а они, твари позорные!..
– Ладно, уймись. Как тот парень выглядел – помнишь?
– Пиши, начальник: хлипкий такой, плечи узкие, челка на глаза, голос хриплый, лет двадцати пяти... Почему Нинку звали учительницей, не знаю. Плащ у нее был зеленый, из болоньи, в руке было...
* * *
Ковалева майор Коломин допрашивал вместе с Грининым. Тот чуть не плакал, клял себя последними словами – и что напился как свинья, и что бросил товарища. Видно было, что весть об убийстве Арефьева действительно потрясла его.
– Вечером наши группы пойдут по злачным местам. С одной пошлем Пятакова – знаете его? С другой вас. Пойдете?
– Конечно! Я этих женщин сразу узнаю, даже по голосу.
За группой Марчука (три дружинника, участковый Володя Габидуллин и Ковалев) закрепили квадрат небольшой, но бойкий: привокзальная площадь, вокзал, сквер, что тянется вдоль железнодорожной насыпи, и пустырь за зданием перевозки почты.
Дежурить начали с шести вечера, за час обошли весь квадрат, поговорили с работниками транспортной милиции, дежурившими по вокзалу, заглянули на пустырь. Габидуллина оставили для наблюдения у пивного ларька.
Обстановка до одиннадцати была однообразно-спокойной. Еще в девять закрыли пивной ларек, и Габидуллин присоединился к группе.
В начале двенадцатого на стоянке такси вспыхнула драка: пьяные мужики не поделили машину. Дружинники растащили драчунов. Те в запале буянили и сквернословили, пришлось вызывать милицейскую машину.
Ковалев устал, но не сетовал. Когда увезли драчунов, вздохнул: да, беспокойная ваша служба... Каждый вечер, что ли, такая?
Марчук кивнул: это еще по-божески, бывает и похуже.
Около полуночи, обойдя в который уже раз вокзал, площадь и скверы, Марчук присел на скамейку, сказал Габидуллину: бери ребят и Ковалева, посмотрите напоследок пустырь. А вскоре увидел бегущего к нему дружинника.
– Товарищ капитан, на пустыре шумят!
Сообщив об этом по рации и попросив дежурного срочно послать к вокзалу патрульную машину, Марчук бросился к зданию перевозки почты. Здесь встретился с запыхавшимся Ковалевым:
– Она! Там она, Шурка! Я по голосу узнал.
Марчук послал Габидуллина и Ковалева в обход. А сам с дружинником, ориентируясь на огонек папиросы кого-то из куривших на пустыре, выскочил из-за почты и негромко скомандовал:
– Стоять всем на месте!
Компания бросилась в темноту. Задержали только женщину.
* * *
В прокуренной комнате одного из бараков Нижней Колонии на грязной постели валялся атлетически сложенный человек. Белки глаз воспалены, на худых щеках мелкая сетка склеротического румянца, от него несло винным перегаром. Это был Владимир Копылов, больше известный среди своих немногочисленных приятелей под кличкой Студент, человек жестокий и беспощадный.
Отца Студент не помнил – тот ушел от семьи, когда Вовке не было и года, а вот мать, проработавшая всю жизнь машинисткой, и сестренка Лидка стояли перед глазами, будто только вчера расстался с ними.
Всю жизнь мать мечтала вывести его в люди, твердила – вот выучится Володенька на инженера, тогда и она отдохнет на старости лет. Как ни пласталась за своей машинкой, много не зарабатывала, потому и жилось туго, а Вовке хотелось всего много и сразу. С третьего класса он пристрастился шарить по чужим карманам в школьной раздевалке. Когда подрос, стал отбирать у младших копейки, школьные бутерброды. Был он рослым, сильным – если кто сопротивлялся, бил.
В седьмом классе его застали в учительской, когда он шарился по сумочкам преподавателей. Мать умолила директора, чтобы Володечку не отправили в детскую колонию. Но из школы его исключили. Затем, как водится, улица. Компания таких же, как он, свихнувшихся подростков, безнаказанный взлом продовольственного киоска и похвала побывавшего уже в тюрьме за воровство парня, которого улица звала почему-то Метеором. Он и стал их «учителем».
И началась у Володьки воровская жизнь. С дружками забирались в киоски, а краденое носили Метеору. Стали чистить карманы пьяных, отбирать в подъездах деньги у женщин. Тогда же Вовка и приобщился к водке. Но через несколько месяцев их выловили – вместе с Метеором все они угодили за решетку.
И пошло-поехало. Сначала колония для несовершеннолетних, затем тюрьмы. Всего хлебнул Володька. И лес валил в тайге, и котлованы копал, и в штрафных изоляторах, случалось, за нарушение режима сидел. Освобождался по амнистии и по окончании срока. Но, выходя на свободу, снова брался за старое.
Последний раз Студент сидел за групповой грабеж и месяц назад, освободившись из колонии, вернулся в родной город. Остановился у Кисы – Мишки Ферапонтова, с которым когда-то вместе сидел – тому досталась комната после смерти бабки.
На третий день, очнувшись после беспробудной пьянки, увидел рядом в постели растрепанную Нинку-учительницу. Киса, знакомя их при первой встрече, сказал, что баба она мировая и годится на любое дело. И, разглядывая тогда испитое лицо спящей молодой женщины, сначала удивился, потом вдруг вспомнил Лидку, свою сестру, подумал о матери – сколько же ей сейчас? Поди, совсем состарилась? И резанула по сердцу горькая обида на мать.
Он написал ей недавно открытку: мама, мамочка, я на воле, может, наведаюсь на неделе, до Киселевки – рукой подать. Ответ матери не заставил себя ждать. «Не знаю, как тебя называть и как к тебе обращаться, – писала она, – но назвать сыном язык не поворачивается. Все, что могла, я для тебя сделала. Но ты на все это наплевал и стал вором, преступником, а потому забудь о матери и сестре. Знай, что мы выбросили тебя из своей жизни... Когда тебя посадили в первый раз, я думала, что тюрьма тебя исправит, как она исправляет многих. Ночи напролет плакала, все ждала, что сын постучит в окно, но не суждено было сбыться материнским надеждам. Если мать избитого и ограбленного тобой парня мне скажет, что я вырастила подлеца и зверя, я в свое оправдание ничего не отвечу, потому что это правда.
Живи как знаешь, но не смей вспоминать меня как мать. Можешь говорить всем, что у тебя нет матери, что ты ее не помнишь. Проклинаю тот день, когда родила тебя!»
Потянулся к тумбочке, к начатой бутылке водки, жадно припал к горлышку. В голове зашумело. Словно из тумана явилось скорбное лицо матери, и Студент, впервые за много лет, заплакал. Заплакал горько, навзрыд, как плачет обиженный взрослым ребенок. И чем дольше он плакал, тем сильнее росла в нем жалость к себе.
В коридоре послышались торопливые шаги. Студент прислушался, вытащил из-под подушки финку, натянул на подбородок одеяло – в комнату, тяжело дыша, ввалился Киса, прохрипел:
– Шурку замели!
– Чего?! – Студент отбросил одеяло – удар в челюсть свалил Кису на пол.
– Ты что же, подлюга, засыпать всех хочешь? Мало я тебя уродовал, а ты все лезешь туда, где менты ошиваются! Места тебе мало!
Киса молча поднялся. Косясь на Студента, отошел к двери.
– Нужно сматываться... – голос был едва слышен. – Шурка очень даже может расколоться.
Студент бросил презрительный взгляд в его сторону. Надел пиджак, сунул ноги в стоптанные ботинки, проверил карманы, спрятал за пояс брюк финку. Выключил свет, молча вытолкал Кису в коридор, вышел следом.
* * *
Шурка в милиции сразу же подняла крик: ни в чем она не виновата. Причитала, размазывая по щекам черные слезы.
Помощник дежурного, молодой лейтенант, еще не привыкший к пьяным бабьим истерикам, смотрел на Шурку и брезгливо морщился. Габидуллин подал ей стакан воды.
– Ты замолчишь или нет? Выпей вот, авось полегчает.
Выпив, Шурка как-то враз успокоилась, спросила Габидуллина, чуть прищурившись:
– Долго, что ли, меня продержишь?
– От тебя зависит. Сейчас следователь приедет. Выложишь ему все начистоту – сам тебя домой отвезу.
– Начистоту! Об чем это «начистоту»? Про Кису и Студента, что ли? Так они мне голову сорвут. Ни в чем я не виновата.
– Вай, Шурка! Я ведь тебя специально вылавливал, весь вечер дожидался. Тебя да Нинку. Поняла?
Шурка вдруг испугалась:
– Врешь, красавчик! Скажи, что врешь! Ну скажи!
Зазвонил телефон. Помощник дежурного снял трубку, послушал, потом сказал Габидуллину: веди ее к начальнику. Марчук уже приехал, ждут ее.
* * *
Коломин осуждающе посмотрел на измазанное лицо женщины и спросил, кого это она так испугалась? Кто такие Киса и Студент?
Шурка оглянулась на Габидуллина.
– Вон чернявый лейтенант обещал, если расскажу, так отпустите. Правда отпустите?
Вмешался Марчук:
– Что же ты, Александра, торгуешься? Не на рынке ведь! Если не виновата, говори, что знаешь. Кто такой Киса?
– Ферапонтов он, живет на Нижней Колонии, в бараке. Показать могу. А Студента не знаю. Месяц назад он приехал из колонии. Вот и живет у Кисы, с которым когда-то вместе сидели. Сама я Гладышева, родилась в деревне Мылово под Новосибирском. Там мама и сейчас живет...
В кабинет вошел Гринин, Гладышева замолчала. Коломин заметил:
– Продолжайте, Гладышева. Это старший следователь прокуратуры, так что, не смущайтесь.
– Боюсь я его. Студент с финкой не расстается. Вчера выпивали у Кисы, так он мне сказал: «Если продашь – завалю!»
Вскоре по картотеке управления выяснилось, что под кличкой Киса значился именно Ферапонтов, Михаил Михайлович, 1943 года рождения, он же Федоров, он же Сухов. Последний срок отбыл за квартирную кражу, прописан на Нижней Колонии. Студент по картотеке не значился, видимо, залетный. Тут же был сделан запрос в Кемерово, возможно, он значится там.
* * *
Крутились почти до утра, и все без толку. Комната Ферапонтова в бараке на Нижней Колонии оказалась запертой. Уезжая оттуда, Коломин оставил у барака засаду. Прочесали три раза вокзал, и подъездные пути, и стоявшие в ожидании отправления грузовые составы. Киса и Студент исчезли.
Коломин из машины вызвал по рации дежурного:
– Дела такие: никого не задержали. Будет звонить Зелинский, доложишь. До десяти даю людям отдых. Что у тебя? Прием!
Дежурный откликнулся:
– Из медвытрезвителя звонили: женщина там, с ночи пьяная. По приметам схожа с Нинкой. Босоножки белые, платье цветастое, плащ зеленый болоньевый.
Коломин приказал:
– Доставь ее в райотдел, мы с Марчуком сейчас приедем, так до нас не допрашивать!
* * *
После того как Коломин уехал, Гринин провел Гладышеву в умывальник. Вышла она оттуда умытая, с аккуратно прибранными волосами. И спокойно сказала Гринину:
– Ну, прокурор, фарт мой, видно, кончился. Пойдем, все расскажу.
Говорила она долго и откровенно.
– А на трех мужиков нас Студент навел. Сидели мы все – я, Нинка Ширякова, Таська Соловейко, Киса и Студент, значит, у ларька возле семнадцатой столовой, пили пиво. Смотрим, подходят трое мужиков, у двоих портфели. Заказывают пиво, а сами уже чуть теплые. Студент подмигнул Кисе, кивнул в их сторону, поднялся и ушел. Киса пошептался с Нинкой, а та нам и говорит: девочки, пойдем поговорим, может, что и перепадет.
Ну, мы подсели к ним, разговорились. Выпили за знакомство. Нинка зовет их прогуляться на берег. Я поддержала. Двое, те, что с портфелями, сразу согласились, а третий заупрямился и все уговаривал не ехать. Только наша взяла. Сели на трамвай, поехали. Тот, что не хотел ехать, где-то по дороге смылся. Нинка с одним мужиком – он себя называл Михаилом – сбегала в магазин, водки четыре бутылки купили, бутылку шампанского, консервов и хлеба. На берегу устроились в кустах. Пили. Песни пели. Нинка все обнималась с Михаилом. Второй сначала льнул к Таське, но она его отшила. Тогда он стал приставать ко мне... Помню, снова пили. Проснулась на рассвете где-то в стороне. Как туда попала – ума не приложу. Хотела найти место, где компанией сидели, пошарилась по кустам, покричала Нинку и Таську – никто не отзывается. Вышла на дорогу к трамваю. Вечером в сквере у вокзала встретила своих девчонок. Таська, как и я, ничегошеньки не помнила. Говорит, проснулась утром в своей комнате. Ну а Нинка рассказала, что вместе с мужиками добралась до вокзала и там с ними распрощалась...
Об ограблении квартиры Лобкова Гладышева тоже рассказала со всеми подробностями.
– Я там совсем не виновата. Подхватили его вечером в сквере и пошли попьянствовать. Мы к нему не напрашивались – сам зазвал. Да мужичонка больно уж зачуханный попался. В квартире ничего ценного. Потом Нинка с Кисой стали его бить, а Таська шарила по карманам, в шифоньере... Я просто глядела. Вот хоть мамкой поклянусь!
Гладышева расписалась в протоколе, встала, потянулась, сладко зажмурилась – ох, и засну я сейчас!
Гринин кивнул: ты уж не обижайся, Александра, в дежурке пока на лавке поспишь.
* * *
Уйти из райотдела Гринин не успел: приехали Коломин и Марчук. Тут же привезли и Нинку-учительницу, женщину высокую, статную, с испитым, но еще не потерявшим красоты лицом.
Коломин заглянул в справку из медвытрезвителя, удивился – так тебя в Точилино подобрали? Как туда попала? Или там живешь?
Женщина качнула головой:
– Не помню.
Гринин развернул бланк протокола допроса, разгладил его ладонью:
– Что о себе можешь сказать?
– А зачем вам? – она подняла голову, оглядела всех.
– Хватит придуриваться! О себе не хочешь говорить, расскажи про Кису и Студента!
Нинка вдруг вскочила, подалась вперед, закричала Гринину в лицо:
– Ничего не скажу! Не хочу! Не могу! Понятно вам? – и забилась в истерике.
Марчук плеснул воды в стакан, шагнул к женщине:
– На, выпей! Возьми себя в руки! Почему тебя зовут учительницей?
Ширякова сделала несколько судорожных глотков, всхлипнула:
– Была я учительницей, давным-давно... Ладно, пишите, теперь уж все равно... Витьку вот только жалко... Куда он теперь денется?
Да, не удалась жизнь у Ширяковой. Родилась и выросла в Новокузнецке, закончила десять классов. Сначала все шло хорошо, прошла по конкурсу в пединститут, закончила филфак и получила направление в школу одного из пригородных совхозов. Там познакомилась с механиком, на первый взгляд скромным и начитанным парнем. Поначалу жили хорошо. Но скоро муж стал приходить домой навеселе. На ее просьбы не пить отшучивался, а однажды пьяный, не желая слушать упреков жены, избил ее. Убежала из дому и назло ему, купив в магазине бутылку водки, тут же за углом выпила половину прямо из горлышка. Дома реакция мужа оказалась совсем неожиданной. Увидев ее пьяной, бросился обнимать, целовать, побежал в магазин и принес еще бутылку. Стали пить вместе... Утром очнулась с дикой головной болью и ощущением надвигающейся неведомой беды...
– Не обмануло меня то предчувствие... – Ширякова горько усмехнулась. – Только первое время, как стали пить, жили весело. Что ни день – пьянка... Турнули меня из школы: кто будет держать пьяную учительницу? А у меня уже сын был, Витька... Забрала я его, мужу сказала, что жить с ним не буду. Уехала к матери, в Новокузнецк. Устроилась комендантом в общежитие. А пить бросить не смогла. Снова уволили. Денег не стало... Месяца три назад на вокзале познакомилась с Шуркой Гладышевой. С тех пор дома почти не бываю... Так, найдет иногда просветление... Зайду к маме, Витьку поласкаю и опять ухожу... Видно, судьба у меня такая... Как Витька без меня живет? А не знаю... Мамка моя или соседи подкармливают... Маленький он, еще пяти лет нет...
Преступлений за Ширяковой набралось за три месяца на удивление много: вместе с Шуркой и Таськой знакомилась с пьяными мужчинами, угощалась за их счет. Когда мужчины спивались, уводили их куда-нибудь в укромное место и обирали. Вещи продавали по дешевке, деньги шли на пропой.
Месяц назад Шурка привела Ширякову домой к Кисе: сказала, что познакомит со своим мужем. Вместе выпили. Переночевали. А утром Киса налил женщинам по стакану водки и сказал: «сейчас пойдем брать квартиру». Ширякова отказалась наотрез: нет, не пойду! Тут же получила удар в висок и потеряла сознание. Очнулась на кровати с мокрым полотенцем на голове. Шурка сидела у стола, а Киса, увидев, что она очнулась, присел на кровать: что ломаешься? То ли ты пьяных не обирала? Повязана ты с нами одной веревочкой...
В тот день, часов в двенадцать, приехали они втроем на улицу Дружбы. Ширякову Киса послал в первый подъезд большого дома. Она поднялась на пятый этаж и позвонила во все три квартиры. Никто не ответил. Спустилась, сказала об этом Кисе. Тот велел ей быть возле подъезда: если кто в него войдет, обгонишь, предупредишь нас с Шуркой. Мы будем шуровать.
Минут через двадцать Шурка с Кисой вышли из подъезда. У обоих было по два чемодана. Приехали к Кисе домой. Шурка сбегала за водкой, выпили и легли спать. Проснулась Ширякова поздно вечером. Кисы и чемоданов не было. Спросила об этом у Шурки – та объяснила, что барахло Киса повез к какой-то бабе Кате. Тут же спохватилась – не дай бог, Киса узнает, что я бабу Катю помянула! Прибьет!
Поздно вечером Киса вернулся, уже без чемоданов. Дал женщинам по двадцать пять рублей и выгнал, предупредив, что завтра в семь вечера будет ждать в вокзальном сквере...
За месяц ограбили семь или восемь квартир, Ширякова уже и адресов всех не помнила. Ходили всегда втроем, Таську не брали: Киса предупредил, что ей верить особо нельзя.
Ширякова замолчала и долго смотрела, как Гринин дописывает протокол. Когда же расписалась, произнесла с облегчением:
– Все. Больше за мной ничего нет.
Коломин с сомнением покачал головой: так ли? Ну да, пока прервемся. И повернулся к Марчуку: отправляй ее в КПЗ.
* * *
Утром начальник городского угрозыска Зелинский приехал в райотдел уже с готовым заключением экспертизы: на горлышке от бутылки из-под шампанского оказались отпечатки пальцев Ширяковой. Бурые пятнышки на правом рукаве плаща – кровь второй группы, как у убитого Арефьева. По амбулаторной карточке Ширяковой у нее группа крови первая. Вот так!
Спросил, где задержанные? Коломин объяснил: Ширякова в КПЗ. Гладышева в дежурной части. Жену Арефьева еще вчера, после опознания, проводили домой. Ковалев в гостинице, он опознал Гладышеву по голосу, но очной ставки между ними еще не было. Пятаков дома, к одиннадцати будет на работе. Можно вызвать в любой момент.
Зелинский приподнял бровь: докладываешь – даже слушать приятно. А где Киса и Студент? И хмуро посмотрел на Марчука.
Коломин вступился: не его вина, что ушли! Ночью на пустыре ловить – что за ветром гоняться!
Зелинский пожал плечами: – А если эта парочка еще дров наломает? На кого спишем? Может, на то, что пустырь не электрифицирован?
Ширякову привезли из КПЗ. Однако она заявила, что ни два, ни три дня назад ни с какими мужчинами не знакомилась, в Топольники ни с кем не ездила и вообще ночью рассказала все, и больше ей говорить не о чем.
Зелинский в упор спросил:
– Как же у тебя, учительницы, рука на человека поднялась?
– Что? – Ширякова вскочила. – Какого человека? Я ничего не знаю! Не шейте мне чужие дела!
Зелинский попросил Марчука:
– Ведите Гладышеву, что нам время зря терять? И Ковалева держите наготове.
Увидев веселую, выспавшуюся Гладышеву, Ширякова бессильно опустилась на стул, скрещенные ноги упрятались под стул.
– Что, Нина, может, сама все расскажешь? – спросил Гринин. – Суд бы учел твою откровенность и раскаяние...
– Мне каяться не в чем... – сквозь слезы упрямо проговорила Ширякова.
– Гладышева, вы знаете эту гражданку? – Гринин перешел на официальный тон, пошла очная ставка со всеми юридическими атрибутами. Но вот добрались до сути: – Гладышева, расскажите, что было на вокзале? Как познакомились с мужчинами у пивного ларька? Куда потом поехали?
Но едва та заговорила, Ширякова вскинулась:
– Не надо! Уведите ее! Сама все расскажу!
Поначалу ее повествование было таким же, как и у Гладышевой: познакомились – Киса велел. На Томь повезли троих мужчин. Но один по дороге исчез. Пили на берегу, в кустах. В какой-то момент исчезли Шурка и Таисья. Сама была пьяна сверх всякой меры... Потом сказала такое, чего не было в показаниях Гладышевой. Проснулась ночью, женщин нет, мужики оба пьяные спят. Пыталась их разбудить – оба только мычали. Она их оставила, по насыпи поднялась к шоссе, пошла к городу. Тут догнало такси. За рулем оказался знакомый Женька Гвоздев. Довез до вокзала. Переночевала на скамейке, с утра шаталась по городу...
Гринин, не дописав протокола, достал из папки фотоснимок:
– Вот смотрите, Ширякова, что из пьянки получилось. Это убитый Михаил Арефьев, череп у него проломлен бутылкой из-под шампанского. А на горлышке бутылки – отпечатки ваших пальцев. И кровь на вашем плаще... Что скажете?
– Что же тут скажешь?.. Убила... Не хотела, так вышло... Он приставать вздумал... Вот я и схватилась за бутылку...
– А часы, кольцо? Их-то зачем взяли?
Ширякова не ответила. Опустила голову. Лицо отрешенное. Будто не о себе самой сказала. Только слезы капали на сжатые кулачки.
* * *
Таисью Соловейко задержали в семь вечера у ресторана «Тополь»: вместе с полупьяным парнем ломилась в запертую дверь.
Расхождений с показаниями Гладышевой и Ширяковой в ее рассказе почти не было. И как обирали пьяных, и как чистили квартиры. И куда Киса вещи носил, тоже знала. К бабке Катерине Молчановой, что живет в Точилине. Ох и хитрая бабка! Не зря всю молодость по тюрьмам провела. Заплатит десятку, сплавит за тридцатку, в три-четыре раза барыша имеет.
Зелинский хмыкнул: такого не ожидал. Переспросил: значит, фамилия у бабки Кати – Молчанова? Откуда же тебе известно, что она была в колонии?
– Как откуда? – удивилась Соловейко. – Я же освободилась почти три года назад и жила у нее на квартире, а уж потом, когда устроилась дворником, получила комнату в секционке. Теперь отберут ее, наверное, ведь она служебная...
– Сами-то вы принимали участие в квартирных кражах?
– Нет, на этот раз я по квартирам не ходила. Я ведь Кису этого знаю давно. Еще до того, как меня посадили. Взяли мы с ним несколько квартир. Сам он, гад, наживался, а мне, бывало, кинет две-три десятки – и все. Вот я ему и закатила скандал. Отлупил он меня, потом сказал – в жизни, мол, тебя ни на какое дело не возьму! Видно, до сих пор помнит. Когда Шурка мне рассказала о квартирах, я сразу поняла, почему он меня не берет... – Таисья вдруг спросила: – а Кису-то и Студента, поди, не сцапали?
