Текст книги "Братство Света"

Автор книги: Рональд Колд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

В случае столкновения с молодым рыболовом из другого рода представитель нижнего Колена изначально находился в неравных условиях. Он мог лишь отступать и наносить агрессору синяки, неглубокие раны и неопасные увечья. В случае успешной ретирады оставалась призрачная надежда на то, что потерпевший неудачу нападающий откупится от более удачливого сверстника, чтобы не оказаться поднятым на смех в своем Колене.

Секунды раздумья хватило Бетховену, чтобы отсеять данную возможность. Ни один из известных ему сверстников не рискнул бы напасть на него. Умение Билли обращаться с духовой трубкой и кастетом являлось среди молодежи притчей во языцех. Попыток нападения на рыболова самого низшего Колена не было с той поры, как он расправился с собственным братом.

Кто еще мог выследить и подкрасться к стоянке Билли?

Наставник Птиц и Коней?

Но старик давно сдал и редко появляется в топях. Тем более – к северу от охотничьих угодий племени.

Тогда кто?

Мысли Бетховена соскользнули на скользкую дорожку первобытного мистицизма. Мир болотного дикаря был полон кошмаров. Тьма над омутами могла соткаться в Погонщика Мертвых, жуткую тварь, по старинным преданиям ведущую вереницу мертвых к северным землям «сухой грязи». Однако Билли мало верил в дедовские сказки, да и Погонщик вряд ли станет подкрадываться к живому. Вот если попасться ему на глаза в момент рыбалки – не видать в этот день удачи; или дурной глаз водителя трупов остановится на раненом, истощенном, больном рыбаке – не миновать смерти.

Среди проклятых северных лесорубов появлялись иногда смельчаки, рискующие проникать глубоко в болота, но не южнее же центральной топи! Да и топают они, что сам Ластоногий, а уж двигаться ночью по кишащим хищниками омутам… Нет, «сухая грязь» не рождает таких мутантов.

На сем рациональное мышление Бетховена отключилось. Сейчас он являл собой настоящий комок напряженных нервов и готовых к драке мускулов. Неизвестная опасность неотвратимо приближалась, думать и размышлять уже поздно. Впрочем, как и отступать. Бегство в темноте приведет к неминуемой гибели.

Напряженный до предела слух Бетховена уловил вначале слабое шлепанье во тьме, быстро усилившееся и заглушившее шаги чужака. К стоянке человека шествовал сам Ластоногий! Уже не таясь, Бетховен коротко зарычал и с досадой топнул ногой. Похоже, что ему так и не удастся стать настоящим охотником, отрастить бороду и завести детей. Даже при наличии рядом Коня и Птицы встреча с величайшим порождением Болота сулила только лютую гибель. Зверь был практически неуязвим, с равной прытью плавал, довольно ползал по кочкам и взбирался на хвощи и коряги. От него можно лишь ускакать, да и то в случае, если встреча с кошмарным чудищем произошла не ночью. Днем глаза Ластоногого могли и подвести, но ночью – никогда.

Бетховен, коротко простившись с жизнью и попросив прощение у аллигатора за напрасное убийство, облизнул шипастый кастет. Во всяком случае, он намеревался дать последний бой, даже не надеясь на победу. За всю историю племени всего дважды удавалось людям одолеть Ластоногого, и происходило это лишь на общей охоте, днем, когда полсотни всадников на Конях притворным бегством и сложными маневрами полностью обессилили чудовище, расстреляв того с дистанции из духовых трубок. Да и то победы доставались весьма и весьма дорогой ценой: чтобы добить зверя, к нему приходилось подъезжать ближе, и многие кланы племени потеряли своих лучших охотников.

Внезапно шлепанье гиганта сменилось зловещей тишиной. Билли услышал, как стучат во тьме его зубы. Он унял дрожь, и крадучись двинулся вперед. Его слуха вновь достигли человеческие шаги. Чужак, похоже, продолжал свое движение к поваленному папоротнику, находясь как раз между хищником и Бетховеном. Лицо рыболова окрасила мстительная усмешка. Дело ясное, этот безымянный болван настолько сосредоточился на охоте за Билли, что просто не услышал топота Ластоногого, или принял его за шум, поднятый безобидными гиппопотамами, чей сезон миграций как раз сейчас должен был начинаться.

Но почему медлит гигант? Бетховен недоумевал. В его голове мелькнул луч призрачной надежды: если чужак столь же беспечно продолжит движение, то Ластоногий атакует вначале его. В конце концов, наверняка колосс охотится именно на странного незнакомца. В суматохе можно попытаться ускользнуть: игривый гигант любит терзать свою добычу, подбрасывая и ударяя головой, хвостом и ластами тело жертвы, чтобы переломать кости и сделать мясо более нежным.

Билли прокрался на десяток шагов дальше и остановился, стараясь унять лихорадочное сердцебиение. На расстоянии вытянутой руки от притаившегося рыболова шевелила щупальцами светящаяся актиния. Нанести серьезный вред здоровью она не могла, но получить ожоги на всем теле Бетховену совсем не улыбалось. От стрекательных желез болотного цветка не убережет и стеганый халат. Здесь предстояло ожидать развязки.

Шаги чужака теперь были слышны весьма отчетливо. Вот он оступился на скользком камне и въехал ногой лужу. Билли ухмыльнулся, представляя, как человек садится в холодную грязь, ругаясь сквозь зубы, и принимается отдирать от ног кровожадных пиявок. Ластоногий несколько придвинулся, и также замер. Скорее всего, решил Бетховен, это молодая самка. Очень уж неуверенно гигант преследует добычу.

Вот чужак поднялся и вдруг, повернувшись спиной к замершему с раскрытым ртом Билли, двинулся прямо на колосса. Рыбак нервным движением вытер со лба рукавом халата капельки холодного пота. В пот его бросило от волны облегчения, прокатившейся по всему дрожащему от напряжения телу, уже готовому расстаться с бренным существованием. Безумец сейчас налетит на готового к броску титана и будет просто растоптан. Вряд ли хищник станет охотиться дальше. Позабавившись с бестолковой жертвой, он отползет на кочку посуше и будет переваривать еду. Ластоногий славился своей ленивой натурой. Во всяком случае, если немедленно кинуться бежать, он вряд ли начнет долгую изнуряющую погоню. Билли напрягся, готовясь начать призывать Птицу и Коня, как только услышит предсмертные крики чужака. По расчетам рыбака выходило, что скакун где-то рядом. Наверняка учуял гиганта и затаился на берегу какой-нибудь трясины. Если удастся обогнуть по дуге кормящегося зверя, Билли прозакладывал бы свое рубило, что уйдет от наевшейся твари верхом. В крайнем случае, можно натравить на него Птицу. Потеря летающих глаз – позор для мужчины Племени Хвоща, но жизнь дороже.

В ожидании человеческого крика Бетховен весь подобрался. Он настроился на посыл мгновенного мощного Зова в сторону предполагаемого нахождения Коня. Однако вокруг стояла оглушительная тишина, воцарившаяся окрест с приближением Ластоногого. Лишь пронзительно звенели комары, да булькали пузырьки поднимающихся в топях газов.

– Проглотил он, что ли, тебя, одним махом? – вслух спросил раздраженный рыболов. К его ужасу, сквозь жужжание летучих кровососов долетело шлепанье могучих ласт. Хищник неумолимо приближался, а о судьбе неизвестного оставалось только гадать.

Поняв, что ждать, собственно, нечего, Билли одним могучим ментальным усилием послал свою Вторую Душу на поиски Птицы, повернулся, и побежал. Перескочив через нежно-оранжевый лепесток Пиявкоеда, он одним точным движением сунул бесполезный кастет в Дом Оружия и закинул мешок за спину. Шлепанье за спиной перешло в откровенный топот. Не оставалось ни малейшего сомнения в том, кого преследует жуткое порождение трясины. Счастливо миновав смертельные объятия очередной актинии, Билли услышал предсмертный писк Пиявкоеда, растоптанного колоссом.

Тело рыбака продолжало нестись по кочкам, а глаза уже парили во тьме прямо над Ластоногим.

«Обидно, – подумал начавший задыхаться от бега рыболов, – друзья совсем рядом. Но трусливого Коня вряд ли удастся натравить на преследователя. И добежать до него уже не успеть».

Глаза Птицы позволяли видеть сквозь мутную пелену чешуйчатую голову несущегося не разбирая дороги Ластоногого, бурун грязи у его могучей грудной пластины, мощные гребки его коротких толстых лап. Буквально на расстоянии прицельного плевка из сумпитана от раздвоенного языка хищника Бетховен увидел собственную беззащитную спину.

Тело неслось по кочкам, повинуясь звериным рефлексам, в то время как разум Билли парил над болотным чудовищем в голове желтоглазой Птицы.

Такому способу движения в племени обучали с самого юного возраста, но он имел массу недостатков. Например, принять бой в таком положении было бы чистым самоубийством. Лишенное рационального управления тело способно лишь убегать, объятое волнами животной паники, или спокойно шествовать по знакомой местности.

И тут Билли едва не сверзился в грязевой поток одной из «рек». Ему пришлось остановиться и повернуться лицом к приближающейся смерти. Путь оказался отрезан. Рука потянулась к Дому Оружия, а сам Билли решил кинуть последний взгляд на Ластоногого и отпустить Птицу на волю. Предстоящая схватка с очевидным финалом требовала присутствия всех душ мужчины в одном теле.

Вопль изумления разнесся далеко над топями. С высоты желтые глаза парящего пернатого друга разглядели, что на бронированной спине стремительно несущегося хищника сидит человеческая фигура. Билли решил, что за ним явился сам Погонщик Мертвецов. Лишь проводнику в мир теней под силу такое деяние – оседлать Кошмар Болот. Но Бетховен находился как раз в том состоянии, когда ему было плевать, кто именно пришел лишить его жизни. С яростным рычанием он скинул халат прямо в грязь под ногами и крепко сжал в руке кастет. Ладонь второй руки крепко сжала рубило. Бетховен расстался с Птицей, и перед его внутренним взором в последний раз скользнула угловатая морда титана, надвигающегося из тьмы. Последний приказ, отданный пернатому другу, требовал от того атаковать глаза Ластоногого. Птица камнем ринулась вниз, а в голове Билли на миг прояснилось.

Жуткий грохот, поднятый гигантом, стих. Бронированная туша преследователя замерла совсем рядом, в густой темени. Прямо перед рыбаком, изготовившимся к последней схватке, слабо фосфоресцировали раздавленные его сапогами грибы. Готовая к смертельному броску тварь не торопилась. Билли слышал отвратительные шумные звуки, с которыми хищник принюхивался. Смердящее дыхание титана уже доносилось до ноздрей рыболова.

Но где же охотничий клекот Птицы? Неужели последняя команда, посланная хозяином, оказалась не воспринята ее нервными центрами?

Билли проклял всех пернатых тварей земли и припал к самой земле, ожидая броска хищника.

Тут до его слуха донеслось еле слышное шуршание. Звуки, доносившиеся сквозь громкое дыхание Ластоногого слева, рыболов не мог спутать ни с чем другим. Это была поступь Коня, приближающегося к месту предстоящего боя. Похоже, болотный скакун пересилил ужас и шел умирать вместе с хозяином.

Билли затравленно оглянулся, определил примерное место нахождение хищника и стал смещаться в ту сторону, откуда мог в любой миг показаться Конь. В голове человека вновь мелькнул спасительный свет надежды. Сейчас он лихорадочно соображал, что же делать, если Конь успеет к нему раньше, чем Ластоногий бросится в атаку? Спасаться ли бегством по кочкам и лужам, или же кинуться в грязевой поток за спиной. Ластоногий бегал отлично, но еще лучше он плавал.

В следующий миг Бетховен вдруг услышал, что хищник удаляется. Причем в противоположную от приближающегося Коня сторону. Не веря своим ушам, рыболов постоял в позе готовности к бою еще пару мгновений, а потом в три коротких броска сместился вправо. Из темноты к нему метнулся болотный скакун, дрожащий от возбуждения.

Щупальца Коня обвили тело хозяина и приподняли его высоко вверх, словно они встретились после удачной рыбалки. Билли глухо рычал и отбивался от восторженного скакуна, косясь глазом в ту сторону, куда убрел колосс. Конь, похоже, совершенно не беспокоился о его близком присутствии.

Тем не менее Билли быстро напялил на себя второй халат, усиленный костяными пластинами, взгромоздился на скакуна и выудил из специального гнезда в теле Коня свой шлем. Лишь когда толстостенная раковина с прорезями для глаз оказалась у него на голове, а в руку удобно легла рукоять копья, Бетховен позволил себе робко позвать Птицу. Он пребывал в уверенности, что летун либо каким-то чудесным образом разорвал путы, связывающие ему подобных с человеческим родом и навсегда улетел в центральную топь, – или же мертв.

«Скорее всего, Птица удачно выбила глаз Ластоногому, и тот убрался зализывать рану, а сама погибла», – подумал Билли, направляя скакуна к ближайшей лысой кочке, чтобы прислушаться к окружающему миру, в котором с уходом колосса возобновился обычный шум и гам. Каково же оказалось его удивление, когда Вторая Душа вдруг уставилась на него самого с вершины той самой кочки, куда семенил Конь!

Живая и целехонькая, Птица таращилась на приближающегося всадника глазами изумленного Билли.

Тут ему припомнился чужак, оседлавший болотного титана, и Бетховен попытался заставить Птицу взлететь, чтобы найти взглядом Ластоногого и его таинственного пассажира. Однако летун не подчинился, оставаясь на вершине кочки. Такого просто не могло быть. То есть, конечно, желтоглазый летун мог выходить из-под контроля человеческой воли, но не на таком близком расстоянии от хозяина, и не в случае, когда череп Птицы уже является вместилищем Второй Души.

За краткий промежуток времени Билли испытал слишком много сильных эмоций. В следующий миг он понял, что полностью теряет власть над своими слугами. Зрение с вершины холма у него полностью исчезло, а тот участок мозга, что управлял ходом Коня, дал сбой. В результате Бетховен слетел со своего насеста, словно малыш, первый раз решивший прокатиться на болотном скакуне. Он больно стукнулся шлемом о какую-то палку и покатился под уклон, а щупальце Коня, подставленное для смягчения падения, слишком поздно схватило лишь полу халата. Ткань затрещала, и освобожденный от части безнадежно испорченного доспеха Бетховен плюхнулся в болото, прямо в волны грязевого потока.

Глава вторая
Ученик

Реки Внутренней Флориды не то место, где стоит ночью валяться на берегу. Да что там говорить, зачастую к ним совсем не стоит приближаться.

Подняв испачканное лицо, Бетховен первым делом стал нашаривать оброненное копье и попытался отползти от мутных волн, но было поздно. Взметнулись фонтаны тины, и над ним вознеслась слабо фосфоресцирующая чешуйчатая шея хищной черепахи, подстерегавшей добычу, по своему обыкновению, у самой полосы прибоя. В который уже раз Бетховен простился с жизнью, когда черепаха, не тронув его, вдруг захлопнула свой кошмарный клюв, нацеленный аккурат в человеческую грудь, и медленно погрузилась в «реку». Подбежавший из темноты Конь лишь стеганул по расходящимся кругам передней парой щупальцев и издал утробный звук, означающий крайнюю степень разочарования.

Билли поднялся, поправил на голове шлем и, отойдя от воды, принялся при тусклом свете раздавленных черепашьими лапами грибов изучать остатки халата. Тут его внимание привлекли новые звуки. К нему направлялась Птица, клекотом выражая свой восторг по поводу лицезрения хозяина, а также некоторую степень досады на то, что хозяин устал, голоден и находится в смятенном состоянии, в котором с ним невозможно ментальное общение. Конь ограничился лишь тем, что воинственно сверкал глазами в сторону воды и поигрывал могучими щупальцами. Его утробные звуки, призванные, видимо, отпугнуть черепаху и всех ее сородичей, привели к тому, что Билли не услышал приближающихся человеческих шагов. Когда он услышал неспешную речь на языке своего народа, он чуть не проглотил язык от удивления.

– Мой друг, за тобой нужен глаз да глаз. Не будь я рядом, тобой мог поживиться не только гигант, на спине которого мне пришлось прокатиться, но и этот великолепный экземпляр снапера. Как ты, казалось бы, опытный наездник, умудрился упасть со своего спрута?

Билли повернулся на голос и увидел невысокого мужчину в странном коричневом балахоне, изрядно заляпанном грязью. Чужак с интересом разглядывал Бетховена, склонив голову на бок и добродушно улыбаясь. Его рука рассеянно гладила костяной гребень на затылке Птицы, а желтоглазая тварь, которая могла бы отхватить руку всякому, кто рискнул бы так вольно с ней обойтись даже в клане Билли, млела от восторга. Мало того, подбежавший от полосы прибоя Конь бестолково разевал рот и шевелил конечностями в точности так же, как он пытался иногда выразить свой восторг неожиданно ранним возвращением хозяина.

Билли мгновенно отскочил на пару шагов от незнакомца и нацелил тому в грудь копье. Собственно, так бы он отреагировал на любое ночное появление человека, а этот мужчина не принадлежал к Племени Хвоща, катался на Ластоногом и запросто подошел к специально выведенным для охраны животным.

– Я убью тебя, даже если ты сам Погонщик Мертвых, старик! – воскликнул Билли и, грозно рыкнув, двинулся к чужаку.

Тот, печально улыбнувшись и неторопливым движением пригладив седую бороду, произнес:

– Новое место, новый народ, а проблема все та же – избыточная агрессивность как единственный механизм адаптации к сложившейся ситуации.

Билли, который счел эту тираду зловредным заклинанием, бросился было вперед, выставив перед собой копье, но тут с ужасом почувствовал, что его ноги плотно спеленаты щупальцами Коня. Мало того, его собственная Птица угрожающе расправила крылья и готовится вцепиться в своего хозяина, защищая чужака!

Цепь происшествий, начавшаяся с удачной охоты на У-Ы, и закончившаяся ударом шлемом о корягу и бунтом личных животных, привела Бетховена к обмороку. Он выпустил копье из слабеющих рук и ткнулся лицом в грязь. Старик подбежал к нему и озабоченно склонился над телом. Однако тут же поднялся и провел руками по лбу, словно стирая собственный испуг ладонью.

– Ему надо поспать. Он устал, голоден, сильно ударился. Кроме того, бедняга никогда не видел существо, принадлежащее к иному племени, чем его собственное. Парню нужен отдых.

Старик достал из складок своего балахона небольшую глиняную фляжку, пальцем разжал конвульсивно сжатые челюсти Билли и влил ему в глотку несколько капель какой-то жидкости. Вскоре дыхание молодого рыбака выровнялось, сжатые в кулаки ладони расслабились. Словно бы обращаясь к неподвижно замершим Коню и Птице, старик сказал:

– А теперь посмотрим, кто в здешних местах поможет нам спокойно перенести тело в безопасное и сухое место. На вас, друзья мои, надежда слабая. Этот дикарь с могучей волей и полным отсутствием мозгов и сострадания окончательно вас загнал. Отдохните пока.

Вскоре поверхность реки забурлила, и на ней показались головы еще более огромных снаперов чем тот, что попытался сожрать беспомощного Бетховена. На спину одного из них старик перенес сладко храпящего Билли, а на спину второго перелетела Птица. Попытавшийся было подраться, а потом сбежать Конь был приведен чужаком буквально за ноздри к самой воде.

– Я понимаю, вековая вражда видов – вещь не шуточная. Только ты нужен будешь своему хозяину по пробуждении. Не хочешь лезть на спину снапера, так тому и быть. Плыви рядом с нами. Но не жалуйся, что вода холодная, а путь не близкий.

Вскоре вся группа отправилась по реке в сторону восточной части топей, редко посещаемой Племенем Хвоща из-за обилия хищных тварей. Но это обстоятельство, похоже, совершенно не заботило старика, устроившегося на спине черепахи рядом с храпящим Бетховеном. Конь с независимым видом плыл рядом, устало храпя, а птица выкусывала блох из своих шерстистых крыльев, восседая верхом на втором снапере. Ее совершенно не смущало водное путешествие. Впрочем, когда ей наскучило неподвижное сидение и она проголодалась, летучая тварь взмыла вертикально вверх и растаяла в светлеющих облаках. Взглядом внимательных спокойных глаз старик проводил Птицу, спешащую на охоту, пока не проснулись Дневные. Он знал, что, насытившись, она непременно вернется к хозяину и легко разыщет их на востоке топей.

Прошли сутки. Эливенер давно уже отпустил водяных животных, доставивших ношу в его укромное убежище на каменистой гряде в северо-западной части топей. Гигантский спрут и Птица, смирившиеся с присутствием постороннего, мирно дремали рядом с Бетховеном. Эливенер задумчиво разглядывал его снаряжение, потом принялся изучать лицо.

– Ты, мой мальчик, со временем станешь великим ученым Братства Одиннадцатой Заповеди. Очень многое предстоит тебе узнать о природе, о Зле, о людях. Дикарское прошлое растает, как дым… как растаяло мое прошлое после Посвящения.

Седобородый вздохнул, и предался воспоминаниям. Вокруг шумели странные существа, подобия которых обитали разве что, в болотах Великого Пайлуда. Некогда молодой рыбак из маленькой деревушки, зажатой между грандиозной северной топью и Внутренним Морем, точно так же, как Билли, спал и не ведал, что станет одним из адептов ордена почитателей всего живого. Это было так давно… В те времена еще не поганили землю континента Круги почитателей Зла, а полуразумных хищников еще никто не называл лемутами и не пытался выводить из них солдат в подземных лабораториях…

Старик встрепенулся, и принялся корить себя за излишнюю сентиментальность. В эту ночь ему нужно было сделать очень многое. Он поднялся, достал из сумки кожаные полоски, испещренные письменами, и углубился в их изучение. Там было все, что он знал о народе Билли, своего будущего помощника.

Жили дикари внутри гигантского Хвоща, вздымавшегося к небесам со дна непролазных топей Внутренней Флориды. Титаническое растение, единственное в своем роде, являлось потомком обыкновенного бамбука, подвергшегося сильнейшему влиянию Лучей Смерти.

Трудно сказать, кем являлись в далеком прошлом жители омутов. Иные склонялись к мысли, что они суть вконец одичавшие потомки первой волны переселенцев. Иные считают их новой формой летальных мутантов, животными, наделенными воздействием Смерти разумом вопреки природной склонности. Точного ответа не знает никто из смертных. Весьма вероятно, что отчасти правы обе точки зрения. Люди первых и самых мрачных веков после великой войны вполне могли опуститься до самого настоящего звериного состояния, растеряв остатки разума, и развиться вновь под воздействием Лучей Смерти, просвечивающих болотное царство с южной оконечности полуострова.

Среднего для человека роста, хрупкие и стройные, представители дикарского племени имели вполне антропоморфный вид.

Язык их, правда, показался колонистам трудным для понимания, но это обстоятельство не было редкостью для вновь встретившихся после веков изоляции ветвей единого вида «хомо сапиенс».

Цвет кожи их напоминал бледную пену, каковой подергиваются накануне грозы торфяные омуты, словно топкая жижа навечно въелась в их тела. Солнце дикари ненавидели лютой ненавистью, но это так же могло быть объяснено без гипотезы о нечеловеческом происхождении народа Хвоща. Лучи Смерти, источаемые с выжженного юга, днем создавали во влажном мареве над болотами своеобразные окна, в которые лился вредный всему живому солнечный свет.

Чего-то очень важного недоставало природе в таких окнах, блуждающих над торфяниками. Наверняка ученые мужи Потерянных Лет смогли бы объяснить данный феномен, но где их взять в год семь тысяч четыреста семьдесят шестой от Рождества Христова по летоисчислению метсианских Аббатств?

Жизнь впотьмах сделала из дикарей существ весьма странных. Зрение их оказалось весьма неплохо приспособленным к вечным сумеркам, царившим над территорией торфяников там, где отсутствовали зловещие окна. Мало того, ночами они так же великолепно ориентировались, превосходя в этом многих современных животных. Все перечисленное является лишь иллюстрацией к приспособляемости людей, и не смогло бы дать пищу для обвинения дикарей в принадлежности к лемутам, если бы не странные их ментальные способности. Близость Лучей Смерти или особые болотные испарения тому виной, неизвестно, только каждый член Племени Хвоща был своего рода недостаточным, не завершенным существом. Целостное бытие дикарь из топей обретал лишь в симбиозе с целым конгломератом существ, характерных лишь для местной, весьма специфической природы Внутренней Флориды.

Дикарь перемещался по топкому хаосу внутри восьминогого Коня, в котором зоолог прошлого с удивлением признал бы странно изменившегося и приспособившегося к существованию на суше морского спрута. Управляли туземцы своими скакунами отнюдь не за счет того, что детеныши восьмилапых подвергались трудной дрессуре. С достижением половозрелости юный представитель народа Хвоща шел в самые ближние к Смерти гиблые места и погружался в липкую тину, впадая в состояние, близкое к клинической смерти. Его тело облепляли вылезающие из омута спруты. Спустя несколько суток дикарь приходил в себя уже внутри тела Коня. В дальнейшем эта пара существовала совместно, защищая и оберегая себя, словно являлись двумя частями единого организма. Спрут мог охотиться или удалиться для спаривания с себе подобным на некоторое время, равно как и его пассажир, но, находясь длительное время порознь, они начинали терять силы, болеть, могли даже умереть.

Управлял дикарь своим Конем примерно так же, как управлял собственными членами – волевыми импульсами. Ученый муж древности сказал бы, что мозг туземца манипулировал окружающей действительностью далеко за границами своего тела, пользуясь членами и органами чувств стороннего организма.

Возраст пассажира и осьминога всегда был примерно одинаков, и умирали они вместе, если, конечно, смерть не являлась насильственной и не приходила к одной из половин этого союза раньше, чем ко второй. Но и в этом, последнем случае, вторая часть не надолго задерживалась в этом мире, переживая первую.

Помимо Коня каждый мужчина племени имел Птицу, (особо одаренные вожди отдельных Колен Хвоща даже по две), симбиоз с которой был слабее, чем со спрутом.

Скажем, Птица запросто могла умереть, что не влекло обязательного отмирания мозговых клеток дикаря, могла завести себе пару, каковая опять-таки не в обязательном порядке включалась в сложный симбиоз. Крылатый член единого природного организма мог на весьма значительные временные промежутки покидать своего двуногого хозяина для нереста и выращивания потомства.

Кроме важнейших сегментов симбиоза – Коня и Птицы, в него входил еще целый ряд мелких организмов, причем весьма часто набор этой мелюзги варьировался от клана к клану.

Старик подозвал Птицу, привязал к ее ноге бумаги и похлопал странную и страшную тварь по чешуйчатой спине:

– Лети, творение нового мира! Я мысленно буду с тобой, помогу избежать незнакомых опасностей континентальной суши. Когда ты услышишь вот такой звук… – С этими словами эливенер издал звук, который вряд ли смогло бы уловить человеческое ухо. – Ты снизишься, и человек, похожий на меня во всем, кроме мудрости, возьмет у тебя этот груз. Обратную дорогу он сделает для тебя еще более безопасной. А про него забудь. Когда ты вернешься, я постараюсь сделать тебя снова свободной.

Старик еще раз похлопал Птицу по спине, и она взвилась в напоенный запахом гниения воздух. Вскоре маленький силуэт растворился в северной части топей. Эливенер был уверен, что его орден получит информацию о том, что в ряды почитателей Одиннадцатой Заповеди влился новый член.

– А теперь, мой мальчик, просыпайся!

Билли Бетховен медленно поднялся, и оглядел окружающий унылый пейзаж. Увидев рядом с собой чужака, он понял, что умер.

У-Ы поднял руки к несправедливым небесам и закричал громко, по звериному.

– Да, вот так проходит молодость, – вздохнул старик и принялся делать сложные пассы руками. Гигантский спрут встрепенулся и стал взбивать жидкую грязь топей всеми своими восемью ногами. Он чувствовал исходящую от старика мощь, и ему было страшно.