Текст книги "Высота памяти (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Точки пришли не с запада. Они появились между солнцем и верхним краем козырька – две, одна чуть выше другой. Если бы мы шли внизу со всеми, я увидел бы их уже в пикировании. Теперь они оказались почти на нашей высоте и должны были пройти через нас, чтобы достать замыкающего.

– Хромов, справа. Пара. Держись.

– Вижу.

Немецкий ведущий начал опускать нос. Я довернул ему навстречу, показывая, что его заметили; Хромов остался сзади и выше, на своём месте. До стрельбы было далеко. Немцы не полезли. Ведущий выровнялся, переложил машину в набор, ведомый повторил, и оба ушли на запад, сохранив высоту. Хромов качнул крылом и потянулся следом.

– Не гонись. Низ остаётся без крыши.

Он вернулся на место. Мы ещё двадцать минут ходили над четвёркой, пока её не сменили, и больше никого не встретили.

На земле Гришин сказал: «Сорвали заход». Я ответил, что, может быть, никакого захода не было и немцы просто меняли район. Дёмин записал обе версии, потом зачеркнул их и оставил одну строку: «Пара противника начала снижение; после разворота верхней пары ушла с набором. Причина ухода не установлена».

– Так длиннее, – заметил Гришин.

– Зато завтра не придётся вспоминать, где мы видели, а где решили, – ответил Дёмин.

Красивой победы не вышло: ни выстрела, ни сбитого, даже уверенности, что мы отогнали именно тех, кого ждали. Зато все шесть машин вернулись, и новая тетрадь не присвоила себе лишнего.

* * *

Представитель штаба приехал на следующий день под вечер, на запылённой эмке. С ним выбрался связной – худой сержант с брезентовой сумкой через плечо. Пока майор шёл к Гришину, связной заговорил скороговоркой, глотая окончания:

– Пакеты по отделам, запечатанные, в опись. Срочные отдельно. Расписаться здесь.

Веселов ждал его у дальнего капонира. Папку он не отдал: вынул из неё тонкий запечатанный пакет, проверил надпись и поставил подпись в описи. Связной спрятал пакет в сумку, застегнул ремень и больше на меня не взглянул. Всё было сделано буднично, без допроса и угроз; от этого стало хуже – Веселов впервые не пополнил дело, а отправил из него бумагу по своей линии.

Майор приехал не по нашу душу – объезжал полк с проверкой и накачкой: где потери, где матчасть, почему вовремя не донесли обстановку, – но у нас застрял дольше, чем у соседей.

Штабной – немолодой майор с усталым серым лицом и красными от бессонницы глазами – подошёл к нам, когда разбор как раз сворачивался. Постоял с краю, послушал, как последний лётчик докладывает свои четыре фразы. Потом, не спрашивая, взял у Дёмина планшет и стал листать сведённые страницы, задерживаясь на пометах о времени и высоте. Дольше всего простоял над разворотом, где дёминской рукой были сведены три похожих захода, а ниже лежала сегодняшняя осторожная строка: причина ухода противника не установлена.

– Это чьё? – спросил он, не поднимая глаз.

– Общее, товарищ майор, – сказал я. – Эскадрильи. Сводим после каждого вылета.

– Общее, – повторил он. Поднял глаза, посмотрел прямо, в упор. – А тетрадь завёл кто?

Соврать было нельзя: рядом стоял Гришин, стоял поодаль Веселов, стояли лётчики, и все они знали. И я сказал правду – тем самым ровным, коротким тоном, за которым привык укрываться, как за бруствером:

– Я предложил. Командир разрешил. Свёл – младший лейтенант Дёмин.

Майор задержал на мне воспалённые глаза, закрыл планшет и обернулся к писарю:

– Снимите копию с этих разворотов. Разборчиво. Я подожду. Оригинал оставить в эскадрилье. – И уже мне: – Дельная работа, младший лейтенант. Сводить надо по полку. Если повторится в других эскадрильях, пойдёт дальше. Фамилию инициатора в донесении укажем.

Писарь сел прямо на крыло эмки, подложил дощечку и принялся переписывать. Шофёр выкурил одну папиросу, потом вторую. Майор успел пройти стоянку, спросить у Лунина про исправные машины, выслушать Гришина о горючем и вернуться. Только тогда писарь подал ему два листа.

В штаб уехала копия нашего разбора: дёминский почерк, сведённый в строки приём от солнца, предложение держать пару выше. В сумке связного лежал отдельный запечатанный пакет Веселова. Бумаги ехали в одной машине, но разными дорогами, и обе дороги начинались с моей фамилии.

Когда пыль закрыла заднее стекло, я подошёл к писарскому столу и взял чистый лист. Разграфил под следующий разбор: время, место, тип, число, откуда ударили, куда ушли. Внизу оставил место для итога. Прятаться было поздно. Оставалось стать настолько полезным, чтобы снять меня с дела оказалось дороже, чем терпеть рядом.

– Дёмин. Завтра сводишь по этой форме. И заведи отдельную тетрадь на тех, кто ходит от солнца.

Он прочёл заголовки, повернул лист боком и взял карандаш.

– Не хватает двух граф. «Видел сам» и «вывод». Иначе через неделю собственную догадку примем за свидетельство.

Я подвинул ему линейку.

Дёмин провёл две новые черты. Над одной написал: «наблюдение». Над другой: «предположение». Потом достал из планшета чистую тетрадь, раскрыл на первой странице и поставил дату.

– С группы от солнца начнём отдельно, – сказал он. – Но лиц ей пока рисовать не будем.

– Не будем.

Он записал первую строку: три дня, три похожих захода, принадлежность не установлена. За полем ещё висела пыль от эмки, а у нас уже появилась запись, которую завтра можно было опровергнуть.

Глава 10
«Счет»

К седьмому июля я привык не быть правым – это как раз случалось реже, чем хотелось, – а к тому, что меня слушают.

Поначалу каждое слово приходилось проталкивать плечом. Рассредоточение прошло через Лунина. Красная очередь – через техников, которые сами выбрали больные места. Разбор Гришин разрешил на три дня и после первого же дня велел не путать наблюдение с догадкой. Никто не отдавал мне эскадрилью на веру. Но люди уже оборачивались, когда я подходил к карте, а капитан спрашивал: «Что скажешь?» Для младшего лейтенанта на третьей неделе войны этого хватало, чтобы однажды принять право высказаться за право знать.

Так и вышло.

К вечеру шестого июля в командирской землянке разложили карту. На сгибах она протёрлась до белой ткани, синий Днепр трижды прерывался там, где бумагу складывали. Две переправы нашего участка лежали примерно в двадцати километрах одна от другой. Южная была старше и шире: к ней сходились обозы, возле неё, за полосой леса, стоял наш полевой аэродром. Северную навели недавно, на дороге, по которой с запада уже два дня тянулась пыль.

Утром нам предстояло прикрывать обе. Исправных машин Гришин мог поднять восемь: шесть своих и две латаные, перегнанные днём с ремонтной базы. Остальные стояли у Лунина. Две ждали горючего и пробы моторов, у трёх оружейники сводили пулемёты после ремонта. Они не годились в дежурство, зато отлично годились в мишени, если немец найдёт поле.

На столе лежали три бумажки. Пост воздушного наблюдения видел утром крупную группу западнее северной дороги. Конная разведка передала о пыли и моторах там же. На юге за день было тихо. Всё это было наблюдением – то самое слово, ради которого Дёмин вчера провёл в тетради отдельную графу.

Гришин поставил на карту две медные гильзы.

– Обычно держали шестёрку южнее, пару – над северной, – сказал он. – Завтра могу оставить так. Могу поменять. На оба места силы нет. Что скажете?

Дёмин подвинул к себе донесения и прочёл ещё раз. Хромов стоял у стены, не вмешивался; он в таких разговорах всё ещё больше слушал, чем говорил. Я смотрел на две гильзы и вспоминал не этот стол.

В памяти была школьная стрелка на большой карте: от Днепра – к Смоленску. Крупная, жирная, без просёлков, деревень и отдельных переправ. Я знал, что через несколько дней здесь начнётся уже не отход от границы, а другая мясорубка, со смоленским именем. Знал направление и срок с точностью учебника: скоро, восточнее, хуже. На военной карте передо мной северная дорога как раз уходила туда, куда смотрела та стрелка.

Совпадение легло слишком удобно.

– Главная группа придёт к северной, – сказал я. – Пыль не от обозов. Дорога суше, подход к воде прямой. Южную они третий день видят, а северную только нащупали. Шестёрку надо ставить туда. На юге оставить пару и пост у поля.

Дёмин поднял карандаш.

– «Придёт» – это наблюдение или предположение?

Вчера этот вопрос мне нравился. Сегодня мешал.

– Вывод по трём наблюдениям.

– Вывод, – повторил он и поставил на полях короткую черту. – Тогда я бы написал: «вероятнее северная». Не «придёт».

Гришин не торопил. Он смотрел не на меня – на дорогу, будто мог разглядеть на бумаге ту самую пыль.

– Если главный удар будет южнее, одной парой его не свяжешь, – сказал он.

– Не будет главного южнее. Там может пройти разведчик, может прийти мелкая группа. Девятку бомбовозов туда не поведут, когда северная дорога открывает ход на Смоленск.

Вот тут следовало остановиться. Я уже сказал больше, чем позволяли донесения. Но уверенность иногда похожа на моторный гул: пока он ровный, не замечаешь, как давно перестал слушать отдельные цилиндры.

Гришин передвинул одну гильзу к северной переправе, вторую оставил у южной.

– Шестёрка север, пара юг, – решил он. – Южную пару поведёт Дёмин. У него рация берёт лучше. С земли – красная ракета при подходе группы. Аэродром не бросать: машины после работ сразу растаскивать под деревья.

Потом ткнул ногтем между двумя гильзами.

– И чтоб ясно было. Предложение твоё, приказ мой. Если промахнёмся, каждый отвечает за своё. Ты – за то, что сказал как наверняка. Я – за то, что поставил по твоему слову шесть машин.

Я услышал обе половины. Запомнил только вторую.

* * *

На рассвете северная переправа лежала под нами целая и пустая для немца.

Вода блестела между крыльями, по настилу ползли на восток грузовики, с западного берега к нему тянулись подводы. Мы шли шестёркой: моя пара выше, две ниже, с разносом, чтобы не собраться в один удобный клубок. Солнце поднималось за правым плечом. Подходить к нам с его стороны было трудно – мы сами заняли свет.

Первые полчаса я считал это подтверждением. На дороге стояла пыль. Значит, донесение верно. Потом пыль осела, а немец не пришёл. Ещё через двадцать минут по настилу прогнали стадо – коровы упирались, срывались в воду, солдаты били их ветками. Война внизу делала своё дело и без моих стрелок.

В наушниках трещало. Сквозь треск один раз пробилось чужое дыхание, потом два обрубленных слога.

– Юг… девять… бомб…

Дёмин.

Я прижал ларингофон и отозвался, но ответа уже не разобрал. Помеха забила всё. В ту же секунду на юге, там, где за лесом лежало наше поле, поднялась красная ракета. Даже с двадцати километров она была видна – тонкая, нелепо медленная царапина над землёй.

Потом за ней вырос дым.

Один столб. Второй.

– Разворот! – голос Гришина прорезал треск. – На юг. Соколов, веди.

Я бросил машину на крыло. Шестёрка развернулась не сразу: нижним парам понадобилось собрать строй, одна провалилась ниже, Хромов удержался справа и сзади. Мы дали полный газ.

Двадцать километров – немного, если смотреть на карту. Четыре минуты, если мотор вытянет среднюю в триста. Но это четыре минуты после того, как тебя уже позвали.

Стрелка масла полезла вверх. Я держал обороты. Впереди дым расползался по ветру и закрывал низкий край неба. Между чёрными полосами мелькнули белые разрывы – бомбы ложились у переправы. Потом один раз блеснуло ярко, с желтизной. Горючее.

У поля девять «Хейнкелей» прошли тремя звеньями. Они пришли с юго-запада под рваной утренней облачностью, вышли к реке ниже, чем их ждали, и успели лечь на боевой курс прежде, чем пост дал ракету. Южная пара встретила их одна.

Дёмин сделал то, чему сам учил молодых: не кинулся в середину строя. Зашёл сбоку снизу, дал одну очередь по замыкающему и ушёл под него, не потеряв ведомого. Верхнее прикрытие сразу свалилось следом. Два «фридриха» отрезали пару от второй атаки и погнали к земле. Пока Дёмин вытаскивал ведомого, бомбовозы отработали по переправе и краю аэродрома.

Мы успели к их отходу.

* * *

«Хейнкели» тянули на запад уже без бомб, тяжёлые не от груза – от строя. Восемь держались двумя неровными группами. Девятый отстал, просел и дымил левым мотором: дёминская очередь всё-таки достала.

Над ними ходила пара «фридрихов».

У ведущего на солнце мигнул жёлтый кок.

Вот теперь ошибиться было трудно. Не безымянный почерк из тетради, не три похожих захода, которым мы отказались рисовать лицо. Тот самый немец, которого я видел над первой переправой: жёлтый кок, ведущий выше и чуть впереди, ведомый прикрывает заднюю полусферу. Ланге – хотя его имени я ещё не знал.

Он не полез на первую нашу пару. Не бросил высоту ради лёгкого выстрела по крайнему. Дал нам втянуться под бомбовозы и ждал, когда кто-нибудь выберет цель, упрётся взглядом в прицел и перестанет смотреть вверх.

Я выбрал.

Подранок уходил ниже остальных. Винт левого мотора ещё тянул, но дым становился гуще. До своей стороны он мог дотянуть; до строя – уже нет. Между ним и мной оставалось меньше километра.

– Хромов, верх держи. Я на крайнего.

– Вижу жёлтого.

Я опустил нос и пошёл снизу-сзади. Верхняя стрелковая точка там доставала хуже; зато нижняя гондола смотрела прямо в меня. Она ожила первой. Красные нити прошли слева, потом легли ближе. По плоскости застучало – не громко, будто кто-то швырнул горсть гаек в жестяную крышу.

Я не отвернул.

Довернул на дымящий мотор. Не ловил всю тушу, не искал красивого ракурса – положил кольцо прицела туда, где мотогондола входила в крыло, и нажал. Держал дольше учебного. Отдача прошла мелкой дрожью по ручке, гильзы сыпались вниз, трассы уходили в металл.

– Верх! – крикнул Хромов.

Жёлтый кок уже падал на меня. Ланге дождался, пока я привяжу себя к «Хейнкелю», и только тогда отдал высоту. Его ведомый остался наверху. Всё было сделано без спешки, по расчёту.

Хромов вошёл между нами раньше, чем я успел снять палец с гашетки. Не полез навстречу «фридриху» лоб в лоб – пересёк ему линию атаки снизу и заставил выбирать: продолжать очередь мимо него по мне или довернуть и подставиться остальной четвёрке. Ланге дал коротко. Трассы прошли за хвостом Хромова. Потом немец переложил машину и ушёл вверх, сохранив скорость. Ведомый прикрыл его набор.

Мне достались эти две секунды.

Из-под капота «Хейнкеля» выбило белёсую струю, следом густой чёрный дым. Левое крыло дрогнуло, тяжело пошло вниз. Бомбовоз не взорвался и не рассыпался. Просто перестал держать горизонт. Один мотор тянул, второй горел, и большая машина медленно заваливалась, будто ещё спорила с землёй о собственном весе.

Я отвалил в сторону. Нижний стрелок успел провести последнюю очередь; что-то ударило в борт за локтем. В кабине запахло горячей краской и порохом.

От «Хейнкеля» отделилась тёмная фигурка. Потом вторая. Два купола раскрылись почти рядом. Больше я не увидел: Хромов уже кричал, чтобы я уходил вниз, а жёлтый кок снова собирал высоту для захода.

Мы не стали догонять основную группу. Шесть наших машин растянулись, на юге была всего одна пара, измотанная погоней у земли, и над всем этим стояли два «фридриха» с преимуществом в высоте. Гришин дал сбор. Ланге довёл бомбовозы до запада и не разменял себя на месть за одного отставшего.

Первый сбитый лежал где-то за рекой, а у меня дрожали руки. Не от радости. Ручка ходила в пальцах мелко, как стрелка прибора на разбитом креплении. Левая плоскость была пробита, в борту за локтем зияла рваная дырка, во рту стоял кислый вкус порохового дыма.

Впереди горел наш аэродром.

* * *

Две машины сгорели.

Одну после ремонта выкатили к кромке поля на пробу мотора; там её и накрыло. От второй огонь перекинулся по разлитому горючему, когда рядом разорвало бомбу. Ещё три посекло осколками под деревьями: рассредоточение не спасает от железа, если железом накрыли всю опушку. Одну обещали собрать через несколько дней, про две Лунин ничего не обещал.

Людей не убило. Моториста ударило щепой в плечо, оружейнику рассекло щёку; обоих уже перевязали. Щели у стоянки сделали свою работу. Машины – нет.

Я зарулил к уцелевшему краю полосы. Мотор заглох не сразу, кашлянул дважды. Когда я выбрался из кабины, ноги приняли вес только со второй попытки. Хромов сел рядом, выскочил из машины и первым делом провёл ладонями по своему хвосту, отыскивая пробоины. Не нашёл. Тогда подошёл ко мне и молча показал пальцем на рваный металл за кабиной.

– Видел, – сказал я.

– А я жёлтого видел.

Он хотел добавить что-то про свой проход между нами, но не стал. И правильно. Там нечем было хвастаться: он сделал работу ведомого, и поэтому мы оба стояли на земле.

Лунин был у выгоревшей машины. Обычно его руки находили дело раньше головы: ветошь, ключ, проволоку, хотя бы обломок, который можно отнести в сторону. Сейчас он стоял с пустыми руками. Жар не подпускал близко. Внутри остова время от времени лопалось что-то мелкое, и тогда из чёрных рёбер выскакивал синий огонёк.

– Тимофей Ильич…

Он повернул голову.

– У тебя плоскость шить, борт латать и тяги смотреть. Поставь машину к третьему дереву. Не стой над тем, чего уже нет.

Это было всё, что он мне сказал. Ни про северную переправу, ни про мои доводы. Оттого слова легли тяжелее ругани.

Разбор провели до того, как разошёлся дым.

Дёмин положил планшет на ящик. На скуле у него темнела полоса копоти, рукав был прожжён у локтя. Ведомый сидел рядом на земле и держал кружку обеими руками. Гришин стоял, не снимая шлемофона.

– По бомбовозу, – сказал он.

– Замыкающий, «Хейнкель», – доложил Дёмин. – В первой атаке дал очередь по левому мотору. Увидел дым. Падения не видел: прикрытие отрезало.

– Соколов?

– Принял его уже с дымом. Стрелял по левой мотогондоле и корню крыла. Машина упала западнее реки. Два парашюта. Видели Хромов и нижняя пара.

Гришин коротко повернул голову к лётчикам. Двое подтвердили. Дёмин записал: «He 111 – сбит. Атака Соколова; до неё повреждён Дёминым». Без слова «мой».

Первый личный сбитый уместился в одну строку. Ниже Дёмин вывел потери на земле: две машины сгорели, три повреждены.

Вот и весь счёт.

Гришин дождался, пока карандаш остановится.

– Теперь про решение, – сказал он. – Почему основная группа была над северной?

– По моему предложению.

– По моему приказу, – отрезал он. – Не забирай чужую вину: своей от этого меньше не станет. Я решил. Ты дал мне уверенность, которой в бумагах не было.

Он положил на ящик три вчерашних донесения. Пыль у северной дороги. Моторы. Тишина на юге.

– Здесь было достаточно, чтобы усилить север, – продолжил Гришин. – Недостаточно, чтобы объявить юг пустым. Мы бы с шестёркой южнее всё отбили? Не знаю. Может, и там опоздали бы. Но были бы на месте. А нас не было.

Возразить было нечем.

Дёмин перевернул страницу и показал вчерашнюю черту на полях. Рядом с моей фразой стояло одно слово: «вывод».

– Я написал мягче, чем вы сказали, – проговорил он. – Надо было остановить разговор и спросить ещё раз.

– Тебе приказ не отдавали, – сказал Гришин. – В следующий раз спросишь. И он ответит.

Капитан посмотрел на меня.

– Ответишь?

– Отвечу.

В памяти действительно была стрелка к Смоленску. Только она не знала ни северной переправы, ни седьмого июля, ни девяти «Хейнкелей» под утренней облачностью. Всё мелкое и точное я добавил сам, потому что крупное однажды уже совпало и меня стали слушать.

Память годилась в компасы. Я развернул её как карту.

Большой палец нашёл мозоль на левой ладони. Старая кожа была цела; под ногтями чернел свежий порох. Два времени сошлись в одной руке и оба ничего не могли исправить.

Гришин забрал донесения.

– Машину сдашь Лунину. Потом напишешь объяснение мне. Без Смоленска, которого ты видеть не мог. Только что видел, что решил и почему сказал «будет» вместо «может быть».

– Есть.

Он ушёл к техникам. У него оставались семь машин на ходу, четыре повреждённых и завтрашний вылет; моя ошибка не освобождала его от следующего приказа.

* * *

Веселов пришёл под вечер.

Дождался, пока у третьего дерева снимут с моей машины пробитую панель, пока Лунин мелом обведёт дырки на плоскости и отправит меня прочь. Потом появился у капонира с папкой под мышкой и двумя листами внутри.

Первый был чистый.

Второй – дёминский разбор. Я узнал строку про северную дорогу и слово на полях: «вывод».

Веселов положил оба листа рядом на планшет. Угол папки выправил большим пальцем, хотя она лежала у него на коленях.

– Командир эскадрильи уже пишет своё объяснение, – сказал он. – Его решение понятно: два донесения, дорожная обстановка, нехватка сил. Мне непонятно другое. Почему младший лейтенант Соколов говорил о предположении так, будто получил приказ от самого противника.

– Ошибся, товарищ старший политрук.

– Ошиблись, – согласился он. – Поэтому вы сейчас здесь, а не в штабе под охраной. Провидец обычно ценен, пока не ошибается. Вы ошиблись. Это в вашу пользу.

Он подвинул ко мне чистый лист и карандаш.

– Но ошибка не отвечает, откуда прежде бралась точность. Начните со времени, когда посмотрели на карту. Что увидели. Что решили. Что сказали капитану. По порядку.

На трассу у меня были руки и выучка. На бумагу – только слова, каждое из которых Веселов мог положить рядом с предыдущими.

Я написал дату.

Карандаш остановился после последней цифры. Веселов перевернул дёминский лист полями ко мне и прижал пальцем слово «вывод».

– Дальше, товарищ младший лейтенант.