Текст книги "Высота памяти (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23
«Земля мерзнет»

На винте чужого Яка висела картонка: «Масло разжижено. Не сливать». Под ней болтался красный лоскут, оставшийся от прежней эскадрильи. Наш пожилой моторист держал в руке жестяную кружку щупа и не ругался только потому, что ещё не решил, на кого.

– У них красное – разжижено, – сказал он. – У нас красное – греть снаружи. Ночью Савельев чужой знак увидел и лампу убрать велел: решил, машина уже готова. Хорошо, картонку сперва прочёл.

Под свежей краской проступал старый бортовой номер. Машину временно отдали Дёмину после его посадки на брюхо, и всё в ней напоминало: передали не пустой самолёт, а чужую службу вместе с чужими пометками, привычками и долгами. Даже ремни Аркадий подгонял уже неделю, а пряжка всё приходилась не туда, куда искала рука.

Свой Як он утром навещал у края стоянки. Машину поставили на колёса, навесили другой винт, закрыли распоротое брюхо новой обшивкой. Инженер ещё не дал допуска: после удара требовались проверки, и торопить его никто не имел права. Поэтому чужой номер пока оставался Дёмину нужнее своего.

Третьего декабря мороз отпустил. За ночь выпал мелкий снег, утром термометр у штаба показывал около пяти ниже нуля. После ноябрьской грязи это почти сходило за милость. Снег прикрыл колеи тонким белым слоем, но под ним ещё продавливало воду, и сапоги вытаскивали её наверх чёрными пятнами.

Лунин снял очки, посмотрел на картонку, на лоскут, потом на моториста.

– Лампу к моей машине. На этой разжижение сделано.

– Уже велел, лампу обратно понесли.

– Картонку оставить. Лоскут снять.

Моторист потянулся к винту, но я остановил его и показал на соседнюю стоянку.

– Погоди. А на той что написано?

Там под ватным чехлом стоял мой Як. Капот после пробоин двадцать седьмого залатали, повторный осмотр он прошёл. У лопасти была привязана другая картонка: номер машины, фамилия механика и короткое «внешний подогрев; без механика не запускать». Ни красного, ни белого лоскута.

Ещё через стоянку на картонке значилось: «масло разжижено», но ниже чужой рукой было приписано: «воздух травит, не запускать». Исправность маслосистемы не лечила пневматику. Чехол лежал ровно, мотор был подготовлен правильно, а машина всё равно не считалась готовой.

Три Яка стояли в одном снегу и требовали трёх разных ответов. На переданной машине под чехлом белела обмотка трубопроводов, у радиатора были свои подушки; её готовили к зиме ещё до того, как она попала к нам. На моей части утепления не хватало, зато механик знал каждый стык после двух ремонтов. Третий борт выглядел снаружи лучше обоих, но тихое шипение у соединения выдавало потерю воздуха.

Самолёты назывались одинаково, моторы носили одно обозначение, а прожитая ими осень уже была разной. Один пришёл с завода позднее, другой чинили в поле, третий собрали из того, что нашлось после посадки. Любой общий приказ, написанный без хвостовых номеров и фамилий, неизбежно врал бы хотя бы про один.

– Вот так и оставим, – сказал Лунин. – Словами. Чтоб самый умный не толковал тряпку по-своему.

Он сказал это мотористу, но смотрел на меня. Не с подозрением – с предложением работы.

Я снял с планшета веселовский лист. На одной половине ещё оставалось довылетное решение двадцать седьмого, на другой – наблюдение о скрытой немецкой паре. Для моторов он не годился: воздух после не спрашивает, что механик решил до. Здесь нужно было вести машину через ночь, от одной пары рук к другой.

– Собери техников к обеду, Ильич. С карточками всех бортов. Не с памятью – с тем, что на машине сейчас.

– Соберу, – ответил Лунин. – А решать за машины кто будет?

– Они. Ты проверишь. Я запишу так, чтобы следующая смена ничего не додумывала.

Лунин надел очки и ещё раз прочёл картонку целиком.

– Тогда, может, толк и выйдет.

За лесом глухо ударила артиллерия. Пожилой моторист снял красный лоскут с чужого винта, скомкал и сунул в карман. Картонка осталась. На ней уже было достаточно слов, чтобы не убрать подогрев у непрогретого мотора.

* * *

К обеду в штабной землянке пахло мокрыми полушубками, бензином и подогретым маслом. На столе лежали девять карточек – по числу машин эскадрильи, которые техники ещё считали ремонтопригодными или готовыми. Слово «готов» не стояло ни на одной. Вместо него были отдельные строки: масло, охлаждение, воздух, чехол, следующая проверка, фамилия.

Лунин посадил по одну сторону стола трёх механиков. Один обслуживал машины старого состава, второй пришёл с осенним пополнением, третий отвечал за переданный Дёмину Як. Они не учили друг друга зиме. Каждый уже знал достаточно, чтобы спорить.

– На этой разжижение сделано, – сказал третий, ткнув в чужой номер. – Водосистема с антифризом, трубки утеплены. Капот закрывать её родным чехлом. Чужой не натягивать – продувает снизу.

– А на моей разводки нет, – ответил первый. – Маслобак и магистраль греем снаружи, запуск только при мне. Тут твой порядок не суй.

– Я и не сую, – отрезал третий.

– Вчера сунули, – напомнил первый и подвинул к нему красный лоскут.

– Вчера твой красный лоскут сунули на мою машину.

Лунин постучал ногтем по столу.

– Лоскут уже в кармане. Дальше.

Карточки двигались от механика к механику. На одном Як применяли разжиженное масло и требовали прогревать мотор до положенной температуры, не торопя газом. На другом назначали внешний подогрев маслобака и магистрали, пока механик не разрешит запуск. На третьем сперва нужно было найти утечку воздуха: ни чехол, ни тёплое масло не давали права на запуск. Для каждой машины выбирал тот, кто отвечал за её железо. Лунин задавал вопросы, от которых нельзя было спрятаться за словом «обычно».

– Кто сделал? – спрашивал Лунин, не принимая безличного «сделано».

– Когда, до охлаждения или уже после?

– Следующий что должен увидеть?

– Где подпись того, кто ответит утром?

Моя работа начиналась после ответов. Я укорачивал фразы, разводил несовместимое по разным строкам и оставлял пустое место там, где решения ещё не было. Получалось не наставление по зимней эксплуатации – такие наставления существовали и без нас. Получалась ведомость этих девяти машин на эту ночь.

Гришин пришёл, когда мы дошли до дежурной пары. Снял шапку, стряхнул снег на пороге, прочёл три верхние карточки.

– Кто это придумал? – спросил Гришин, не садясь.

– Режимы – механики, – ответил я. – Лунин свёл. Я сделал форму.

– Зачем ещё одна форма, если у техников есть инструкции?

Пожилой моторист выложил на стол красный лоскут.

– Потому что у соседей это значит «разжижено», товарищ капитан. У нас – «греть». Сегодня подогрев чуть не сняли раньше времени.

Гришин взял лоскут двумя пальцами и бросил обратно.

– Цена на эту ночь? – спросил Гришин.

Лунин ответил не сразу. Провёл пальцем по карточкам.

– Дежурной паре – две лампы и люди до готовности. Первому резерву – после них. Остальные по своему порядку. Двух мотористов на ночную смену добавить. Спать будут днём, значит днём работа встанет на двух машинах. И бензин на прогрев уйдёт.

– Сколько машин утром заведёте?

– Числа не скажу, – ответил Лунин.

Гришин поднял глаза.

– Почему не скажешь? – Гришин поднял глаза от карточки.

– Потому что вон на третьей воздух уходит. Мы найдём – будет. Не найдём – подписью не заткнёшь.

– Правильно. Обещания в строку готовности не ставить.

Он перечитал карточку дежурной пары и вернул её мне.

– На эту ночь – всей эскадрилье. Режим машины меняет её механик, Лунин подтверждает. Смена сдаётся у самолёта: картонка, осмотр, подпись. Без отметки мотор не трогать, хоть тревога. Утром доложите, что вышло. Не то, что обещали.

– Есть, товарищ капитан, – ответил Лунин.

– И Соколов, задержись на минуту.

– Я здесь, товарищ капитан.

– Четыре строки не превращай в четыре закона. Завтра другой мороз – спросишь заново.

Он ушёл. Механики снова придвинулись к столу. До сумерек оставалось меньше двух часов; северный ветер уже выметал рыхлый снег из колей, оголяя промёрзшие гребни земли.

К ночи термометр пошёл вниз быстро. Сначала перестала капать вода с края навеса. Потом схватилась корка в ведре у землянки. Звёзды вышли резкие, белые, и ветер потянул вдоль стоянок без единого тёплого провала.

Мы передавали первую смену у самолётов. Механик чужого Яка прочёл вслух свою карточку, показал кран системы разжижения, щуп и пломбу на горловине, расписался. Принимавший повторил. Под мой маслобак подвели лампу, закрыли капот чехлом и оставили запуск за механиком. На третьей машине утечку воздуха к полуночи не нашли; на винте появилась новая надпись: «не готова». Никто её не перевернул пустой стороной наружу.

Порядок не добавил эскадрилье самолёт. Он только не дал посчитать неисправный исправным.

* * *

После полуночи Гришин позвал меня в штаб. На карте у безымянного узла обороны стояла синяя булавка, вокруг неё – три красных. Рядом лежал наш разбор двадцать седьмого: прежняя точка схода, новая точка у леса, две немецкие пары и стрелка к ведущей второй паре.

Дёмин уже сидел у стола. Карандаш он не крутил – держал поперёк двух пальцев, как линейку. Старший лейтенант, водивший вторую пару в прошлом вылете, стоял напротив.

– Противник видел, кто принял группу после Соколова, – сказал Гришин. – В следующий раз старшего лейтенанта поставим третьим. Вторую поведёт Дёмин.

Аркадий поднял голову.

– Есть, поведу вторую, – ответил Дёмин.

Я посмотрел на схему. Поменять две подписи было легко. Немецкой стрелке от этого делалось всё равно.

– Они увидят вторую пару снова, товарищ капитан.

– Увидят, если будут смотреть, – согласился Гришин.

– Тогда перестановка человека ничего не прячет.

– А я не прячу. – Гришин подвинул к нам карту. – Не хочу, чтобы всё держалось на одном человеке. Дёмин принимает после тебя. Если он выходит или не отвечает на сигнал, старший лейтенант принимает после него. Все три пары знают один порядок. Не фамилию – место.

В двадцать втором вылете четыре машины ушли за вторым ведущим. Это спасло управление и выдало противнику его форму. Теперь мы добавляли ещё одну ступень. Враг мог увидеть и её. Оставить одну всё равно было хуже.

– Дёмин верхнюю пару водил летом, – продолжил Гришин. – Записи сводит. Скрытую пару заметил первым. Есть возражения по делу?

– Возражений по делу нет.

– Тогда разбирайте сигналы.

Я поставил три спички на карту парами. Первая – моя. Вторая – Дёмина. Третья – старшего лейтенанта. Два широких перекладывания машины означали передачу, как и прежде. Дёмин должен был ответить тем же. Если ответа не было, третья пара не ждала второго приглашения и принимала группу сама. Короткий отворот вправо с возвратом по-прежнему собирал вышедших из атаки за новым ведущим.

– Радио? – спросил Дёмин.

– Моё проверим. На твоё не рассчитываем. В воздухе слова будут лишним подтверждением, не приказом.

Он записал. Не мою фразу – последовательность движений.

– А если противник снова ударит по месту второй пары?

– Не держись в одной точке после передачи. Принял – меняешь высоту и направление, собираешь остальных в движении.

– Тогда третьей придётся искать уже меня.

Старший лейтенант наклонился к карте.

– Не искать. Увидел ответ – повторил ведомому и пошёл за ним. Не увидел – веду сам.

Дёмин поставил карандашом две дуги. Первую перечеркнул, вторую оставил.

– Так сходится, – сказал Дёмин и повернул карту к старшему лейтенанту.

– На бумаге, – сказал Гришин. – В воздухе проверите.

Он не обещал, что порядок спасёт. Не спросил, кто из нас верит в вероятное имя на разведсводке. К утру требовалось прикрыть узел, который немец щупал второй день; для этого нужны были готовые машины, три пары и люди, знавшие, что делать после исчезновения первого человека.

Снаружи хлопнула дверь. Дежурный связист принёс уточнение: вылет на рассвете, сбор над полем, задача у карты в пять тридцать. Гришин повернул лист ко мне.

– Ведёшь шесть. Дёмин – второй. Старший лейтенант – третий. Запиши до вылета.

Я записал состав и порядок до вылета.

Правая половина веселовского листа осталась пустой.

* * *

В лётной землянке спали вповалку. Печурка уже прогорела; у двери тянуло по полу, и валенки стояли носами к последнему теплу. Дёмин не лёг. Сидел на краю нар, держал книгу обеими руками и пытался свести разошедшийся переплёт суровой ниткой.

После посадки на брюхо страницы высохли неровно. Одни стали жёсткими, другие пошли волнами, на третьих часть букв расплылась и исчезла. Теперь лопнула нитка в корешке. Дёмин протянул новую, затянул – картон обложки хрустнул ещё раз. Ремонтировать книгу он пытался тем же терпением, с каким разбирал чужие ошибки в воздухе: сначала понять, где держит, потом трогать.

– Не лечится, – сказал он.

– У Лунина спроси. Он сегодня девять моторов лечил.

– Лунин разумный человек. За книжку не возьмётся.

Он закрыл её и провёл пальцем по названию: «Аэродинамика. Курс для лётных училищ». Издание тридцать девятого года. На полях его мелкий почерк теснился гуще печати; там, где вода унесла строку, вопросительный знак остался без вопроса. Возле схемы установившегося виража Аркадий когда-то вывел аккуратное «проверить», а позднее дописал другим карандашом: «в паре, с запасом высоты». Книга не стала для него бесполезной после первых боёв; просто ответы перестали помещаться в печатные поля.

– Возьмите пока, – сказал Дёмин.

– Куда я её дену? – спросил я, уже понимая ответ.

– В вещмешок. У вас сухо. Я её из планшета выну.

– Только из-за переплёта или ещё мешает в планшете?

– Из-за второй пары. Карта влезает, сигнальная карточка влезает, книга уже нет. Ведущему носить библиотеку вместо задания не положено.

Он сказал это своим обычным правильным языком, будто объяснял новичку, почему нельзя перегружать планшет. Ни паузы, ни особого взгляда. Пальцы только устали от нитки, и он несколько раз сжал их, возвращая чувствительность. Назначение второй парой не делало его другим человеком: прежде чем принять четыре машины, он освобождал место для карты и убирал предмет, который мог рассыпаться в кабине.

Я взял книгу. Она стала толще, чем летом, и раскрывалась там, где разбухшие страницы сами раздвигали переплёт. На форзаце сохранился лиловый штамп районной библиотеки и адрес городка, где Дёмин до войны инструкторил.

– Ты её оттуда увёз?

– Взял на месяц. Потом началась война, и срок несколько растянулся.

– За такую просрочку штраф набежит приличный.

– Учитывая обстоятельства, рассчитываю на снисхождение библиотекаря.

– Смелый человек, на снисхождение рассчитываешь.

Он улыбнулся. В заочном споре с библиотекарем Аркадий рассчитывал на смягчающие обстоятельства, но просрочку признавал сразу.

На одной из уцелевших страниц лежала тонкая полоса синего карандаша. Я спросил, что она означает. Дёмин раскрыл книгу, поискал начало пометы и нашёл его через два листа: линия перескочила через размокший сгиб.

– Это ещё аэроклуб. Пытался вывести поправку для ученика, который поздно убирал крен.

– Вывел на земле или в полёте?

– На земле – безукоризненно. В воздухе он всё равно смотрел на ручку, а не наружу. Пришлось перестать объяснять и посадить его сзади на пять полётов: пусть следит за горизонтом.

– Помогло ученику?

– На шестом полёте впервые не спросил, когда начинать вывод. Сам увидел.

Он перевернул страницу. Дальше вода смыла половину расчёта, но результат ученика от этого не изменился. Дёмин не стал восстанавливать цифры по памяти; закрыл книгу и снова подвинул её ко мне.

За пологом впервые за ночь запустили один из моторов. Звук вошёл в землянку через мёрзлую землю: сначала отдельными толчками, потом ровнее, когда масло разошлось и механик прибавил обороты. Спавшие заворочались, кто-то натянул шинель на голову. Дёмин слушал до тех пор, пока работа не выровнялась, и только тогда отпустил обложку. У книги поднялся размокший угол; он пригладил его ладонью, но угол снова встал. Аркадий закрыл книгу и больше его не трогал.

Я убрал книгу в вещмешок, между запасной портянкой и свёрнутой гимнастёркой. Так она не давила на корешок. Дёмин проверил, не торчит ли угол, и отпустил клапан вещмешка.

– После вылета переплету заново.

– После вылета спать будешь.

– Это не взаимоисключающие занятия.

– У тебя – взаимоисключающие.

Он не стал спорить. Достал из пустого планшета карту, сложил вчетверо, потом вложил карточку с двумя сигналами. Карандаш положил в отдельную петлю, чтобы не искать в перчатках.

У входа показался ночной моторист.

– Соколов. Дежурная пара готова. На Дёминском воздух держит, масло прогрето по карточке. Резервная с утечкой остаётся.

– Лунин готовность видел? – спросил я.

– Видел и расписался на обеих карточках.

– Тогда иди грейся, до смены тебя не тронут.

Моторист ушёл. За пологом ветер тёр сухой снег по земле; звук был негромкий, постоянный, словно кто-то водил наждаком по доске. До подъёма оставалось меньше двух часов.

Дёмин лёг, не снимая свитера, и подсунул планшет под изголовье. В моём вещмешке осталась его книга. В его планшете – карта второй пары и порядок, по которому она должна была принять остальных.

Глава 24
«Вторая пара»

Красный лоскут на капоте моего Яка был снят. На карточке у колеса механик поставил время, фамилию и косой росчерк в графе «пуск разрешён». Только после этого Савельев убрал лампу, а Лунин дал мне лезть в кабину.

Было ещё темно. Сильный ветер тянул по стоянке сухой снег, забивал колею и выворачивал полы шинелей. Термометр у землянки показывал пятнадцать ниже нуля. Стекло в нём побелело по краям, но столбик видели все: вчерашний порядок проверяла уже не одна ночь, а этот мороз.

Дежурная пара завелась с первого разрешённого захода. Моя машина – со второго. У третьего Яка мотор схватил неровно, и механик сам поднял руку: глушить. Никто не назвал его готовым ради шести красивых отметок в ведомости. Через десять минут вместо него выкатили другой.

Дёмин ждал у своего временного Яка. Под белой краской на хвосте проступал старый номер чужой эскадрильи. Собственная машина Аркадия стояла дальше, уже на колёсах, с новым винтом, но без подписи инженера. Он на неё даже не смотрел. Проверил замки фонаря, провёл пальцем по сложенной карте в планшете и показал своему ведомому два сигнала ладонью: широкое перекладывание, короткий отворот вправо с возвратом.

Ведомый повторил.

Старший лейтенант у третьей пары поднял большой палец. В прошлом вылете он шёл вторым ведущим. Сегодня стоял третьим. В воздухе фамилии не имели значения; место каждого было разобрано ещё ночью.

Гришин ставил задачу прямо на стоянке. Карта лежала на фанерном ящике, прижатая по углам свечой, магазином от пистолета и двумя гаечными ключами.

– Пост дал шесть двухмоторных с запада. Высота около трёх тысяч, курс на дорожный узел у переправы. Прикрытие не посчитали. – Он ткнул карандашом в изгиб дороги. – По ней ночью прошли боеприпасы к передовым батареям. Если перекроют насыпь и мост, другой дороги до вечера не будет.

Гришин перевёл карандаш на три пары.

– Соколов встречает прикрытие. Дёмин ведёт ударную. Третья держит верх и по сигналу идёт за новым ведущим. Если вторую свяжут, третья бьёт бомбовозов. Не собирайте всех в одну драку.

Дёмин уточнил:

– После передачи моя задача прежняя?

– Прежняя. Бомбовозы.

– Если первая пара вернётся к группе?

– Пока Соколов не принял обратно явным сигналом, ведёшь ты.

– Третья уходит вниз без моего отдельного приказа?

– По задаче, – ответил Гришин. – Если тебя держат и проход открыт, уходит. Сам решишь ждать – бомбы решат раньше тебя.

Старший лейтенант наклонился над картой и провёл ногтем от переправы к восточной опушке.

– После атаки собираю здесь. При отсутствии Дёмина – веду домой. При его наличии – возвращаю ему две машины.

Дёмин не согласился сразу. Он поставил карандаш на место сбора, измерил расстояние до цели по масштабу и только потом произнёс:

– Восточнее. Здесь вас после выхода встретит прикрытие, если оно останется над бомбовозами.

Старший лейтенант передвинул ноготь на ширину ладони.

– Так дольше.

– Зато не через их прежний курс.

Гришин дал им договорить. Ночью человека переставили из второй пары в третью, но не отняли у него право возразить новому ведущему. На карте осталась одна точка сбора, выбранная обоими.

Аркадий открыл планшет и записал одну строку. Книга больше не подпирала карту; карандаш легко вошёл в петлю рядом с сигнальной карточкой.

– Радио только подтверждает, – сказал я. – Не услышал – смотришь на крылья. Я вышел, ты принял. Ты не ответил – третий не ждёт.

Старший лейтенант произнёс:

– Понял.

Дёмин поправил:

– Не «не ответил». Не показал, что можешь вести.

– Какая разница?

– В воздухе большая.

Гришин свернул карту.

– Там и проверите.

Лунин дождался, пока я затяну привязные ремни, и сунул карточку в карман борта.

– Температуру не проспи, – сказал он. – Ветер в лоб, остывать будет быстро.

– Не просплю.

Он постучал ногтем по отметке механика. Не пожелал вернуться и не оглянулся на остальные машины. Пошёл к третьему Яку, у которого снова снимали боковой капот.

Мы вырулили парами. Первой – моя, второй – Дёмина, третьей – старшего лейтенанта. Между парами оставили столько, чтобы снежная пыль от винта не закрывала следующему колею. На старте ветер бил слева; приходилось держать ногу и не давать хвосту поползти.

Зелёная ракета ушла почти горизонтально, её сразу понесло к лесу.

Я поднял пару. Следом оторвался Дёмин. Потом третья.

Над площадкой мы собрались не кругом, а по местам. Аркадий шёл справа и ниже меня, впереди своего ведомого. Он больше не был точкой у моего крыла. За его хвостом держались ещё три машины, и расстояние между нами теперь измерялось не дружбой, а приказом.

Под крылом лежал белый лес, прорезанный чёрной дорогой. Сильный северный ветер сносил нас к югу. Я поправил курс; Дёмин сделал то же самое на несколько секунд раньше, не полез за мной, а вернул свою пару на линию по дороге.

В прежнем порядке он бы тут же потянулся к моему крылу, исправляя строй по ведущему. Теперь его ведомый тянулся за ним, а ещё дальше старший лейтенант проверял своё место уже по второй паре. Между ними гулял ветер, расстояние то сжималось, то росло, однако каждая поправка проходила назад без радио. Я мог следить за температурой, курсом и своим ведомым, не собирая остальные четыре машины руками.

Стрелка масла держалась там, где оставил её прогрев. На высоте мотор начал остывать; я прикрыл заслонку настолько, насколько позволяла температура воды. Вчерашние карточки остались на земле, и ни одна не могла сделать это движение вместо лётчика. Они только довели исправную машину до старта и не позволили поднять неисправную.

Дёмин проверил хвост разворотом головы, затем на секунду поднял планшет. Карта лежала свободно, не выгибалась над книгой. Он сверил дорогу, убрал планшет и показал ведомому держаться шире. Обычная работа нового ведущего; издали она отличалась от прежнего места всего несколькими метрами.

Радио шуршало. Земля сказала два слова, оба развалились в треске. Дальше мы шли по карте, времени и дыму у переправы.

* * *

Шесть «Хейнкелей» появились над западной кромкой леса двумя тройками. Первая шла чуть выше и левее, вторая отставала на полкорпуса. До переправы им оставалось меньше десяти минут.

Ниже и впереди бомбовозов держалась пара «мессеров». Не охрана у самого крыла – приманка на пути перехвата. Ещё двоих я нашёл не сразу. Они висели выше, у белого солнца, и при прямом взгляде пропадали в блеске.

Четыре истребителя. Не двенадцать. Этого хватало, если каждый знал, кого должен отрезать.

Я покачал крыльями один раз: противник впереди. Дёмин ответил коротким движением. Третья пара разошлась шире.

Нижние «мессеры» пошли нам навстречу. Яркой отметины на них не было. Рисунок оставался знакомым: ведущий показывался, ведомый держался сбоку и выше, не лез за первой очередью.

Если вся шестёрка повернёт на них, бомбовозы пройдут. Если никто не повернёт, нижняя пара ударит Дёмину в хвост, когда он ляжет на боевой.

Я дважды широко качнул машину.

Аркадий ответил тем же.

Радио донесло обрезанное:

– Принял.

Четыре Яка сместились за второй парой. Старший лейтенант коротко отвернул вправо и вернулся, собирая своего ведомого ближе.

Я повёл свою пару влево и вниз, поперёк нижним немцам. Они приняли. Ближний повернул за мной, второй «мессер» остался снаружи. Мы разошлись на встречных, не стреляя: дальность была велика, а каждому требовалось заставить другого сделать лишний поворот.

Я заложил левый вираж. Немец не полез следом внутрь; набрал и перевёл скорость в высоту. Его ведомый уже заходил с другой стороны.

Они не собирались драться со мной. Они отводили первую пару от четырёх машин Дёмина.

Я вышел из виража раньше и потянул к группе. Нижний ведущий тут же перевернулся через крыло. Трассы прошли под правой плоскостью. Мой ведомый ударил ему навстречу короткой очередью. Попаданий не было видно, зато немец отвернул и потерял один заход.

Вверху блеснули ещё два «мессера». У ведущего на миг загорелся жёлтый кок.

Они не пошли на меня.

Свалились на вторую пару.

Дёмин ушёл до выстрела. Его Як лёг на правое крыло, ведомый повторил без разрыва. Первая немецкая очередь прошла через то место, где они были секунду назад. Аркадий не стал доворачивать за атакующим. Вернул машину на курс бомбовозов и показал третьей паре короткий отворот с возвратом.

Старший лейтенант не пристроился к нему. По ночному разбору его место было ниже, у «Хейнкелей». Он повёл свою пару через просвет между верхними немцами и первой тройкой бомбовозов.

Дёмин остался выше с ведомым и принял второй заход на себя.

Картина распалась на куски: нижний немец у моего прицела, жёлтый кок над Дёминым, две белые дуги Як у бомбовозов. Пока я доворачивал за одним, остальные уходили в разные стороны.

Нижний «мессер» снова полез в лоб. Я не стал отворачивать первым. Прицел дошёл до его капота. Мы ударили почти одновременно. Его трассы разошлись по сторонам фонаря; мои прошли выше кабины. На сближении мелькнула тёмная фигура под стеклом, больше ничего.

Мы разминулись.

Сзади щёлкнуло по фюзеляжу. Ведомый немца отработал свою часть пары.

Мой ведомый крикнул что-то, но передатчик захлебнулся треском. Я качнул машину вправо и вышел вниз. Он остался рядом. Хвост слушался, приборы держались. Две пробоины в обшивке ещё не были поводом бросать задачу.

Впереди третья пара вышла к бомбовозам.

* * *

Старший лейтенант ударил по крайнему «Хейнкелю» первой тройки. Не повис у него сзади. Прошёл сверху-сбоку, дал очередь по левому мотору и ушёл под строй. Ведомый повторил с другой стороны.

Мотор бомбовоза задымил, но машина не упала. Тройка разошлась: повреждённый отстал, два остальных отвернули на север. Их стрелки продолжали работать, и белые трассы тянулись к уходящим Якам.

Вторая тройка курс не изменила. Переправа была уже под носами её машин.

Дёмин держал над ударной парой двух верхних немцев. Теперь они перестали притворяться случайным резервом. Один бил, другой оставался выше и снаружи. После каждого уклонения Аркадий возвращал пару к третьей, не давая увести себя на запад.

На третьем заходе попали в его ведомого.

Из-под капота Яка вырвался белый хвост. Не дым – пар или выбитая охлаждающая жидкость. Машина ещё слушалась, но держаться наверху долго не могла.

– Второй, к первой паре, – голос Дёмина прорвался чисто и снова ушёл в шорох. – Не тяни.

Ведомый качнул крыльями. Вместо того чтобы нырнуть прямо к земле, он пошёл полого к нам, сохраняя скорость. Аркадий прикрыл его разворот и только потом вернулся вверх.

Жёлтый кок держался над Дёминым. Повреждённый Як прошёл ниже немецкой пары; она не повернула за лёгкой целью. Нижний ведущий снова полез ко мне, а два верхних остались у второй пары.

Я показал своему ведомому на повреждённый Як. Тот сместился к нему. Две машины легли на восток: одна с белым следом, другая с целым мотором у её хвоста.

Я остался один напротив нижней пары, но ненадолго. Мне не нужно было выигрывать у них бой. Требовалось купить разворот и вернуться к Дёмину.

Нижний ведущий полез снизу. Я перевёл Як через верх и ударил на выходе. Немец дёрнулся, пропустил очередь под крылом. Его ведомый уже шёл ко мне. Пришлось снова вниз.

Высота уходила. Скорость оставалась.

Я выжал из неё прямой проход на восток.

Дёмин был впереди и выше. Один. Два «мессера» ходили вокруг него разнесённо, не мешая друг другу. Первый заставлял Аркадия отворачивать. Второй занимал место, куда тот должен был выйти после уклонения.

Дёмин дважды ломал их порядок. В первый раз пропустил ведущего вниз и резко довернул на ведомого; тот бросил прицел и ушёл вверх. Во второй Аркадий нырнул к дымному «Хейнкелю», прикрывшись его огнём и размерами. Немцы разошлись, чтобы не войти под стрелков.

На несколько секунд перед Дёминым открылся путь к третьей паре.

– Аркадий, вниз к своим, – сказал я.

Ответ утонул в треске.

Его Як пошёл вниз. Не падением – расчётным скольжением, с запасом скорости на выход. До старшего лейтенанта было меньше километра.

Вторая тройка «Хейнкелей» легла на боевой курс. Третья пара развернулась ей навстречу снизу. Если она полезет за Дёминым, бомбовозы останутся без помех. Если продолжит атаку, Аркадию придётся дойти самому.

Старший лейтенант продолжил.

Он вышел на головной бомбовоз почти в лоб, чуть ниже. Стрелки открыли огонь. Як дрогнул в трассах, но не отвернул. В последний миг ведущий скользнул под правую плоскость «Хейнкеля» и полоснул по мотогондоле. Его ведомый ударил по следующему.

Ни один бомбовоз не загорелся. Строй всё равно распался. Головной отвернул и сразу сбросил груз поперёк поля. Ведомый провалился вниз; его бомбы легли раньше дороги. Третий продолжил один и через несколько секунд вывалил свою серию у переправы.

Два чёрных столба встали возле внешней линии окопов; ещё один накрыл грузовик на обочине. Мост остался цел. На дороге появились две воронки, но между ними сохранилась узкая белая полоса.

Повреждённый «Хейнкель» первой тройки тоже освободился от груза. Бомбы ушли в лес раньше переправы. Остальные два повернули вслед за ним.

Старший лейтенант собрал пару коротким отворотом вправо. Задача внизу ещё не кончилась: одиночный бомбовоз уходил через цель, стрелки били, немецкое прикрытие возвращалось.

Дёмин почти дошёл до них.

Дёмин шёл левее, на фоне белого поля. Два немца оставались выше. Один отстал после последнего уклонения. Второй, с жёлтым коком, держал скорость.

Аркадий мог ещё успеть.

Он довернул к третьей паре.

Немец пошёл за ним.

* * *

– Третья, бери…

Голос оборвался.

У основания правой плоскости Дёминского Яка вспыхнуло. Не пламя – короткий чёрный выброс и клочья обшивки.

Машина дёрнулась.

Нос ушёл вниз.

Дёмин выровнял.

На миг.

Потом Як перевернулся через правое крыло.