Текст книги "Высота памяти (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Аркадий.

Ответа не было.

Фонарь оставался закрыт.

Самолёт падал круто, без спирали. Из корня крыла тянулся чёрный дым. До земли было мало.

– Дёмин, ответь.

Тишина.

Як ударился у края леса. Снег поднялся белой стеной. Внутри неё вспыхнуло красное.

Жёлтый кок прошёл над местом падения и начал набирать высоту.

Я подвёл прицел.

Дистанция росла. Пушка могла достать только случайностью. Немец уходил к своей паре.

Впереди старший лейтенант коротко отвернул вправо и вернулся.

Один Як лёг ему справа.

Повреждённый ведомый Дёмина с сопровождающим шёл ниже, на восток. Ещё один «Хейнкель» тянул на запад, оставляя дым, но до земли за ним не проследили.

Я убрал жёлтый кок из прицела и лёг за третьей парой.

Глава 25
«После»

Первым сел повреждённый ведомый Дёмина.

Он вышел к полю ниже обычного, с белёсой полосой за правым бортом. На прямой Як потащило в сторону; лётчик выправил ногой, коснулся снега сразу двумя колёсами и долго катился, не убирая хвост. Мотор заглох ещё до стоянки. Подбежавшие механики ухватились за плоскости и докатили машину руками.

Следом сел сопровождавший его Ерохин. В первом ноябрьском бою он был ведомым белобрысого, через неделю нёс ему из-под крыла перчатки, когда того увели с простреленной рукой. Сегодня Гришин поставил Пашку ко мне на один вылет, пока прежний ведущий лежал в санчасти. После попадания в машину Дёмина Ерохин увидел мой сигнал, ушёл с повреждённым на восток и довёл его до поля.

Третья пара пришла вместе, старший лейтенант впереди. Я сел за ними, пятым. Пятеро из шести.

На рулёжке мой Як тянуло влево. Не сильно, но постоянно. Лунин встретил у стоянки, положил ладонь на законцовку и прошёл рядом, пока я глушил мотор. Потом поставил стремянку, заглянул под кабину и нашёл две пробоины: одну в обшивке борта, вторую у корня крыла. Тяги держали. Баки не текли.

– До утра? – спросил я.

– До утра, если не мешать.

Он не спросил про Дёмина. На земле уже успели сосчитать пять машин.

Мы поставили их в один ряд не по строю, а как докатили: тяжело повреждённый Як у навеса, Ерохин рядом, третья пара у своих капониров, мой – на проходе. Между третьим и четвёртым самолётом осталось место, куда никто ничего не ставил. Механики огибали его с инструментом, хотя свободной земли вокруг хватало.

Ведомый Аркадия выбрался из кабины сам. На щеке у него белела полоса инея от воздуха, тянувшего через пробитый фонарь. Он дошёл до крыла, сел прямо в снег и сказал механику:

– Вода ушла. Мотор не прихватил.

Больше от него пока ничего не требовали. Фельдшер осмотрел лицо, зрачки, руки, велел вести в тепло. Ерохин остался у машины и показал, где заметил белый след, когда ещё можно было отвернуть к нашему полю.

Старший лейтенант доложил Гришину коротко, на ходу:

– Пять лётчиков. Один Як тяжело, соколовский и мой ведомый – по осмотру. Побед не подтверждаю. Дымящий ушёл на запад.

– В штаб через двадцать минут, – ответил Гришин. – Оба.

Он снял перчатку, приложил ладонь к капоту и только тогда отошёл. Его ведомый ждал в двух шагах. Ушли от самолёта вместе.

У капонира Дёмина стоял его собственный Як. Машину после посадки на брюхо поставили на колёса, выправили низ фюзеляжа, заново собрали створки, но инженер так и не дал допуска. На винте висела картонка с красной чертой. Кабина была открыта. Снег уже лёг на сиденье тонким ровным слоем.

Гаврюшин, механик Аркадия, ждал там. Рябое лицо не менялось, только ветошь в руках стала узкой скруткой.

– Отказ? – спросил он.

– Нет. Попадание у основания правого крыла. Машина слушалась до падения.

Он посмотрел на красную черту у своей машины.

– Кабы эту вчера допустили, на своей бы пошёл.

– Инженер правильно не допустил. Утечку не нашли до конца. Другой Як отказа не дал.

– Значит, моя тут ни при чём.

Это прозвучало не вопросом, но ответ ему всё равно требовался.

– Ни твоя, ни чужая. Немец попал.

Гаврюшин распустил ветошь, разгладил её на ладони и накрыл ею открытый край кабины. Не для работы – просто чтобы снег не ложился внутрь. Потом взялся за стремянку.

– Закрыть надо.

Мы закрыли фонарь вдвоём.

На замёрзшем стекле остались две ладони. Гаврюшин стёр свою рукавом, мою не тронул. Потом вытащил из кармана карточку работ по этой машине, перечитал последнюю строку и дописал: «допуска нет». Живого лётчика для неё уже не было, но неисправность от этого не превращалась в исправность.

От узла принесли донесение, когда механики уже закатили повреждённый Як под навес. Мост стоял. Между двумя воронками у дороги оставалась полоса, по которой пропускали машины по одной. Грузовик с боеприпасами сгорел; шофёр и боец из внешнего окопа погибли, троих ранило. Первая подвода прошла к батарее после расчистки. Бомбами мы не дали лечь одной линией, но слово «спасли» в донесении не стояло.

* * *

В землянке Гришина сидели трое: он, старший лейтенант и я. Коптилка из гильзы чадила у карты. На столе лежали два листа – наш довылетный порядок и чистый послебоевой. Гришин не разрешил начинать со смерти.

– Сначала задача. Соколов.

Я доложил встречу: две тройки бомбардировщиков, видимая пара истребителей, ещё одна у солнца. Как связал нижних. Как передал четыре машины Дёмину двумя широкими перекладываниями. Как увидел ответ.

– Радио что-нибудь добавило?

– От Дёмина пришло одно слово. Сигнал видел точно.

Гришин записал: «передача зрительная, подтверждение неполное».

Старший лейтенант продолжил с того места, где я уже не мог видеть всего. Дёмин отправил его пару к первой тройке, потом ко второй. Когда повредили ведомого, Аркадий не приказал третьей паре бросить бомбардировщики и подниматься к нему. Вывел своего к востоку и остался наверху один.

– Почему не вернулся к Дёмину? – спросил Гришин.

Старший лейтенант не отвёл глаз от карты.

– Вторая тройка легла на курс. Если бы полез к нему, шесть самолётов получили бы прямой заход. После обрыва голоса собрал оставшихся. Так было назначено.

– Сигнал повторял?

– Один раз. Увидели двое. Ерохин уже уходил с повреждённым.

Гришин провёл карандашом по довылетному листу. Там всё это существовало раньше боя: три пары, первый преемник, второй, два зрительных сигнала. На правом листе он записал, что произошло, без слова «правильно».

– По немецким машинам что подтверждаете?

– Два строя распались, – сказал старший лейтенант. – Один бомбовоз дымил. Падения не подтверждаю.

– По земле?

Я подал донесение. Гришин прочёл, переписал в лист мост, две воронки, сгоревший грузовик, двух убитых и троих раненых.

– Значит, задача выполнена не полностью.

– Мост цел, – сказал я.

– И двое на земле мертвы. В бумаге будет и то и другое.

Он вернул донесение. Старший лейтенант поставил подпись под своим наблюдением и вышел. Перед пологом задержался, будто хотел сказать что-то о Дёмине, но вместо этого повторил:

– Сигнал давал один раз.

– Я видел ваш сигнал, – ответил я.

Он ушёл.

Гришин достал ведомость потерь эскадрильи. Не ноябрьскую, не соседскую – нашу, с июня. В ней было четыре фамилии, и каждая оставляла отдельное пустое место: Кравцов. Соловьёв. Хромов. Дёмин.

Первые трое погибли до приказа девятнадцатого июля о парах. Четвёртый – сегодня. Между ними лежали месяцы, разные машины, разные задачи и слишком мало случаев, чтобы объявить закон.

– До пар трое, после один, – сказал Гришин. – Я этот порядок не отменю.

– Из четырёх закон не выходит.

– Не выходит. Поэтому и не пиши, что он всех спасает. Пиши, что сегодня третий ведущий принял группу, а пять лётчиков сели. И что Дёмин не сел.

Я держал карандаш над чистой строкой.

На полях уже стояли времена сигналов, высота встречи и три разных показания о бомбах. Можно было дописать ещё десять строк и не приблизиться к той секунде у леса. Бумага принимала наблюдаемое охотно; вопрос «почему именно он» в неё не помещался и пользы группе не давал.

После Хромова в листе оставался открытый сектор и неназначенное прикрытие. Сегодня все места были назначены. Дёмин вывел ведомого, не сорвал третью пару с задачи, почти дошёл к своим. На чистой строке не появлялось действия, которое можно исправить завтра.

– Хочешь записать, что приказ его убил? – спросил Гришин.

– Нет.

– Что порядок его убил?

– Нет.

– Тогда не подбирай виноватого, чтоб легче было править бумагу.

Я написал: «Действия ведущего второй пары обеспечили продолжение атаки третьей пары и вывод повреждённого ведомого. После обрыва управления группа принята третьим ведущим. Причина потери – огонь истребителя противника».

Гришин прочёл.

– «Обеспечили» убери. Не знаешь, что было бы иначе.

Я зачеркнул и оставил только наблюдаемое: отправил, вывел, передал, погиб.

Гришин подписал лист. Угол коптилки мигнул, и тень карандаша пересекла фамилию Дёмина.

– Ерохина тебе закреплю, – сказал он. – Не с нуля. В запе Дёмин его гонял, под Москвой парень три боя прошёл. Сегодня повреждённого довёл.

– Белобрысый вернётся?

– Рука заживает. Вернётся – поставлю пару заново. Пока Ерохин твой.

– Есть, товарищ капитан.

– И ещё. Книгу не делай знаменем. Она библиотечная.

– Знаю.

– Вот и отдай тому, кому нужна.

Я встал. Ведомость осталась на столе, раскрытая на четырёх фамилиях.

У полога я оглянулся. Гришин не закрыл ведомость и не убрал её в ящик. Перевёл чистый лист на себя и начал переписывать для командира полка последовательность сигналов после обрыва связи.

* * *

Вещи Дёмина описывали после ужина.

Старшина диктовал, писарь выводил химическим карандашом: бритва, запасная гимнастёрка, две пары портянок, кисет, недописанное письмо в Ленинград, тетрадь с выкладками, циркуль, огрызок синего карандаша. Личное складывали в мешок для отправки родным. Казённое возвращали по ведомости. Планшет лежал отдельно: его выдадут следующему лётчику.

– Книга где? – спросил старшина.

– У меня.

– В опись?

Я раскрыл форзац и показал лиловый штамп.

– Не его. Районная библиотека.

Писарь перестал писать.

– И куда такую?

– Пока в работу. Адрес сохранён.

Старшина посмотрел на разбухший переплёт.

– До адреса ей ещё дожить надо.

– Значит, сперва переплести.

В лётной землянке Ерохин сидел на нижних нарах у стены. Не на месте Дёмина: туда старшина сложил опечатанный мешок. Пашка штопал перчатку и делал это хуже, чем летал. Игла входила далеко от разрыва, нить стягивала кожу складкой.

Я положил книгу рядом.

Он сразу узнал.

– Товарища Дёмина?

– Он ею пользовался. Книга библиотечная.

Ерохин вытер пальцы о колено, раскрыл обложку. На форзаце остался адрес городка, где Аркадий инструкторил до войны. Дальше шли волнистые страницы, типографские схемы, синие пометы и места, где вода смыла половину строки.

В запасном полку Дёмин заставлял его дважды переписывать один разбор. Сначала Ерохин записал, что немец «испугался» дальней очереди; во второй версии осталось только: «отвернул». Пашка нашёл на полях знакомый синий почерк и перестал перелистывать.

– В запе у него была, – сказал Пашка. – Он по ней про крен объяснял. Потом велел наружу смотреть, а не на рисунок.

– Правильно велел.

Ерохин осторожно перевернул лист. Зацепившийся угол едва не оторвался; он остановился и расправил его ногтем.

– Он вам сказал мне отдать?

– Нет. После вылета хотел переплести сам.

Пашка больше не искал в книге последнего распоряжения. Пододвинул её к свету, проверил корешок.

– У Гаврюшина суровая нитка есть. Я спрошу.

– Сначала спросишь, можно ли трогать. Потом переплетёшь. Пользоваться будешь ты. Переведут – передашь дальше вместе с адресом. Когда станет возможно, вернёте в библиотеку.

– Есть.

Он не сунул книгу в мешок. Положил под свёрнутую гимнастёрку так, чтобы обложка лежала ровно.

– Завтра идёшь моим ведомым, – сказал я. – Сегодня был на один вылет. Теперь закрепляют.

Ерохин отложил иглу.

– Какая у меня задача в паре?

– Внешний сектор первой пары. Теряешь меня – не ищешь и не мстишь. Идёшь за назначенным вторым ведущим. Повреждённого выводишь только по сигналу или если видишь, что он сам уже не держит строй.

– Сегодня увидел белый след раньше сигнала.

– Поэтому и довёл.

– А если опять выбьют второго?

– До старта будет третий. Повторишь мне у карты.

Он посмотрел на книгу, потом на опечатанный мешок у пустых нар.

– Товарищ Дёмин всегда спрашивал, что делать после ошибки.

– Завтра спросишь, что делать до неё.

Ерохин снова взял иглу. На этот раз ввёл её ближе к краю разрыва.

* * *

Ночью дежурный связист вызвал Гришина к телефону. Через пять минут капитан поднял лётчиков.

Мы собрались у карты в свитерах и шинелях поверх белья. Кто-то не успел намотать вторую портянку и стоял одним сапогом на дощатом полу, другим – в носке. Лунин пришёл последним, застёгивая ремень, но до начала приказа успел спросить только одно:

– Сколько машин к рассвету?

– После осмотра доложишь, – сказал Гришин. – В обещаниях не нуждаюсь.

Он провёл карандашом от нашего поля на запад.

– Пятое декабря. К рассвету – готовность. Первая задача: прикрытие частей, переходящих в наступление. Дальше по вызову: артиллерийские позиции, узлы дорог, подходящие резервы. Отходящие колонны себе не придумывать; цель подтверждает пост или наземная часть.

Никто не переспросил слово «наступление». Гришин заставил повторить состав пар, сигналы и запасные площадки. Ерохин назвал свой внешний сектор, первого и второго преемника. На третьем слове запнулся, начал заново и повторил без ошибки.

Я смотрел на дату в углу карты. Пятое декабря. То самое начало, которое Северин помнил из книг: под Москвой Красная армия переходила в контрнаступление.

Гришин ткнул карандашом в безымянную развилку и спросил, где у немца батарея. Никто не знал. Большая дата совпала; следующие десять километров оставались пустыми.

Гришин закончил приказ и отпустил техников к машинам. Лётчикам оставалось два часа сна.

У выхода Ерохин догнал меня, уже с книгой под мышкой.

– Товарищ младший лейтенант, а кого завтра держим?

Я показал на карандашную стрелку. За полгода на наших картах они почти всегда смотрели к Москве. Эта шла от неё.

– Тех, кто утром пойдёт на запад.

Глава 26
«Контрудар»

Пятого декабря ночная стрелка на карте стала маршрутом вылета.

Гришин прочёл перед строем задачу целиком: район, высота, смены, порядок сбора. Потом повторил одну строку:

– Прикрыть части, переходящие в наступление.

Никто не крикнул «ура». За спинами лётчиков уже работали моторы, пар от выхлопа прибивало к снегу, и половину слов съедал рокот. Люди только стали поправлять ремни парашютов и перчатки, словно после обычного приказа.

Ерохин стоял слева от меня. В руках – планшет Дёмина, уже без книги: одна карта, полоска с сигналами и синий карандаш. На карте от нашего круга шла короткая линия к западу.

– Ведомый, – сказал Гришин. – Задачу понял?

– Держать ведущего и правый верхний сектор. При передаче – повторить сигнал дальше.

Он не повторил слово «наступление». Не потребовалось.

В ночь на пятое я узнал дату. Утром получил незнакомую дорогу, батарею без номера и клочок карты, где лесные просеки были важнее названий. Большое совпало. Ближайшие десять километров по-прежнему предстояло увидеть самому.

На первом вылете под нами шли не победители. Пехота выбиралась из леса редкими цепочками. Лошади тянули орудия по разбитой колее; у одного передка расчёт впрягся рядом с лошадьми. Машина связи застряла на повороте, бойцы подкладывали под задние колёса жерди. Стрелка на карте смотрела на запад, а люди под ней за час проходили столько, сколько хороший самолёт пролетал за минуту.

Мы держали пару выше и сзади. Радио в порядок не входило: мой передатчик мог что-нибудь отдать, но принимать было почти некому. Если Ерохин видел сектор чистым, он держал место. Если замечал машину – показывал крылом и рукой. На земле мы прогнали это трижды.

Немец к дороге не пришёл. Мы вернулись с полным боекомплектом.

На посадке Ерохин не полез следом за мной в снежную пыль. Подержался круг и сел после того, как мою машину стянули с полосы.

У капонира он первым делом показал на заиндевевшем крыле место, где потерял меня из виду.

– Здесь дым закрыл. Секунды на три.

– Что сделал?

– Вышел правее. Увидел снова. На место вернулся после поворота.

– В следующий раз не возвращайся поперёк. Догони сзади. Я не должен гадать, ты у меня под крылом или режешь мне курс.

Ерохин повторил это своими словами. Я заставил его нарисовать обе траектории на снегу: как сделал и как сделает. Следы от сапог пересеклись на первой и разошлись на второй. Только после этого мы пошли сдавать планшеты.

К вечеру по штабу прошли первые слова: «продвинулись», «овладели», «отбросили». В землянке их произносили осторожно, по одному. После каждого ждали уточнения или отмены.

Отмены не пришло.

* * *

Утром пятого у нас было пять готовых Як из девяти.

Один вернулся из боя без Дёмина и всё ещё стоял с красной надписью Гаврюшина. У второго снимали повреждённую плоскость. Два, включая мой, прошли ночной осмотр и ждали подписей. До полной исправности не хватало четырёх машин.

К полудню допустили шестой. На следующее утро – седьмой. Восьмого в журнале появилось восемь готовых и одна машина в ремонте. Рядом с каждой цифрой стояла фамилия техника и время осмотра.

Восьмой стала машина Дёмина. Гаврюшин трижды гонял мотор, потом выпустил на руление без оружия и только после подписи инженера зачеркнул своё красное «не допущен». Як передали ведомому третьей пары: его собственный стоял без плоскости. На борту не меняли номер и не произносили имени прежнего лётчика. Старшина принёс парашют, новый пилот подогнал ремни и вечером сделал один круг над площадкой.

Исправная машина закрыла одну строку ремонта. Пустое место в строю осталось.

Работа карточки кончалась на подписи. Она не позволяла одной смене принять чужую недоделку за готовность, а другой – греть машину по памяти, не зная, что с ней делали ночью. Дальше требовались люди, бензин, лампы и детали, которых снова не хватало.

Мороз пятого и шестого держался за двадцать. Чехлы на капотах дубели, масло на одной машине разжижали бензином, другую выводили на запуск после внешнего подогрева. Лунин не разрешал переносить отметку с соседней карточки, даже если два Яка стояли рядом и выглядели одинаково.

– У этого вчера давление запаздывало, – говорил он. – У того не запаздывало. Вот и всё сходство.

Мы жили коротким днём. С рассветом уходила первая пара, следом следующая. Садились, заправлялись, пополняли боекомплект, ели горячую кашу у стоянки и снова лезли в кабины. К темноте пальцы не сгибались, имена путались, а в журнале оставались вылеты и подписи.

Гришин двоих снял с вечерней смены не за проступок. Один на рулении пропустил флажок. Второй назвал номер соседней машины вместо своей.

– Четыре часа спать, – приказал Гришин. – Потом ко мне. Если назовёшь свой самолёт с первой попытки – верну.

Дежурная пара поднялась по ракете за четыре минуты. Я засёк не норматив и не рекорд – промежуток от зелёной вспышки до отрыва второго самолёта. В июне на нашей же стоянке уходило десять: бежали через чужие машины, искали парашют, спорили, кто рулит первым. Теперь место каждого лежало на земле вбитым колышком, а очерёдность запуска не менялась от того, кто громче крикнул.

На шестой минуте дежурные уже набирали высоту над площадкой. На пятой летом ещё могли стоять у капониров.

Я записал обе цифры и не стал выводить из них закон. Один подъём мог получиться удачным. Поэтому на следующий день Лунин велел повторить хронометраж, а Гришин – писать причину каждой задержки. Второй раз вышло пять минут: мотор правого Яка не сразу принял газ. Причина осталась в строке, а не исчезла ради красивого среднего.

Ерохин входил в постоянную пару не с пустого места. Он уже видел бой, уже спасал ведущего дальней очередью и уже вывел повреждённого к площадке. Новым было другое: теперь за правый верхний сектор отвечал он, и ошибка в нём доставалась нам обоим.

Шестого сверху подошли два «мессера». Я заметил блеск одного, когда они уже начали перекладываться для атаки. Ерохин увидел раньше. Его Як на миг лёг правой плоскостью к горизонту и выровнялся – наш условный знак опасности в верхнем секторе. Я не услышал его голоса и не должен был.

Мы пошли вниз вместе, не растягивая пару. Немцы проследили, как мы набираем скорость, и остались наверху. Ни одной очереди. Через минуту они ушли к западу.

После посадки Ерохин на разборе сказал:

– Увидел два блика. Решил, что пара. Высоту не определил.

Не «спас ведущего». Не «сорвал атаку». Два блика, сигнал, совместный выход. Книга Дёмина лежала у него на койке не зря.

За четыре дня, с пятого по восьмое, эскадрилья сделала пятьдесят семь самолёто-вылетов. Один Як получил пробоины от зенитного огня и вернулся. Лётчиков за эти четыре дня не потеряли.

В полях у суммы Гришин написал: «Четверо суток. Только данные эскадрильи». Время каждого взлёта и посадки можно было проверить.

Гришин проверил. Взял журнал, сверил три случайных вылета с расходом горючего и потребовал показать два листа осмотра. На одном время не совпало на двадцать минут: оружейник закончил раньше, чем моторист, а писарь поставил общую отметку по первой подписи.

– Исправить, – сказал Гришин. – И пятьдесят семь не трогать. Если строка врёт в малом, мне и сумма не нужна.

Писарь переписал время. Гришин поставил под исправлением подпись.

* * *

Восьмого мы держали воздух над дорогами у Крюкова.

На рассвете посёлок ещё стрелял. Дым стоял между крышами и лесом, по нему нельзя было понять, где наши, где немец. Гришин запретил снижаться без вызова с земли: прикрытие не должно было добавить своих пуль в чужую мешанину.

Пехота шла к Крюкову короткими перебежками. На дороге ждали тягачи и повозки. Мы ходили над ними парами, сменяясь через сорок минут. Внизу всё двигалось рывками: цепь вставала, орудие снималось с передка, санитарная полуторка сдавала в колею, потом разом подавались вперёд на сто шагов.

К полудню дым сместился к западной окраине. Оттуда по шоссе пошла немецкая колонна: грузовики, две пушки, несколько крытых кузовов. Машины держали интервалы, расчёты били вверх с остановок.

Первый чёрный разрыв лёг ниже. Второй поднялся до нашей высоты и отстал. Мы прибавили скорость и продолжили коробочку над своей дорогой.

Меня тянуло пройти по колонне. Она была видна, плотна и уходила на запад. За полгода таких целей мы видели десятки, только обычно они шли в другую сторону. Но задача на планшете была прежней: не дать ударить по наступающим.

Ерохин держал правый сектор.

Немецкая пара появилась после полудня, выше нас на тысячу метров. Один сделал полукруг, проверяя, потянусь ли я за ним. Второй остался над дорогой.

Если полезть к ведущему, второй немец получал дорогу и людей на ней. Я довернул вниз, оставляя паре высоту.

Ерохин не повторил мой поворот слепо. Сначала показал крылом вторую машину, потом занял место. Значит, видел обоих.

Пара сверху прошла один раз. Ведомый не отстал. Немцы не стали менять высоту на очередь снизу вверх и ушли за шоссе.

На третьей смене зенитный осколок пробил радиатор у Яка из другой пары. Лётчик не полез на второй заход, которого никто ему не приказывал. Дотянул до площадки, выключил мотор на пробеге и вылез сам. Машину утащили в ремонт, фамилия не попала в список потерь.

К последнему вылету огонь в Крюкове стихал. Западнее ещё били батареи. По дороге уже шли наши подводы, а у поворота сидели на снегу пленные под охраной двух автоматчиков. Я видел их один круг, потом снег и дым закрыли место.

После посадки Гришин прочёл донесение:

– Крюково взято.

В лётной землянке никто не ответил. На столе лежали мокрые перчатки, у печки сушились унты лётчика с пробитого Яка. Ерохин снял с планшета карту и нашёл Крюково по складке. Синим карандашом он не стал обводить посёлок – только поставил у западной дороги короткую черту, за которой утром ничего не знал.

– Завтра сюда? – спросил он.

– Если прикажут.

Он закрыл карту. Утреннее «прикрыть наступающих» уже не требовало повторения; требовались новый район, высота и время смены.

Он провёл карандашом по карте и перенёс границу задачи за посёлок. Карандаш сдвинулся на ширину пальца. Завтрашний район начинался там, куда утром мы не залетали.

В журнале за день осталось восемнадцать самолёто-вылетов, один пробитый радиатор и ни одной заявки на победу.

* * *

Девятого декабря хауптман Курт Ланге получил приказ в половине пятого утра, на площадке под Клином.

Перебазироваться к западу. Лётный состав – после рассвета. Наземная колонна – немедленно.

Срок. Площадка. Маршрут.

Ни причины, ни оценки обстановки в бумаге не было.

Ланге передал приказ технику, назначил старшего колонны и велел брать только то, что уйдёт своим ходом. Топливо – в первую очередь. Боекомплект – следом. Машину с разбитой стойкой оставить ремонтной команде: за полтора часа её не поднять.

Он уже перебазировал группу на восток и на запад. Направление не меняло порядка работы.

Пока люди снимали маскировочные сети, Ланге раскрыл блокнот.

Страница с шестью русскими машинами была испачкана пальцем у края. Три пары. Лесной сбор. Передача управления.

Под записью о второй паре стояла дата четвёртого декабря.

Ланге дописал результат: второй ведущий уничтожен. Группа не распалась. Третий принял.

Он перечеркнул прежний круг вокруг второй пары. Рядом нарисовал два сходящихся штриха – сигнал, после которого оставшиеся русские собрались за новым ведущим.

Карандаш задержался над рисунком.

Бить следующего человека значило получить ещё одного.

Ланге обвёл сигнал.

Техник доложил, что первая машина готова к перелёту. Ланге закрыл блокнот и вышел на стоянку.

* * *

К двенадцатому мороз отпустил. Снег у капониров потемнел от масла, сапоги проваливались в размокший верхний слой.

Мы с Луниным считали пробоины на машине, вернувшейся с утреннего прикрытия, когда к штабу подошла знакомая полуторка. Из кабины вылез Веселов. Папку он держал под полой, защищая от мокрого снега.

– Опять этот, – сказал Лунин.

Веселов прошёл в штабную землянку. Ни стоянки, ни машины, ни нас будто не заметил.

Я решил, что он приехал к Гришину. За неделю в полковых ведомостях появились цифры, которых летом не было: пятьдесят семь вылетов за первые четыре дня, четыре минуты на подъём дежурной пары, восемь готовых машин из девяти к восьмому числу. Каждая цифра имела подпись и обратную сторону – ночные смены, снятые с вылета люди, пробитый радиатор, машину Дёмина без допуска.

Такие бумаги уходили выше без меня.

Лунин отвернулся к мотору и проверил уже проверенную тягу. Ветошь в его руках оставалась чистой.

Через полчаса прибежал писарь.

– Товарищ младший лейтенант. К командиру. С вами поговорить хотят.

– Кто?

Писарь перевёл дыхание и посмотрел на дверь штаба.

Я пошёл. По дороге успел перебрать Ельню, июльские разборы, осенний журнал и слова, сказанные Лунину. Получился не ответ, а список мест, где бумага могла отделиться от моих рук и уйти дальше.

Гришин стоял у входа без фуражки. В пальцах догорала папироса.

– Он не у меня, – сказал Гришин. – В соседней землянке.

Когда я прошёл мимо, он добавил:

– Соколов. Отвечай на вопрос. Не на то, что сам себе придумал.

Веселов ждал в пустой землянке, где обычно держали ящики. Там не топили. На столе горела коптилка, поодаль стоял один табурет.

Дверь за мной Веселов прикрыл сам и накинул вертушку.

Папка лежала на столе. Летняя была тоньше.

Веселов не предложил снять полушубок. Сам остался в шинели, сел ближе к коптилке и положил ладонь на завязки папки. На пальцах не было ни масла, ни графита. Всё, что мы неделю делали на морозе руками, дошло сюда чистыми листами.

– Садитесь, товарищ Соколов, – сказал он. – Я к вам лично. К эскадрилье у меня вопросов нет.