Текст книги "Высота памяти (СИ)"

Автор книги: Роман Тард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21
«Подступы к Москве»

Пустая строка под «Восьмое ноября» прожила меньше суток, а к шестнадцатому в тетради не осталось чистого разворота.

Задания ложились друг на друга: прикрыть переправу, встретить разведчика, провести штурмовиков, сидеть в готовности, подняться по тревоге и вернуться из-за облачности. Некоторые вылеты занимали сорок минут, другие не начинались вовсе, зато техникам каждый стоил одинаково – снять чехлы, прогреть, проверить, заправить, снова закрыть машину от ночи.

Утром небольшой мороз затянул лужи тонким стеклом, над площадкой висела сплошная низкая серость, и Гришин, получив из штаба новые донесения, собрал нас не в землянке, а прямо у схемы, прижатой к борту полуторки четырьмя гайками.

– Немец пошёл с севера и северо-запада, – сказал он. – Подробности вам сейчас ни к чему; нам – вот сюда.

Костяшка его пальца легла на безымянную станцию восточнее линии боёв, через которую тянули людей, горючее и боеприпасы; рядом на карте сходились железная дорога и шоссе – удобный узел для нас и для немцев.

– На задачу шесть машин, три пары; бомбовозы к станции не пустить, за истребителями на запад не уходить. Соколов, поведёшь группу.

Я решил, что ослышался.

– Первую пару, товарищ капитан?

– Всех. В отдельных вылетах будешь старшим группы, когда назначу. Сегодня назначаю. Дёмин – твой ведомый. Вторую пару возьмёшь из старого состава, третью – белобрысого с его ведомым.

Белобрысый стоял за плечом у Дёмина; после боя над переправой держался тише и больше не проверял глазами, слышат ли его старшие. Его ведомый, которому пробитое крыло залатали ещё восьмого, смотрел на схему и водил большим пальцем по шву перчатки.

– Почему я? – спросил я.

Гришин снял одну из гаек и переставил её на нарисованный кружок станции.

– Потому что за целью ты уже не ушёл и после твоих разборов люди хотя бы знают, куда смотреть. Остальное проверим сегодня; не понравится – завтра поведёт другой.

Вот и вся должность. Один вылет, шесть машин и право ошибиться ровно до взлёта.

Лунин ждал у крайнего Яка: за ночь он вместе с радистом переставил что-то в командирской машине, но чудес не обещал.

– Твой передатчик голос отдаёт, у Дёмина приёмник то берёт, то шипит; на остальных считай, что ничего нет. Если услышат – порадуетесь после посадки.

– Значит, работаем без голоса.

– Работайте с головой. Голос у вас и на земле есть.

Я вернулся к схеме, где Дёмин уже разделил лист на три части – по паре. Мы назначили каждому место до встречи, сигнал на атаку и действие на случай, если ведущая пара выйдет из боя: вторая принимала группу, третья не бросала станцию ради подранка. Если сигнал не увиден, каждый делал не то, что казалось выгоднее в эту секунду, а то, что было записано для его пары.

Белобрысый перечитал свою строку.

– А если немец сделает не так?

– Сделает, – ответил я. – Поэтому у тебя написана не его атака. У тебя написано, кого ты не оставляешь.

Дёмин провёл ногтем под этой фразой и засунул лист в планшет рядом с довоенной книгой по аэродинамике, у которой на морозе выгнуло переплёт, а страницы уже распухли от прежней сырости.

Возле полуторки остановилась штабная легковая машина. Из неё вышел Веселов.

Гришин поздоровался с ним иначе, чем летом:

– Товарищ лейтенант государственной безопасности.

Новое звание прозвучало негромко, но стоявшие рядом разом нашли занятие: кто подтянул ремень, кто проверил уже проверенную застёжку шлема. Веселов был всё тот же – светлые глаза, серая папка под локтем, тщательно вытертые сапоги, – только тесёмки на папке теперь были завязаны; летом он оставлял их свободными, будто разговор ещё не кончился.

– Не отвлекайтесь, – попросил он. – Я подожду.

Он не стал забирать меня в штаб: остался у схемы, слушал распределение пар и ни разу не вмешался, а когда остальные разошлись к машинам, вынул из папки тонкий лист.

– Аэроклуб ответил.

Ветер приподнял нижний край бумаги, и Веселов прижал его перчаткой.

– Барсуков Иван Матвеевич подтвердил, что учил вас и выпускал самостоятельно; что сказал после первого вылета, не помнит – пишет, учеников было много.

Лицо у имени так и не появилось, зато где-то существовал старик, для которого настоящий Андрей оказался одним из многих мальчишек на учебном поле.

– Значит, тот вопрос закрыт?

– Тот – да.

Веселов сложил ответ пополам по уже продавленному сгибу.

– А этот лист кто составлял?

Он указал на распределение пар.

– Я. Дёмин записывал.

– Дайте после вылета. Вместе с тем, что получилось.

– Особому отделу теперь нужны схемы боя?

– Мне нужно различать то, что человек решил до события, и то, что он объяснил после.

– Если капитан разрешит.

Гришин слышал и вернул гайку на край карты.

– После разбора получите копию, товарищ лейтенант государственной безопасности. До разбора это моя бумага.

Веселов убрал ответ аэроклуба в папку, не меняя выражения лица.

– Разумеется.

На стоянке механик провернул винт. Мотор кашлянул, выбросил из патрубков сизый клочок и взял ровнее. Разговор кончился не потому, что Веселов его закончил. Просто пришло время лететь.

* * *

Станцию нашли по двум белым нитям. Одна шла прямо – железная дорога. Вторая петляла между перелесками – шоссе. На запасном пути стоял состав, у складов копошились чёрные точки людей. С высоты они казались медленными. На земле, наверное, бежали.

Облачность опустилась ниже, но держала нижний край ровно. Между землёй и серым потолком оставался тесный этаж, где негде было спрятать большую группу. Немцев я увидел почти сразу: девять двухмоторных машин шли тройками, выше и сзади держались истребители. Шесть насчитал. Остальные могли сидеть над облаком.

Я качнул крыльями и дважды довернул нос к бомбовозам. Вторая пара пошла вниз. Третья осталась чуть выше и левее, как рисовали на земле. Дёмин прижался справа.

В наушниках трещало. Я назвал высоту, потом повторил. Ответа не получил. Дёмин был в двадцати метрах; повернул лицо, показал ладонь. Услышал или просто понял по движению – в воздухе разницы не было.

Истребители прикрытия разделились раньше, чем наши успели разогнаться. Одна пара пошла нам навстречу. Другая срезала угол к нижним. Ещё две машины остались наверху.

Так не охраняли бомбовозы наскоро собранные новички. Эти заранее знали, кому мешать и кого оставить на потом.

Первая пара ударила в лоб. Ведущий качнулся в прицеле – серый капот, кресты, светлая окружность у винта. Жёлтая.

Та же машина – вероятно. Доказательств на лобовой сходке не собирают.

Я дал короткую очередь. Трассы ушли выше фонаря. Немец ответил раньше, чем мы разошлись; по крылу застучало, но Як не повело. Мгновение – и серое брюхо с крестами проскочило над головой. Его ведомый прошёл за Дёминым.

Я не развернулся следом. Подал машину влево, наперерез паре, которая падала на наших нижних. Дёмин удержался рядом.

Вторая пара уже стреляла по головной тройке бомбовозов. Один дёрнулся, выпал из строя, из мотора потянулась жидкая полоса. Он не падал. Остальные сомкнулись и продолжали идти к станции.

Сверху свалились два «худых».

Передатчик мог работать. Приёмники могли молчать. Я всё равно крикнул нижним, а сам довернул на атакующих. Дёмин понял раньше голоса: вышел чуть наружу и заставил первого немца выбирать между нами. Тот выбрал меня. Чёрный нос пополз к центру прицела.

Очередь прошла мимо. Мы разминулись, и второй немец ударил по Дёмину.

Три фонтанчика сорванной краски прошли по красной звезде. Як Аркадия просел, затем выровнялся. Из-под капота вынесло тёмный дымок.

Дёмин не полез за нападавшим: дважды качнул крыльями и повёл носом вниз. Давление или температура – в кабине я не мог знать; знал одно: машина уходит.

Над ним уже разворачивался тот, с жёлтой окружностью у винта.

Если броситься за ним вверх, он утащит меня от Аркадия. Если остаться рядом с Аркадием, бомбовозам станет легче. Старший группы выбирал не хороший ход. Хорошего не было.

Я встал между Дёминым и новой атакой.

Немец пошёл сверху, без спешки. Держал превышение до последнего, потом опустил нос. Мне пришлось ждать, пока он привяжется к линии огня. Раньше отверну – достанет Дёмина. Позже – достанет обоих.

Фонарь наполнился серым капотом. Я рванул Як влево и вверх. Тело придавило, по краям зрения поползла знакомая муть. Немец выстрелил. Ударило за спиной, в хвосте что-то загремело. Я довернул через тяжесть и сам нажал гашетки.

Мои трассы прошли по его пути. Одна вспыхнула на плоскости – или мне захотелось так увидеть. «Худой» не задымил, не рухнул. Проскочил вниз, разменял высоту на скорость и ушёл к своим.

Проверять попадание было некогда.

Дёмин снижался к нашей площадке, и я лёг рядом. На этот раз он показал большой палец, но рука задержалась над бортом, словно не сразу нашла воздух. Перед полосой колёса не показались; значит, садиться предстояло на брюхо.

За нами станция исчезла под разрывами. Сначала в белом поле выросли пять тёмных кустов. Потом один лёг точно поперёк запасного пути. Вагоны у склада пропали в дыму. Основная колея ещё блестела между воронками, но два состава уже стояли.

Я оглянулся на группу.

Четыре Яка оставались над станцией.

Вторая пара приняла остальных так, как было записано. Не собралась вокруг дымящего ведущего. Не кинулась мстить за Дёмина. Старший второй пары повёл их через бомбовозы ещё раз, а белобрысый с ведомым прикрыли выход. С земли поднялась одна тройка, потом растянулась; головной бомбовоз отвернул севернее. Подбитый всё ещё тянул за собой полосу и уходил вместе с ними.

Ни один не упал у нас на глазах. На станции горели два вагона.

Дёмин дотянул до края площадки. Мотор ещё работал, но дым стал гуще. Он убрал газ, выдержал машину над серой полосой и положил её на брюхо. Як заскрёб землёй. Винт свернулся блестящим цветком. Машину развернуло, выбросило к снежной обочине и остановило носом к посадочному знаку.

Я прошёл над ним, увидел, как фонарь сдвинулся, и только тогда зашёл на посадку.

Колени приняли землю хуже шасси. Когда вылез, левая нога провалилась в тонкий лёд у колеи. Вода сразу добралась до портянки. Я выдернул сапог и побежал к Дёмину, хлюпая на каждом втором шаге.

Его уже вытаскивали механики. Аркадий стоял сам, держась одной рукой за крыло. На щеке тянулся порез. Второй рукой он прижимал к животу планшет. Крышка раскрылась при ударе; угол книги торчал наружу, страницы набрали талой воды и слиплись.

– Руки-ноги? – спросил я.

Он переступил с ноги на ногу, проверяя.

– На месте. Голова тоже, кажется. Машина хуже.

Лунин уже присел у носа Яка, не обращая внимания на горячую жижу, которая капала ему на рукав. Провёл ладонью по смятому низу и посмотрел не на Дёмина – на меня.

– Эта сегодня больше не полетит.

– А завтра?

– Завтра инженер скажет. Я старшина, а не воскреситель.

Только теперь я заметил на правой плоскости своего Яка три рваные дырки. Механик стоял рядом и ждал, когда я наконец увижу его работу на весь вечер.

Остальные четыре машины пришли вместе.

Белобрысый сел последним. Вырулил, заглушил мотор и остался в кабине, пока не подошёл его ведомый. Лишь тогда отстегнулся. Восемь дней назад они доказывали друг другу, кто кого спас. Сегодня им нечего было доказывать.

* * *

К вечеру со станции прислали счёт: два товарных вагона сгорели, запасной путь разворотило, основная колея уцелела, но составы задержали, пока сапёры и железнодорожники проверяли полотно. Из девяти бомбовозов один ушёл с дымом, падения никто не видел; из шести наших лётчиков вернулись шестеро, пять машин сели на колёса, Дёминская – на брюхо. На мой Як наложили заплату и запретили трогать до осмотра хвоста.

Гришин записал всё двумя столбцами: слева – задача, справа – что получилось.

– Станцию не закрыли, – сказал я.

– Не закрыли. И не спасли целиком.

Он поставил точку после строки о сгоревших вагонах и перечитал оба столбца.

– Дёмина вытянул, поэтому верх оставил и бомбовозы дошли плотнее. Это причина, не оправдание.

– Есть.

– Завтра снова поведёшь, если машину дадут. Только заранее реши, кто примет группу, если уйдёшь за своим ведомым.

– Сегодня решил.

– На бумаге решил, а в воздухе второй ведущий сам догадался, что час настал. В следующий раз он должен не догадываться.

Я дописал к условию передачи одно: ведущая пара дважды качает крыльями, если может; если не может – вторая принимает группу при её уходе ниже назначенной высоты. Над станцией сегодня именно этого сигнала не хватило.

Дёмин сидел у печки, завернувшись в чужой полушубок; фельдшер стянул порез на щеке двумя полосками пластыря и запретил летать до повторного осмотра. Аркадий сушил книгу лист за листом – подцеплял ножом, прокладывал обрывками газеты, прижимал кружкой, – но несколько страниц разошлись вместе с печатью.

– Не успеете, – предупредил белобрысый.

– Тогда они склеятся в одну очень убедительную главу, – ответил Дёмин. – Полезно для краткости.

В землянке впервые за день засмеялись, но смех кончился, когда Веселов положил на стол ответ аэроклуба и попросил обещанную копию.

Он прочитал довылетный лист, затем послевылетный: на первом три пары стояли ровными строками, на втором возле ведущей было написано «ушла с повреждённым ведомым», возле второй – «приняла группу», возле третьей – «задачу продолжила». Ниже шли вагоны, воронка, шесть вернувшихся лётчиков и ни одного подтверждённого сбитого.

Веселов придержал страницы за углы, не сдвигая их друг относительно друга.

– Кто видел передачу группы?

– Вторая и третья пары, – ответил Дёмин. – Отдельно ещё не спрашивал.

– Спросите отдельно.

– Это разбор капитана Гришина, – напомнил я.

Веселов перевёл взгляд на командира.

– Я не командую разбором. Мне нужен источник каждой строки.

Гришин подвинул к нему чистый лист.

– Тогда получите после опроса. Не раньше.

Веселов не спорил: сложил обе копии рядом, выровнял края и вернул довылетную Гришину.

– Летом вы объясняли успех опытом других людей, товарищ Соколов. Теперь часть этих людей делает то, что вы записали до боя. Это не снимает вопрос. Это меняет его.

– На какой?

– Пока не знаю.

Он забрал только ответ аэроклуба, и папка закрылась; копия боя осталась на столе до показаний лётчиков.

Когда Веселов ушёл, Дёмин перестал возиться с книгой и разложил показания пар. Белобрысый с ведомым видели одно и то же – ведущий с жёлтой отметиной дважды возвращался к нашей верхней паре; старший второй пары запомнил другое: немцы не полезли за ним в вираж и не стали добивать дымящий бомбовоз, а сохранили высоту для нового захода.

Я соединил на схеме три дуги.

Летом над Смоленском такая группа уже отказывалась от лёгкой добычи ради положения сверху; седьмого ноября машина с жёлтой отметиной показала тот же парный ход над переправой. Сегодня совпали окраска, расчёт и терпение – этого хватало, чтобы говорить о группе, но не о человеке в кабине.

В одной позднелетней разведсводке против жёлтой отметины стояло предположительное имя – хауптман Курт Ланге; сводка не делала неизвестного немца знакомым, а давала лишь слово для поля в таблице.

Дёмин поискал чистую страницу в распухшей книге, не нашёл и поэтому перевернул лист боевого задания.

– Что писать?

– Жёлтая отметина – вероятно та же. Приёмы группы совпали. Лётчик не установлен.

Перо царапнуло бумагу.

– И Ланге?

За стеной пробовали мотор. Каждый хлопок терялся в облаках и возвращался глухим эхом.

– Ланге – вероятно. Под Москвой – точно.

Глава 22
«Ланге возвращается»

К двадцать седьмому ноября мой Як снова стоял на колёсах. На левой плоскости темнела свежая заплата, борт под кабиной был заклёпан неровной полосой, зато тяги ходили свободно и мотор отвечал на газ без провала. Лунин разрешил лететь, но под словом «разрешил» поставил в формуляре жирную черту: после первого вылета – повторный осмотр.

Дёминовой машине повезло меньше: она стояла у края поля на деревянных козлах, без винта, с распоротым брюхом. Аркадий ходил мимо неё к чужому Яку, вернувшемуся накануне из ремонта, и каждый раз замедлял шаг – не жалел, а считал, где машина ударилась первой, что повело, почему не вышли колёса. Книга из планшета сохла в землянке лист за листом; на нескольких страницах буквы расползлись синими тенями.

Чужой Як не был подарком. Его передали от другой эскадрильи, и там в строй теперь выходило на одну машину меньше; на фюзеляже под новой краской проступал прежний номер. Дёмин с рассвета подгонял плечевые ремни, проверял ход педалей, искал ногой привычную опору и всякий раз находил её чуть дальше. Один лётчик получил машину, другой временно её лишился, а в полковой ведомости общее число не изменилось. Так выглядело пополнение без нового самолёта.

С утра перепадал слабый мокрый снег, ложился на крылья и тут же темнел водой. Техники сгоняли его рукавицами, ругались на грязь под колёсами; за лесом глухо ворочалась артиллерия – не канонада, а работа без конца, как дальняя молотилка.

Веселов нашёл меня у штаба. Теперь его называли по новому спецзванию, но новое обращение не сделало его ни громче, ни теплее; под мышкой он держал серую папку, в руке – два одинаковых листа.

– Один вам, один младшему лейтенанту Дёмину.

На каждом посередине шла карандашная черта. Слева было написано: «Решение до вылета». Справа: «Наблюдение после».

– Это вместо беседы? – спросил я.

– Беседа остаётся. Разница в том, что теперь ваши слова будут старше результата.

Он подал лист. Бумага была тонкая, угол уже загнулся от сырости.

– Если до вылета написано одно, а после другое?

– Тогда будет видно другое. Не преступление – другое.

– А если решение меняется в воздухе?

– Пишете, что увидели и почему изменили. Не чего опасались потом. Что увидели тогда.

Так Дёмин заставлял нас разбирать бой. Веселов пришёл к тому же с другой стороны: Аркадий искал ошибку, этот – щель. Спорить с формой было нечего.

– Ответ Барсукова вас не убедил?

– Убедил в том, о чём спрашивали Барсукова. – Веселов поправил загнувшийся угол моего листа. – Не больше.

Из штаба вышел Гришин, увидел нас и остановился.

– Соколов, ко мне. Веселов, если закончили – дайте лётчику летать.

– Я как раз для этого.

Он ушёл вдоль стены, обходя лужи. Гришин проводил его взглядом, потом посмотрел на лист у меня в руке.

– Новая наука?

– Старая. До и после не путать.

– Тогда пригодится.

В штабе на карте у переправы стояла красная булавка. Рядом карандашом было выведено: «жёлтый кок, ведущий; группа прежняя – вероятно». Фамилии не было.

– Утром их видели севернее, – сказал Гришин. – Бомбовозы щупают переправу. Пехота и обозы идут без остановки. Поведёшь шесть.

Он назвал три пары. Я с Дёминым – впереди и выше. Вторую вёл старший лейтенант из старого состава; он же принимал группу, если я выходил. Третья – белобрысый и его ведомый, те самые, что в первом ноябрьском бою вернулись с пробитым крылом.

– Машины после шестнадцатого собрали, – продолжил Гришин. – Людей новых не собрали. Поэтому без охоты. Бомбовозы отвернули – задача кончилась.

– Есть.

– И ещё. Имя в сводке вероятное. В воздухе будешь драться не с фамилией.

– С ведущим жёлтой пары.

– Вот с ним и дерись. Если он там.

На земле разложили порядок палочками по мокрому снегу. Передатчик на моей машине проверили; приём у Дёмина то появлялся, то тонул в треске, на остальных Яках радио в расчёт не шло. Я показал два сигнала. Два широких перекладывания с крыла на крыло – второй ведущий принимает группу. Короткий отворот вправо и возврат – нижняя пара выходит из атаки и собирается за второй. Увидел один – передай дальше.

– А если не увидел? – спросил белобрысый.

– Делаешь то, что записано до вылета. За бомбовозом за реку не идёшь. Повреждённого не бросаешь. Старшего не ищешь.

Дёмин стоял рядом, чуть щурясь на палочки. Потом присел и перечеркнул дугу, по которой третья пара должна была возвращаться.

– Здесь над самой переправой сходиться будем. Нас на фоне льда видно.

– Правильно. Сместим к лесу.

Я перенёс палочку. Веселовский лист лежал на ящике. В левую половину вошло четыре строки: задача, порядок пар, преемник, сигнал. В строке о противнике я написал: «Две пары Bf 109F; ведущий одной с жёлтой отметиной. Принадлежность не установлена».

Фамилия осталась на карте.

* * *

Переправу нашли по дороге. Она тянулась из леса, забитая повозками, машинами, пушками на тягачах, и у берега собиралась в тугой узел. Река под серым льдом была неширокая. На восточном подъезде сапёры настелили брёвна поверх раскисшей колеи; люди шли рядом по обочине, уступая колёсам.

Снег в воздухе кончился. Осталась низкая рваная облачность с редкими светлыми окнами. Солнца не было видно, но одно такое окно слева слепило ровным молочным пятном.

Бомбовозов шло шесть, две тройки с разрывом. Ниже нас, прямо к переправе. Прикрытие сначала показало только одну пару. Она держалась впереди и справа от бомбовозов, слишком низко для верхнего заслона и слишком заметно для засады.

На ведущем желтел кок.

Я не назвал его. Поднял ладонь, хотя из другой кабины ладони не увидишь, и положил машину в пологий левый крен. Дёмин остался у хвоста. Вторая пара повторила. Третья пошла ниже, к первой тройке бомбовозов.

Жёлтая пара не встретила её. Она отвернула от переправы, будто уступая дорогу, и потянула к тому самому светлому окну в облаках.

Слишком легко.

Я поискал выше. Пусто. Справа – тоже. Снизу блеснули две маленькие тени, но это были бомбовозы на развороте.

Третья пара открыла огонь. Трассы прошли под ведущей машиной, заставили её качнуться. Строй первой тройки растянулся. Один бомбовоз сбросил раньше: чёрные точки отделились, ушли вниз и легли у западного берега, подняв грязь и ледяную крошку.

Жёлтый ведущий развернулся к белобрысому.

Вот теперь приманка стала похожа на угрозу. Он шёл сверху-сбоку, ведомый прикрывал ему хвост. Белобрысый доворачивал к бомбовозу и видел немца поздно.

Я повёл нос ему навстречу. Дёмин удержался справа, не полез через меня. Жёлтая пара дождалась нашего движения – и ушла вверх. Не дралась. Только вытащила нас из места.

Вторая немецкая пара ударила сзади.

Она всё это время держалась выше облачного края. Вышла не на третью пару и не на переправу – на дугу, по которой я возвращался к Дёмину после перехвата. Точно туда, где летом мы с Хромовым сходились после ошибки. Где ведущий тянулся к своему ведомому, а ведомый искал ведущего.

Дёмин увидел первым. Его Як резко вынесло вправо, под моё брюхо. Из крыльев вырвались трассы. Немец дёрнулся, очередь легла мимо, зато его ведомый уже бил.

Левую плоскость толкнуло. Потом борт. Не грохот – три сухих удара рядом, будто Лунин снаружи проверил обшивку костяшками. В кабину потянуло холодным воздухом. На стекле появилась звёздочка, маленькая, белая по краям.

Я бросил машину вниз. Не виражом к реке – от себя прежнего он как раз этого и ждал бы. Поднырнул под Дёмина, пересёк его курс и ушёл к лесу, куда мы перед вылетом перенесли точку сбора.

Немец не погнался. Он уже сделал главное: разорвал верхнюю пару и открыл жёлтому ведущему третий заход.

Внизу белобрысый выходил из-под бомбовозов. Его ведомый держался рядом. Жёлтая пара падала им на спины.

Я положил Як на правое крыло, выправил и снова положил – широко, до блеска нижней поверхности. Сигнал передачи. Старший лейтенант второй пары ответил таким же движением и повёл свои четыре машины к бомбовозам.

Группа ушла без меня. На этот раз не по догадке.

Мы с Дёминым развернулись к жёлтой паре. Радио в наушниках трещало пусто. Я показал ему кулак, потом ткнул вниз: прикрыть третью. Аркадий придвинулся ближе и опустил нос.

Жёлтый ведущий успел дать очередь. Белобрысый дёрнул машину, но поздно: фонарь его Яка брызнул осколками, правая рука соскочила с борта кабины. Самолёт завалился. Ведомый не убежал за немцем – пристроился со стороны раненой руки, почти под крыло, и начал вести его от реки.

Мы пришли сверху. Я открыл огонь с дальней, не для попадания – сдвинуть. Жёлтый ведущий отвернул раньше трасс, его ведомый прикрыл разворот. Пара не рассыпалась и не полезла в круг. Они набрали высоту, снова оставив нас внизу.

Я мог пойти следом. На несколько секунд его жёлтый кок висел над носом, и расстояние будто сокращалось. Дать полный газ, удержать, дождаться ошибки.

Внизу белобрысый держал левую руку на ручке, а правая лежала вдоль борта. Его ведомый показывал курс к нашему полю. В стороне четыре Яка под новым ведущим догоняли вторую тройку бомбовозов.

Я остался внизу.

Жёлтая пара тоже не вернулась. Она поднялась к облакам и пошла поперёк нашего курса, прикрывая отход своих. Тот, кого мы называли Ланге, получил не дуэль. Я – тоже.

Четыре наших настигли бомбовозы уже над переправой. Старший лейтенант повёл первую атаку сбоку, вторая пара ударила следом. Один немец отвернул, другой выпустил бомбы на развороте. Но задняя тройка сохранила строй ещё несколько секунд.

Бомбы легли у восточного подъезда.

Сначала поднялась земля. Потом брёвна, колесо, тёмный ком лошади вместе с оглоблей. Две воронки перерезали дорогу перед самым настилом. Мост устоял; подход к нему исчез в дыму и мокрой глине. Повозки встали. Люди побежали с дороги в стороны, сапёры – наоборот, к воронкам.

Наши прошли сквозь строй и вышли к лесу. Ни один бомбовоз не падал. Один тянул белую неровную полосу, но держался со своими. Прикрытие собрало их за рекой и больше не ввязывалось.

Я догнал раненого. Белобрысый сидел криво, прижав правый локоть к боку. Его ведомый показал мне ладонь, потом ткнул вперёд: веду. Я пристроился с другой стороны.

За спиной Дёмин держал сектор. Чужая пара могла вернуться. Не вернулась.

До поля дошли шестеро.

* * *

Белобрысого вынимали из кабины осторожно. Пуля прошла по правому предплечью навылет; рукав напитался кровью и прилип. Санинструктор разрезал ткань, наложил повязку и сразу велел не толпиться, а лётчик стоял на ногах и ругался, что чужую машину снова придётся латать. Пока его вели к землянке, ведомый шёл рядом и нёс обе его перчатки, хотя целой рукой белобрысый мог бы держать их сам.

Лунин добрался до моего Яка раньше меня. Поставил стремянку к левому борту, забрался, провёл пальцем по трём отверстиям под кабиной. Четвёртое ушло в корень крыла.

– Кучно, – сказал он.

– Вижу.

– Не видел бы – не привёз.

Он снял очки, протёр не стёкла, а переносицу. Потом снова надел и заглянул внутрь.

– Тяги целы. Обшивка нет. До утра не обещаю.

Рядом Дёмин держал веселовский лист на планшете. Правая его половина уже была заполнена мелким почерком. Он не написал «Ланге». Написал: «Вторая пара противника находилась выше видимой пары; атаковала на возвращении ведущего к ведомому».

– Они ждали не манёвр, – сказал он. – Место после манёвра.

– Точку схода.

– Старую. Мы сегодня сходились у леса. Иначе второй заход лёг бы так же.

На разборе Гришин начал не с пробоин.

– Кто принял группу?

Старший лейтенант встал.

– Я, товарищ капитан. Сигнал видел. Передал четвёртой машине. Повёл четыре к задней тройке.

– Почему не ждали Соколова?

– По разбору не положено. Старший вышел – группа моя.

Гришин посмотрел на меня.

– Вот это оставляем. Дальше.

Дальше вышло хуже. Первая тройка бомбовозов сорвала прицеливание, задняя дошла. Мост цел, восточный подъезд разбит двумя воронками. По донесению с земли, сапёры уже таскали брёвна и сталкивали с дороги разбитые повозки, однако до темноты движение возобновить не обещали; колонна, которую мы прикрывали, стояла хвостом в лесу. Ранен один лётчик, повреждены два Яка, подтверждённых побед нет.

Гришин заставил повторить весь вылет ещё раз, но уже без фамилий и догадок: когда увидели первую пару, где потеряли вторую, в какой миг третья вышла из атаки, кто заметил сигнал передачи. Получилось, что старый порядок враг прочёл точно, а новый увидел прямо в бою. Мы сохранили четыре машины в задаче, но одновременно показали, какая пара примет их после меня. Бесплатной даже правильная поправка не была.

– Шесть пришли, – сказал Гришин. – Задача пришла не вся. Уже второй раз за десять дней. Это не упрёк, Соколов. Это счёт.

– Понимаю.

– Тогда не говори. Пиши.

Мы заполнили листы. Слева у меня стояло: «точка сбора – над лесом». Справа: «противник атаковал прежнюю точку над рекой». Это было не доказательство блокнота, не фамилия и не чтение чужой головы – только две линии на карте и очередь, положенная туда, где нас уже не оказалось.

Веселов пришёл за листами к сумеркам. Прочёл мой, потом дёминский. У строки о жёлтом ведущем задержался.

– В докладе фамилия будет?

– Нет. Ведущий с жёлтым коком. Группа, вероятно, та же.

– Почему вероятно?

– Построение изменилось под наш прежний порядок. Окраска совпадает. Этого мало для человека.

Он вложил оба листа в папку.

– Вот теперь ответ старше результата.

Ни похвалы, ни угрозы. Закрыл папку и ушёл.

Лунин ещё работал у моего борта. Вынул из-под сиденья сплющенный кусок металла, положил на ладонь. Откуда именно его вырвало, предстояло искать после разборки; пока были только входы сзади-слева. Не фамилия. Не лицо. Направление и кучность.

Тот немец бил по мне не потому, что увидел случайную машину. Он знал, где ведущий пары окажется после разрыва. Полгода назад это место было над водой. Сегодня мы перенесли его к лесу – и выиграли не бой, а одну очередь мимо.

– Заплату куда? – спросил Лунин.

Я показал на три отверстия под кабиной.

– Сначала сюда. Потом всё остальное.

* * *

Хауптман Курт Ланге вернулся на свой аэродром до темноты, когда мокрый снег снова начал цепляться за передние кромки стоящих машин и сразу стекать с них водой.

На его машине пробоин не было. Механик нашёл на нижней стороне крыла две царапины от камешков и велел не путать их с русскими попаданиями; Ланге выслушал, снял перчатки и ушёл под крыло штабной машины. Из донесения бомбардировщиков уже было известно только то, что мост сохранился, подъезд разбит и одна машина вернулась с повреждением. Этого хватало для результата вылета, но не для следующего боя.

Узкий блокнот сохранил летнюю страницу. Два коротких И-16, один чуть позади и шире. Стрелка от ведомого к хвосту ведущего. Ещё одна – к месту, где пара сходилась после ошибки. Внизу оставалось пустое место.

Ланге поставил рядом дату: 27.11.41. Вместо двух И-16 нарисовал шесть Яков – три пары, отметил приманку, скрытый заход и старую точку над рекой. Потом провёл новую дугу к лесу: русский ведущий изменил место сбора.

Ни сбитого, ни имени он не записал. Раненый ушёл под прикрытием, а четыре остальных продолжили атаку после того, как старший вышел из группы; значит, приказ был дан заранее.

Ланге перечеркнул старую стрелку. Ниже нарисовал две пары: первую без круга, вторую – в кольце.

Круг лёг не вокруг ведущего.