Текст книги "Полураспад"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Слушаю. Да, я. Ночевал здесь. У нас стенд потек... – Поверит или не поверит? Но видит Бог, не у Шурочки он провел ночь...

6

Дома Алексей Александрович ни с кем не разговаривал – и тошно на сердце, и совестно. С виноватым видом только мать-старушку обнимет перед сном да сыну подмигнет красным глазом. Митька на отца смотрит завороженно, подозревая неизвестные ему тайны и подвиги.

Как-то утром, придя на работу, Алексей Александрович едва накинул лабораторный халат, как зазвонил телефон. Вряд ли Бронислава проверяет, где он. Неужто Белендеев? Пошел он в Фудзияму!

– Левушкин-Александров слушает.

Нет, это и не Мишка-Солнце. В трубке зашипел, как граммофон, вкрадчивый голос академика Кунцева:

– Не заглянете ко мне? Есть информасия.

– Конечно, – ответил Алексей Александрович.

Когда он вошел в кабинет директора, тот вышел из-за стола, протягивая обе широко разнесенных руки, словно собираясь подать гостю глобус, который стоял у него за спиной.

– Проходите, дорогой коллега. – Глаза за стеклами очков не просматривались – стекла сверкали, как фонари. И округло блестела лысина. И костюм у директора тоже весь сиял – из отсвечивающей материи. Все это делало его похожим на какого-то инопланетянина.

– Я слушаю вас, – негромко, под стать старику, молвил Алексей Александрович и остался стоять. Он старательно жмурил больной глаз. Впрочем, надо отдать должное академику – за все время разговора он ни разу не остановил свой взгляд на красном глазе молодого профессора.

– Нет уж, сядьте, дорогой. Да сядьте же! – И, когда наконец они оба опустились на стулья в стороне от начальственного стола, Иван Иосифович оглянулся и прошелестел, машинально крутя перед собой розовую пятипалую океанскую раковину, используемую вместо пепельницы. – Такая ситуасия, дорогой. Вы что, уходите из семьи?

– Из какой семьи? – поморщился Алексей Александрович. – Из семьи братских народов – нет.

Намек на уезжающих за границу смутил директора, по его лицу прошла тень, но он заставил себя отечески улыбнуться. Мол, перестань валять дурака.

– У меня на днях была ваша жена. Замечательная, между прочим, женщина.

– Знаю. Что замечательная.

– Плачет.

– Я тоже. Иногда, – отвечал Алексей Александрович, внутренне зверея: вот уж не ожидал от Брони, что пойдет по начальству. С ее-то гонором. – Ну есть некие трения. Но из трения рождается огонь, Иван Иосифович? – Фраза получилась пошлая, но не обсуждать же с ним всерьез то, что происходит дома.

Впрочем, директор обрадовался шутке – шепотом посмеялся, кивая лысой головой, показал большой палец. И снова озабоченно засверкал очками, оглядывая завлаба, как будто давно его не видел.

– Но вы же не собираетесь рушить ячейку? Я к чему? С нынешнего года страны известной вам шенгенской группы ужесточают въезд... Не очень, например, жалуют холостяков... А я собирался командировать вас в Италию, во Флоренсию. Там биологи Европы поговорят о спасении рек.

Он что, решил пошантажировать? Или это Бронислава пригрозила, что напишет письмо куда-нибудь? Но даже если напишет, кого это нынче встревожит? Не в посольство же Италии она будет писать?

– Нет, нет! – Директор улыбнулся неправдоподобно белыми зубами, которые привез из Америки минувшим летом. – Это касается лишь отношения в нашем кругу. Желающих много, появляются аргументы. Некто может сказать: он пьет, не запьет ли там... Не хотелось бы из-за сущей мелочи ослаблять делегасию. Между нами, тет-а-тет... Дело даже не в экологии. – Для вящей важности он глянул на дверь, обернулся к окну. – Есть большой шанс участвовать в проекте французов "Марсианская миссия". Это очень хорошо, что вы подключили лабораторию к проблемам БИОС. Как вы знаете, французы практически не участвуют в МКС. Так получилось. И вот, в порядке компенсасии, так сказать, в обход, они хотят совершить прорыв... И наши опыты по замкнутой системе жизнеобеспечения тут в самую жилу. Понимаете?

– Кто еще с нами? – спросил Алексей Александрович, чтобы прикинуть, не оберут ли сибирский институт умные москвичи.

– Имбэпэ. – Имелся в виду знаменитый Институт медико-биологических проблем. – Проконтролируем. Единственное там запрещено – опыты с генной модификасией. И с радионуклидами тоже. Но нам не особенно надо, так?

"Он тоже поедет, – размышлял Левушкин-Александров. – И я буду пристегнут к нему, как паж. Тоже ведет себя, как Белендеев. Но суть не в этом: для себя новой идеи пока не вижу".

– Хорошо, подумаю со своими, – ответил Алексей Александрович, поднимаясь.

В данную минуту для начальства его ответ означал только одно: Алексей Александрович мало ценит подарок начальства – командировку за рубеж. И все, что происходит в его семье, – его личное дело.

Старик скорчил соболезнующую улыбку кикиморы и проводил его до дверей. Сам он был женат в третий раз, как-то мелькала тут его избранница чернявая пигалица с огненными глазами.

Вернувшись в лабораторию, Алексей Александрович просидел несколько минут, уткнувшись в компьютер, – не работалось.

Стараясь не встретиться взглядом с Шурой, оделся и пошел прочь, в снежный буран. Нет, он Шуре ничего не обещал, да она и сама несколько раз предупредила его:

– Вы не думайте, я все понимаю. У вас большая жизнь... Я так, рядом... буду рада просто видеть.

Старательно жмуря больной глаз, Алексей Александрович зашел в ту же "стекляшку", где его все еще красное око вызвало сочувственные взгляды. Уборщица тщательно вытерла перед ним столик, он выпил полстакана водки, постоял на улице, подставляя лицо снежному вихрю, и явился домой. Брониславы еще не было. Мать кивком позвала его к себе в спаленку и, прикрыв дверь, тихо рассказала, что Бронислава просила прощения у нее за "отдельные моменты грубости" и советовалась.

– О чем?

Мать смутилась.

– Ну спросила, во-первых: если зайдет в церковь, не прогонят ли ее в белой шубе? И шапку снимать? А во-вторых: как раньше воздействовали на мужчин, которые роняли достоинство главы семьи? Я ответила, как и должна была ответить: обсуждали гласно. И такое обсуждение помогало. Я сказала: мужчина может ошибаться, мужчины, они, как дети, и надо это понимать. Сынок, семью рушить нельзя.

"Это ты мне говоришь?!" – захотелось крикнуть Алексею. Но вместо этого он тихо спросил:

– Ты так сказала?

– Конечно. – Мать строго смотрела на него, и он подумал, жалея ее и любя, что много бы отдал, чтобы узнать, что на самом деле она думает о происходящем в семье.

Но мать была многоопытна, почувствовала, что ее слов недостаточно, и добавила весьма наставительно:

– Что касается Брониславы Ивановны, сын, она очень хороший работник и человек хороший. Я тебе уже говорила, я наводила справки – ее в системе госархива хвалят, чуткий товарищ...

"Опять! Господи! Защищает эту мегеру. Она ее боится! Вот в чем дело. Она сдалась. Теперь, когда они объединились, надо бежать. Ни в какую Италию я, конечно, не поеду, а вот поглубже зароюсь... Но куда? Если только в новую свою лабораторию!"

7

К декабрю основной корпус и сама "Труба очищения" уже были готовы, свет и тепло подведены. Но если уж судьба торопит во тьму будущего, то во всю прыть.

"Труба" представляла собой гигантскую бочку из токопроводящего материла высотой семь метров, формой в сечении – идеальный круг, в середине которого, под прочным прозрачным стеклом, на обыкновенном деревянном топчане, сколоченном без единого гвоздя, возлежал первый подопытный – сам ученый.

Рядом, в рабочих помещениях бывшей дачи обкома КПСС, находилась аппаратура, фиксирующая возмущения на Солнце, магнитные бури, и стояла в ящиках лаборатория биомониторинга, которая начнет летом слежение за состоянием окружающей среды: воздуха, воды в озере и самой почвы. Там и дорогие спектрофотометры, и химические анализаторы, и счетчики Гейгера для измерения радиоактивности – всё, что понадобится во время лекций перед ЛПР.

И здесь поселился пока что в одиночку сам Левушкин-Александров. Договорились, что за ним, когда он позвонит, будет приезжать уазик из Института БФ, но Алексей Александрович не был особенно расположен ездить в Академгородок: так славно было в зимнем сосновом лесу. Единственный день, когда необходимо бывать в городе, – среда, у него лекция на пятом курсе физмата.

Алексей Александрович договор с охраной не стал продлевать – нет денег, да и зачем охрана, если он сам здесь живет? Компьютер с собой, а что еще нужно одинокому человеку в океане космоса? Самое место, где можно писать о будущем языке всего живого на Земле.

Ночи установились морозные, звездные – когда Алексей Александрович нажатием кнопки разводит в стороны сегменты крыши, подобной сферической скорлупе обсерватории, через чистейший стеклянный потолок видно, как светят далекие звезды.

Несколько раз он поспал на топчане – уверовав в то, что чувствует, как токи космоса пронизывают его тело... И, просыпаясь, полагал, что начинает как-то иначе оценивать весь мир вокруг себя...

Но однажды, запершись в пристройке, он сладко забылся и пришел в себя от скрежета и стука. Ему показалось, что валится "Труба" или началось землетрясение! В окна светили фары каких-то машин.

Едва одевшись, Алексей Александрович выскочил наружу и с ужасом увидел, что возле лаборатории стоят работающий кран и два грузовика, а неизвестные молодые люди в ватных фуфайках, сущие подростки, потирая уши от мороза и матерясь, курочат и грузят жестяные пояса "Трубы" в кузова.

– Что вы делаете?! – закричал Алексей Александрович. – Это принадлежит Академии наук!

Его стукнули по голове чем-то тяжелым, и он потерял сознание.

Когда пришел в себя, от обшивки "Трубы" практически ничего не осталось. Она напоминала разодранную огромную корзину... Они бы увезли и саму литую "Трубу", но, очевидно, кран не смог ее уцепить и поднять. Зато вокруг похулиганили всласть: пара вырванных дверей валялась в стороне на сугробах, окна выбиты... За что такая напасть? Неужто любители цветного лома уже настолько ничего не боятся?

"А аппаратура?" – Алексей Александрович бросился внутрь базы. Спектрофотометр в дощатом ящике, кажется, цел, стоит в углу. Вот микроскопы, полочка с чистыми чашками Петри... Господи, всё как метлой смело, даже кресло на вертикальной оси, в котором он любил работать, исчезло... Компьютер?! Он в спальне, слава Богу... Иначе все тексты пропали бы...

Трясясь от пережитого, роняя сотовый телефон из замерзших рук, Алексей Александрович дозвонился, наконец, в город и опять потерял сознание. Такие деньги ухлопаны, такие надежды рухнули! Когда теперь все можно будет восстановить? На какие деньги?

Очнулся в машине, он лежал на сиденье, вот появилась и нависла над ним медсестра со шприцем. Не надо!

Усыпили, не спрашивая разрешения. Когда он снова очнулся, рядом стояла уже другая, более грузная женщина, в белом халате, от нее пахло куревом. Ученого привезли в больницу СМП.

– Милиция знает? – прохрипел пострадавший. – Позвоните...

– Милиция ничего не знает, – равнодушно-ласково отвечала врач. – Один Господь Бог всё знает. Вам надо успокоиться...

Ему стало все безразлично. Прибегала Бронислава, плакала, кричала тоненьким голоском на медсестер, почему его заставляют вставать, у него сотрясение... нужно судно... Зачем судно? Куда плыть?..

Потом явился следователь, похожий на сутулый столб, расспрашивал, показывал фотокарточки каких-то пацанов. Но разве он мог вспомнить, эти пацаны или не эти... Кто-то из врачебного персонала сказал, что грабители, кажется, приезжали из Кемеровской области, и дело, судя по всему, закроют.

"А я вот мэру пожалуюсь. Он хороший человек!"

И кто-то внятно произнес ему в ухо, что бывший мэр Прошкин уже месяц, как работает в Москве, в аппарате правительства. Как жаль! По слухам, у него были сложные отношения с губернатором...

А однажды пришел посетитель в белом новом глаженом халате, наброшенном поверх светлого костюма, он благоухал духами, говорил с акцентом. Оказался бывший русский, по фамилии Беляков, из семьи второй волны эмигрантов, живет во Франции. Предлагал ехать в Альпы и там воссоздать "Трубу очищения".

– Вы шутите? – простонал Алексей Александрович.

– Нет. В нашем посольстве читают газеты, в том числе из Сибири. Информация о том, что случилось с вашим изобретением, возмутила многих. У нас во Франции нашлись спонсоры, а также в Женеве.

– Хорошо, – ответил Левушкин-Александров. Ему было все равно, но если можно построить новую башню, то почему бы нет, хоть на Марсе, только подальше отсюда...

Он подпишет контракт. Надо, наконец, съездить за рубеж...

8

Когда Левушкин-Александров вышел на работу, там его уже ждало письмо от Белякова с официальным приглашением в Берн. Покопавшись в бумагах, он нашел две свои фотокарточки 3х4 и понес документы в ОВИР. Обещали оформить загранпаспорт за неделю.

Через неделю он позвонил и с удивлением услышал, что старые образцы загранпаспортов уже запрещены, а с двуглавым орлом Москва еще не прислала. Так что пусть господин Левушкин-Александров извинит, но паспорт будет готов не раньше Нового года.

– Так Новый год – вот!

– Мы о старом Новом годе...

А работа все не шла, мозг словно уснул.

Алексей Александрович решил взять отпуск за свой счет и куда-нибудь уехать. Может быть, в санаторий на пару недель?

Как ни странно, и жена, и мать поддержали его решение, и Алексей Александрович пошел в профком. Он помнил: раньше именно здесь выдавались путевки. Председателем и ныне сидела Мира Михайловна, изрядно погрузневшая женщина в янтарях, с сигаретой в зубах.

– Хочешь в "Загорье"? Попьешь минералку, там зимой все врачихи отдыхают, безопасно. – Мира Михайловна весело захрюкала. – А лучше – в Таиланд! Тридцать градусов жары, море...

Путевка самая дешевая – семьсот долларов... Где взять? Да и загранпаспорта нет. Ехать в "Загорье"?

Так ничего и не решив, Алексей Александрович пошел в лабораторию и, поймав жгучий, прыгающий взгляд Шурочки, замер. Она вскинулась, отключила компьютер, набросила шубу, и они пошли напрямую, по наметенным за день сугробам, через березняк в ее общежитие.

Девчонка еще в прихожей повисла на нем, целуя неловко и смешно все лицо.

– Ну перестань, перестань, – бормотал Алексей...

Они договорились обмануть всех: Алексей Александрович скажет, что уезжает в "Загорье", а сам махнет поездом в ту же, восточную сторону, но проскочит дальше, до полустанка Топь, а оттуда рукой подать через лес до села Ушкуйники, где живут мать Шуры и бабушка. Шура напишет матери записку, и Алексей Александрович поживет у них...

Если он захочет поохотиться на зайцев, а их там тьма, в сенях висят ружья, оставшиеся от отца. Там же, кстати, стоит сундучок, оставшийся от деда, – в нем германская гармошка, а повыше, на гвозде, – каска, которую дед, бывало, надевал и пел, дурачась, немецкие песни.

– Там веселые тени! – шептала нагая, худенькая Шура, прижимаясь к Алексею Александровичу. – А на Новый год я к тебе приеду!

Дом Поповых, еще крепкий, из кедровых буро-красных бревен в толщину сантиметров сорок пять, стоял на отшибе, у оврага, через который был перекинут деревянный мостик с перильцами, подвешенный на двух стальных канатах. Говорят, именно дед Шуры и смастерил его.

В избе сияло шесть окон, одетых белесой чешуей льда, с чистыми кусочками стекла в уголках – три в сторону реки, два в сторону оврага, одно, кухонное, к селу. Позади дома белел заметенный доверху сад – с первого взгляда и не скажешь, что там посажено. Наверное, ирга и смородина – именно таким вареньем угостили по приезде Алексея женщины, мать Шуры Анастасия Ивановна и бабушка Анна Клавдиевна.

Мать у Шуры такая же бойкая – локти в стороны, рот полуоткрыт – и все время стесняется, что одного зуба нет, то и дело прикрывает рот ладошкой. Говорит быстро-быстро, как и Шура:

– У нас как на том свете. Ушкуйники и есть ушкуйники. Вот, гляньте, местная газета. – К стене прикноплена страница, Алексей всмотрелся: "Протопоп Аввакум. Житие". С продолжением. – Весь район читает! А до того газету просто кидали в печь или еще куда...

Бабушка же Шурина, в отличие от невестки, медленная, степенная старуха, седая, с красными щеками. Проницательно оглядев гостя, спросила грубовато:

– Бежишь от кого?

Мать Шурочки закричала на нее:

– Внучка ж написала, чего спрашиваешь! Дрова колоть, нам помогать.

Алексей Александрович привез из города тяжеленную сумку апельсинов и мяса. И первую неделю женщины пекли пироги с мясом, ели апельсины, а оранжевую пупырчатую кожуру в печке жарили с сахарком, и получалось нечто волшебное.

С дровами здесь туго, лес просто-напросто воруют. Но самое удивительное то, что местные люди могли вполне обойтись без дров: совсем неподалеку открытым способом добывают каменный уголь для городских ГРЭС. Хоть и бурый уголь, но горит. Однако котлован охраняется, он теперь чья-то собственность (не американцев ли?), шофера напуганы, не продают. Впрочем, в некоторых деревушках, которые поближе к котловану, роют под избами глубокие погреба и выгребают ведрами уголь. Может, попытаться подолбить здесь? Всё занятие.

Только Анастасия Ивановна, услышав предложение залетного гостя, рассмеялась:

– Муж покойный пробовал – глина и вода.

Воду зимой носят из реки, из прорубей. Колодец в лихие морозы промерз, не проколотишься до воды. Речка здесь чистая, катится с саянских предгорий. Правда, повыше отсюда располагается комбинат, который что-то недоброе изготовляет, но в последнее время, говорят, разорился, и вода стала прозрачной.

– А прежде люди болели, пальцы у них скрючивались, – так объяснила мать Шуры. – И печень горела.

Ночью Алексей смотрел в потолок при зыбком свете и думал: зачем он сюда приехал, бесстыдник? Прятал глаза от уставившихся на него игрушек Шуры – зайчиков и собачек, а то и поднимался, вставал и поворачивал их мордочками к стене и честно говорил себе, что не женится на ней. Ах, если бы удалось освободиться от Брониславы, он никогда бы больше ни на ком не женился!

Впрочем, сладостные игры с Шурой могли привести к беде – она совсем не сторожилась.

Господи, пронеси...

А ведь она должна вот-вот подъехать. Уже тридцатое декабря.

И рано утром она явилась – пришла от станции быстрым ходом, румяная, в белой от инея песцовой шапке, да и верх у шубы возле подбородка белый... Горячая девчонка, счастливая... Как только в окне мелькнула тень, Алексей выскочил на крыльцо и там, невидимые из окон, они обнялись. Потом, войдя первой в дом, Шура громко обратилась к нему:

– Ну как вы тут, Алексей Александрович, не обижают мамочка и бабушка? – Обнялась с матерью, поцеловала бабку и, раздевшись, протянула руку Алексею. – Ну, здравствуйте на моей родине.

Шура, наверное, искренне думала, что обманула мать и бабку. Но те, все видавшие на свете, заметили и пламя радости на нее лице, и смущение Алексея. От неловкости спасает говорливая Шура:

– Ты знаешь, мама, чем мы занимаемся в лаборатории? Например, получаем дрожжи из всякой бяки... Из парафина, которого много при добыче нефти... Вообще можем очищать окружающую среду, так, Алексей Александрович?

Он, взявшись за нос, смущенно кивает.

– Или, например, кишечная палочка... Если к ней в воде подвести маленькую плазмидку, она проникает через мембранку... А плазмидку мы сами из колечек ДНК собрали. И вот она проникает – и палочка начинает светиться.

Мать деланно хмурится:

– Фу, какой гадостью ты занимаешься, еще заболеешь!

– Да что ты, мама! Это живая материя! Да любой американский школьник делает такой опыт! Скоро и у нас будут! А вот как они размножаются...

Мать обняла тараторящую дочь.

– Давай за стол... И руки помой!

– Сейчас! – Шура побежала в угол к рукомойнику и оттуда радостно продолжала: – Повторяемость до третьего, до четвертого знака... Но вдруг начинает эволюционировать! Хоп – и появляется мутант! Ну как если бы обезьяна стала человеком!

– Человек! – взмолилась мать. – За стол!

– Хватит, – остановил Шуру и счастливый Алексей Александрович.

Но что же это делает с нами судьба?! Только сели пить чай, только он подумал, что все же можно быть если и не особенно счастливым, то хотя бы спокойным, что можно строить жизнь по своему хотению, как за окнами во дворе мелькнула чья-то тень.

– Соседка, наверно, лясы точить, – пробормотала Анастасия Ивановна, но Алексей с непостижимым чувством то ли страха, то ли предзнания подумал: "Броня?!"

И, точно, это была Бронислава. Нараспашку открыв дверь, вошла из белого зимнего дня и оглядела честную компанию, отметив, как побледнела и зажала руки меж коленками Шура и, поморщившись, опустил голову Алексей Александрович.

Большая, высокая, как медведица, в распахнутой желтой дубленке, в свитере и мохнатых штанах, в белых унтайках, украшенных разноцветными узорами, жена с минуту молчала. И наконец глубоким, грудным голосом:

– Здравствуйте! Где тут наши гости у вас?

Алексей Александрович поднялся. "Господи, зачем?!"

– Здрасьте, – тихо и недоуменно отозвалась хозяйка.

А Шура вскочила:

– У нас ничего тут не было! – смешнее не могла сказать. Но понятно, что выгораживает Алексея Александровича.

– И очень хорошо, – мгновенно нашлась Бронислава. – У него возможны припадки. Он хороший, но совершенно себя не жалеет. В городе, конечно, тяжело, но... Поехали, милый, домой. Есть серьезное дело. – Как она определила, где он скрывается, объяснять не надо было – приехала вместе с Шурой, тем же поездом. – Твоя мама болеет. Мы с ней тебя ждем.

Вот оно что! Не врет ли? Прямой удар в сердце.

Молча, ничего не видя перед собой, Алексей Александрович оделся, поцеловал руку Анастасии Ивановне и, помедлив, Шурочке (та, глядя на Брониславу, хотела испуганно ее отдернуть), кивнул бабушке, замершей, как седое каменное изваяние, и вышел прочь...

Они попали в общий вагон. Руководимые громогласной Брониславой ("Пропустите, человек болен!"), сели друг против друга у окна за столиком. С верхних полок, возле их голов, свисали ноги в носках и без, в проходе сидел и бестолково тренькал на гитаре пьяный солдатик:

– Огонь, батарея... комбат, мля, комбат...

А на него уставился умиленными глазами старичок в полушубке и валенках, в руке сумка, в которой возилась и кудахтала курица.

И Алексей, и Бронислава поначалу молча смотрели в пыльное окно вагона, где проплывали какие-то смутные тени. Потом она повернула голову и устало произнесла:

– Я тебя давно хотела спросить, ты вот умный, занимаешься зависимостью биологических сообществ от потребляемой энергии. Скажи, насколько для человеческого организма важна потребность в правде? В полной и безоговорочной, а?

– Не знаю, – поежился Алексей Александрович.

– Не знаешь... – удовлетворенно сказала Броня. – А что ты вообще знаешь? О себе, о близких тебе людях...

– Насчет мамы... – с трудом начал выговаривать он.

– Жива-здорова, – спокойно ответила Броня. – Она замечательная старушенция, все понимает. Мы с ней помирились. – И с напором закончила: У нас дома будет мир и благоденствие.

"Она сумасшедшая, – тоскливо подумал Алексей Александрович. – Зачем я ей нужен?.."

Зайдя в квартиру, Алексей Александрович словно вернулся в свою жизнь год назад. Только лицо у матери теперь все время было как будто в тени. Из-за большого платка, повязанного на седые волосы? О чем она думает? Винит сына? Втайне трепещет перед невесткой? Та ходит по комнатам, поднимая своим движением бумаги на столе и шевеля занавески на окнах, и громким голосом, от которого вибрирует что-то в голове у Алексея Александровича, рассказывает, какой замечательный санаторий "Загорье", весь в снегу, но муж сказал: дома лучше.

Сын Митя пожал протянутую отцом руку довольно сильно и, шмыгнув носом, попросил у матери двадцать рублей на покупку дискеты с новой компьютерной игрой. Бронислава дала деньги и позвала мужа и свекровь к столу, а там Левушкины увидели и красную норвежскую форель, и французское "Бордо", и много всякой другой вкуснятины...

Броня праздновала победу, а Алексей смиренно вкушал трапезу и криво улыбался. Только бы мать не расплакалась. Но мать повторила и раз, и два, как заклинание:

– Броня, я так рада, что вы с сыном любите друг друга. Семья – ячейка государства, это основа основ.

– Да! – громко засмеялась Броня, поводя плечами и подпрыгивая на стуле – даже чашка в тарелочке перед ней звякнула. – Ячейка! Я – чайка!..

"Она сумасшедшая..."

9

Миновал старый Новый год, а Алексей Александрович все ждал, когда же ему выдадут загранпаспорт и он полетит за рубеж, чтобы строить в Альпах международную Зеленую лабораторию с "Трубой очищения". Он уже написал в Швейцарию, что скоро прибудет.

Шуры больше рядом не было – ее забрала к себе Бронислава, договорившись с директором института Кунцевым. Ставку там ей дали в полтора раза больше. А Броне лучше, когда возможная соперница под боком. Как-то он встретил ее на улице, остановилась – как запнулась и быстро выговорила, краснея и оглядываясь:

– Простите меня. Она у вас такая замечательная... мне стыдно.

– Шура, да о чем вы?! – Но она уже убежала.

Может, так оно и лучше.

С Галиной один раз случайно столкнулся в театре: шел с Брониславой по проходу между партером и амфитеатром, а навстречу – под руку со своим начальником Исидором Ивановым – она. Раскланялись и разошлись. В глаза она ему не посмотрела.

Всё! Надо работать. И больше ни на что не обращать внимания. Левушкина-Александрова в свое время очень хвалил академик Яблоков, умолял не обходить проблемы экологии. Кому, как не Алексею, с его двумя профессиями – физика и биофизика, – заниматься спасением живого на Земле? На Западе экология стала политикой, в правительствах побеждают зеленые. Ведь ВСЕМ людям понятно, что такое чистый воздух и чистая вода...

Кстати, если он на этом поприще прославится, Галина, может быть, иначе станет к нему относиться? Есть же циничная истина: женщину побеждают или деньгами, или славой. Для Савраскиной деньги вряд ли много значат. А вот слава... коварная штука...

Но как же нажать на работу? В голове мороз...

И вновь вмешалась судьба.

Утром в лабораторию заявился странно знакомый человек, узколицый очкарик в расстегнутой куртке и свитере, в потрепанных синих джинсах.

– Здрасьте, господа, – поздоровался гость, и Алексей тут же вспомнил: именно этот субъект приезжал на "Жигулях" требовать подаренные Севастьяновым деньги обратно.

"Господи, отдохнули и решили по-новой меня дергать?"

Алексей Александрович растерянно предложил гостю стул и не сразу понял, с какой целью тот явился. Наконец дошло: ему предлагают работу, и она каким-то боком связана с одной из полушутливых идей Левушкина-Александрова, высказанной на семинаре психологов и биологов в прошлом году: схожие типы лиц всего живого.

– Это же сбор компромата?

– Нет, сбор психологических портретов. Именно с вашей точки зрения. Плюсы и минусы, уязвимые места – с точки зрения биофизика... даже психобиолога. Кто похож на овцу, кто на крокодила... ха-ха.

– Вы шутите? Чтобы обзывать, что ли?

Гость укоризненно посмотрел на Левушкина-Александрова.

– Алексей Александрович, вы уж не держите нас за полных олигофренов. Здесь потоньше материя. Мы вам будем показывать фотографии или даже видеозаписи выступлений отдельных граждан... – И, упреждая возражение профессора, быстро добавил: – Кстати, я ушел из бизнеса и сейчас работаю помощником губернатора. А зовут меня Борис Борисович Касаткин. – Он помолчал, давая возможность Алексею Александровичу усвоить новость. Для представителя власти он был одет довольно небрежно, хотя и выбрит гладко, благоухал хорошим парфюмом, на пальце рубин в крохотной серебряной корзиночке. Войдя, поставил на пол кейс из румяной настоящей кожи. – Теперь вторая ваша мысль. Однажды вы сказали, что хороший психолог даже по фотографии может определить, каков человек. Например, боится темноты, ему душно в бору, брезгует брать в руки газеты... А этот любит черненьких маленьких женщин, хотя из честолюбия наверняка женат на высокой блондинке... беря во внимание типаж и выражение лица...

– Да я просто дурака валял.

– На симпозиумах дурака не валяют. В любом случае мы пришли к выводу, что в ваших прогнозах что-то есть. Помните? "Втайне любит реалистические картины художников, а покупает современных формалистов... Сентиментальный осел... Большой лести боится, а мелкую, бытовую, любит..." Короче, налицо раздвоенная жизнь нашего современника.

Алексей Александрович с изумлением смотрел на посетителя. И медленно холодел. Нет, его не разыгрывают. "Нежели власть заключила договор с теневой экономикой? Или это теневая экономика в лице Касаткина пришла к власти? Но если они выжили толкового мэра, помогавшего мне, они враги мои?"

Алексей Александрович растерянно спросил:

– Но зачем вам копаться в характеристиках? Если бы вы остались работать в финансовой сфере – понимаю: кому давать кредиты, кому нет. А власть всегда права, с нее взятки гладки.

Касаткин рассмеялся, поправил очки. И снова вернул на свое узкое лицо унылое выражение, как если бы проглотил какую-то дрянь. Он был похож на козла.

– Видите ли... – Гость словно замялся, не решаясь сказать, но Алексей Александрович знал цену этим паузам. Люди с такими глазами никогда лишнего не говорят. – Видите ли, мы не можем позволить себе прямой сбор информации о наших оппонентах. Сейчас такие злые СМИ... – Он дважды коротко улыбнулся синеватыми зубами. – Но мы хотели бы создать портрет нашей элиты. Разумеется, там будут и так называемые объективные данные, то, что известно всем. Но вас-то мы просим угадать некие мелочи... Например, какие цветы человек не переносит...

– Да бросьте же, это шарлатанство! – Алексей Александрович про себя решил, что заниматься всем этим не будет. – По фотокарточке не определишь.

– Почему же непременно по фотографии? Мы дадим видеосъемки... как себя человек ведет.

Алексея Александровича стал переполнять гнев. В такие минуты он бледнел, длинноносое лицо его становилось похожим на обмороженное – шло пятнами.

– Вам остается еще экстрасенса пригласить, – процедил он. – Чтобы погадал по руке губернатора, останется на второй срок или нет!

– И экстрасенса нашли, – как бы не замечая иронии, кивнул Касаткин. Старичок один из Горной Шории, предсказывает что угодно. Мне, например, сразу сказал: у тебя, парень, три сестры... в детстве ломал ногу. Так и было. Кстати, не могли бы вы отпустить к нам Кукушкина?

– Кукушкина?

– Да. У него могучий голос. Согласитесь, такой голос дороже золота. И вид у него, так сказать, простой. Ему народ поверит.

– Обратитесь сами.

– Он отказывается. Послушайте, – уже напрямую заговорил Касаткин, – мы вам помогли, так? По поводу денег никто к вам больше не пристает и приставать не будет. Кстати, если вы еще не в курсе – Севастьянова, увы, в живых уже нет. Столичная жизнь, знаете ли, не всем подходит. Ну случилась потом беда... Но все же слух идет по земле великой. Вас приглашают за рубеж. Но мы сами с усами... Я думаю, со временем представится возможность достроить вашу "Трубу" здесь. Так давайте работать дальше!