Текст книги "Полураспад"
Автор книги: Роман Солнцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Направо, вверх, налево... И вдруг повеяло свежим мокрым воздухом, он оказался во внутреннем дворе тюрьмы. Кажется, светало, но шел дождь, темные тучи толклись над крышами, увитыми колючей проволокой. Прямо перед дверью стоял с открытой задней дверцей и включенными фарами знакомый автозак. Некий человек в плаще кивнул. Алексей Александрович залез внутрь, там уже сидели заключенные и конвоир, который курил, зажав меж коленей карабин. Второй конвоир сел следом, и машина тронулась.
Среди хмурого утра в городе с выключенными фонарями трудно понять, куда везут. Но вот остановились, высадили троих арестантов, и машина покатила, а затем и поскакала по кривым улочкам дальше. Куда? Ехали с полчаса, остановились – в железную коробку впустили какого-то офицера, он тоже курил, как и первый конвоир, и разглядывал искоса Левушкина-Александрова. Куда-то повернули, снова машина пошла гладко, по асфальту, резко встала. Офицер выскочил...
Сыро тут, мерзко, пахнет чесноком и колбасой. В заднем грязном окошечке с решетками видно, как над городом медленно нарастает день. Если привезли на допрос, почему тянут резину? Наверное, уже десятый час... Дождь барабанит по железной крыше. Послышались шаги кованых сапог – в автозак затолкали трех каких-то полупьяных людей, вместе с ними сел милиционер, и снова поехали.
Через какое-то время новых арестованных или задержанных высадили. Алексею Александровичу показалось, что они стоят возле "родного" СИЗО, затем машина, миновав огромный памятник Ленину, подъехала к зданию УВД области, и Левушкину-Александрову предложили пройти.
Он спрыгнул на асфальт, который, казалось, ходил под ним, как плот на воде. Провели в ИВС, где он ночевал в день прилета из Китая. На этот раз в изоляторе оказался лишь один стонущий как от зубной боли подросток с нелепо остриженной головой – и больше никого.
Дверь заперли, и Александр Александрович сел, а потом лег на койку. Очнулся и совершенно не имел представления, который час. Подросток исчез. В железной двери загремел замок – появился конвоир:
– Идемте.
На улице был вечер, дождь кончился, но хмарь стояла. Его снова затолкнули в железную коробку, и машина опять принялась кружить по городу, подбирая каких-то людей и выпуская их.
К себе в камеру, откуда его забрали среди ночи, он вернулся также среди ночи – наверное, часа в два...
И только уснул, как застучали в дверь и выкрикнули его фамилию. И снова он поехал во мраке неизвестно куда и зачем. И ненависть уже накаляла душу, но некому было слово сказать... Не конвоирам же, которые сами от недосыпа зевают, щелкают челюстями и курят вонючую "Приму".
И снова автозак стоит – на этот раз возле здания ФСБ. Почему же его не допрашивают? Ждут, когда рассветет? Да, да, наверное, следователи еще спят... Но уже восемь или даже девять!
Однако, двигатель завелся, профессора опять повезли к зданию УВД, и вновь все повторилось – в машину заталкивали людей, высаживали, кружили по городу, а потом среди темноты непонятно где встали.
Алексей Александрович, голодный, ослабевший, сидел, скрючившись на железной скамейке, зажав ладонями уши. Но он всем телом слышал, как дождь лупит по крыше, как в углу, ближе к кабине, о чем-то говорят и похохатывают конвоиры.
Наконец, железная дверь открылась, в автозак влезли грязный бомж с милиционером, и машина поскакала по городу... И вот СИЗО. Измученного Алексея Александровича вернули в камеру...
Новые друзья сохранили ему ужин – миску с кашей, два куска хлеба, а мужичок в тельняшке протянул яблоко (видимо, из своей посылки с воли). Но Алексей Александрович от унижения и бессильной ярости не мог толком поесть – все захлебывался, давился...
– Вы спокойней, – посоветовал ему смуглый, но синеглазый, с шотландской бородой мужчина лет сорока. – Где были?
С пятое на десятое Алексей Александрович рассказал, как его возили и возвращали две эти ночи.
– Форма относительно элегантного давления, – пробормотал мужчина с шотландской бородой. – Чтобы вы потом подписали все, что они вам предложат.
– Главное, что не бьют, – шепнул мужичок в тельняшке. И боязливо спросил у бородача: – Ведь не бьют?
– Кажется, перестали бить, – осторожно ответил знаток.
– А раньше?
– Что раньше? – Бородач долго молчал. – Святой инквизиции не снились опыты наших. Взнуздывали ремнями – называется "ласточка". И на горшок с живой крысой сажали, и каблуком на гениталии, и круглые сутки свет в глаза... "Таганка, полная огня, Таганка, зачем сгубила ты меня?.." – это ведь не метафора, дескать, полная страстей. А именно – огня. Света.
– Но политические вроде в "Матросской тишине" сидели? – попытался выказать свои познания мужичок в тельняшке.
– В "Бутырках", в "Лефортово". Да куда сунут, там и сидели.
И впервые эти страшные названия прозвучали, как имеющие прямейшее касательство к судьбе Алексея Александровича. Он застонал. Сжимая зудящий правый кулак, подумал: вот сейчас ляжет – и ну ее, эту контору, на хрен. Орать будут – не встанет. Пусть пристреливают. И он повалился на койку, не раздеваясь, зло посверкивая из-под согнутой руки глазом на железную дверь...
Только упал человек в забытье, как ему показалось: тут же и разбудили:
– Левушкин-Александров!
"Не встану". Но встал. Господи, ведь еще ночь? Куда они его? Снова во дворе. И вновь лезет в автозак со включенным двигателем, опять везут по городу, рядом с ним садятся какие-то мрачные люди и милиция, их высаживают, машина кружит по городу, кружит... Измотанный профессор, кажется, заснул, мотая головой. Его будят, конвоир отпирает дверцу в серый рассвет и больно толкает в плечо:
– Приехали! – Внизу стоят двое других конвоиров. Где же мы? Ага, возле здания ФСБ. Очень, очень мило. Крыша дома уже красная – солнце встает...
И вот Левушкина-Александрова ведут наверх. Не в тот кабинет, в котором он бывал, а на третий этаж, в большую длинную комнату с портретами молодого Президента России и железного Феликса друг против друга на стенах. Огромный стол, стол поменьше и совсем маленький столик, на котором разложены подарки китайцев – кожаный кейс, конверт с иероглифами, памятная медаль и ноутбук.
За средним столом сидит, щелкая на клавиатуре компьютера, юная девица в очках. И выстроились, разглядывая вошедшего, трое офицеров госбезопасности. Но из тех троих, кто проводил обыск, здесь только один лейтенант Кутяев. Ближе к арестованному стоит миловидная женщина лет тридцати, в сером костюме с галстучком. И поодаль – волком смотрит майор Сокол.
Алексей Александрович понимает, что он жалок – небритый, грязный. Но что он мог поделать, если ему не дали и минуты отдохнуть?
– Здравствуйте, господа, – машинально здоровается и тут же, сердясь на себя, поправляется: – Это я левому портрету. Чем обязан? – И старательно улыбается, как некогда улыбался в любой ситуации друг студенческих лет Митька Дураков...
Первый допрос, как ни странно, не запомнился, как он должен бы запомниться, – до малейшего штриха, до малейшей интонации. Словно во сне или бреду.
– Как вы себя чувствуете, Алексей Александрович? – спрашивает женщина.
– Нормально.
– Тогда поговорим, – это уже вступил в разговор майор Сокол.
А юноша Кутяев сегодня в клетчатом, и лишь теперь, на свету и вблизи, можно разглядеть хлюпика с выступающими зубами кролика, почему и усики отрастил. Он так же, как и старший чекист, старается величественно водить взглядом, совершать медленные движения, столь неестественные для него... Кивает после каждого слова, которое произносит майор. Женщина смотрит на Левушкина-Александрова, пожалуй, сочувственно.
– Прежде всего вам понадобится адвокат... И мы можем предоставить...
– Я ни в чем не считаю себя виноватым. Поэтому адвокат не нужен.
– Но вам положен адвокат!
– Считайте, я сам и есть адвокат! Адвокат Левушкин у профессора Александрова! Можете мысленно разрезать меня надвое. А можете не мысленно...
– Намекает! – подал голос лейтенант. – У нас не режут, господин профессор.
– Четвертуют? – Алексей Александрович с досадой взялся за нос. Зря злит этих работничков. Да и страшноватая контора, честно говоря. – Хорошо! С юмором покончено! Чем я виноват перед государством? По какому праву арестовали, товарищи следователи?
Майор, опустив очочки под мохнатые брови, прошел за стол, сел и открыл папочку.
– Вот это правильно, Алексей Александрович. Сядьте, пожалуйста.
Левушкин-Александров продолжал стоять. Женщина опустилась на стул, Кутяев отошел к окну, облокотился на подоконник.
– У следствия к вам вопросы, Алексей Александрович. Вы, конечно, можете не отвечать, снова сославшись на пятьдесят первую статью Конституции Российской Федерации. Но в ваших же интересах разъяснить свои действия. Вы обвиняетесь в том, что передали китайской стороне информацию, являющуюся государственной тайной.
– Вы опять про электризацию спутников? Да сколько же можно! Это открытая, десять лет как открытая тема!
– А вот мы получили из двух академических институтов заключения по этой тематике. Они считают: ваши действия носили преступный характер.
– Из каких институтов?! – поразился Левушкин-Александров. – Этого не может быть! – Он потер лоб рукой и сел на стул. Бред какой-то.
– В свое время ознакомитесь. – Майор был доволен произведенным эффектом. – А пока отвечайте на вопросы. Итак, вы вполне осознанно передавали сведения, составляющие гостайну, зарубежным специалистам. Причем за вознаграждение. Вы слышите меня?
– Вознаграждение? – Алексей Александрович поднял глаза. – Деньги, да... переведены на расчетный счет Института физики.
– А тысяча долларов в конверте? Правда, их тут уже нет... А "дипломат"? А персональный компьютер? – Майор сделал театральный жест рукой в сторону маленького столика.
У Алексея Александровича от гнева помутилось в голове.
– А вы уверены, что деньги – это их подарок?
– А не их? – быстро спросил майор, впиваясь насмешливым, скачущим от возбуждения, словно бы пьяноватым взглядом в глаза арестованного.
– Их, их! – зло признал Алексей Александрович, хотя тут же пожалел о своих словах. – Я купил на них химреактивы для лаборатории! Идите, проверьте!
– Проверим. Но факт – вы приняли, приняли от них деньги, подарки и не сообщили, например, в налоговую! И приняли, наконец, орден!
– Какой орден? – недоуменно откинулся Алексей Александрович. – Вы бредите?! Вы иероглифы-то прочтите! И у нас такие медальки теперь выпускают в каждом институте, на заводе к юбилею...
– Не считайте нас за дураков. Она с номером.
– Ну и что? Господа-товарищи, что с вами?! Он у вас больной?
Майор поднялся и прорычал:
– Слушайте, вы, господин профессор! Вы не перед студентками или аспирантками, хвост не распускайте! Это там вы можете вести аморальный образ жизни, пьянствовать, в рабочее время изучать китайскую литературу... – Он вынул из стола стихи Ду Фу. – А ваши сотрудники жалуются, что вы бросили их, не помогаете...
"Этого не может быть! Кто?! Что за глупость?! Хотя..."
– Ду Фу – не просто стихи, – пробормотал Алексей Александрович. – Это для шифровки.
– Да?! – оскалил желтые зубы майор. – Вы дураков из нас не делайте! Отвечайте на вопросы! Месяц назад вы были задержаны, вам было предъявлено обвинение согласно статье двести восемьдесят три, с вас взяли подписку о невыезде, это минимальная мера пресечения... Мы не хотели лишать институт и университет ценного работника, мы полагали, что вы осознаете опасность своего поведения. А вы продолжили сотрудничать с китайской стороной, что выразилось в переписке, в телеграммах, в приглашении приехать... Вы что же, настолько легкомысленны? Или думаете, нынче можно наплевать на интересы государства? Итак, я спрашиваю: вы признаете, что за вознаграждение помогали зарубежным специалистам строить стенд по секретной тематике?
– Но сперва у меня к вам вопрос, можно? – Алексей Александрович медленно поднялся.
– Да сидите вы!
– Скажите, неужто вам больше нечем заняться? У нас на городском базаре наркотики продают, мальчишки подыхают по подвалам, банда Белова открыто пирует в ресторанах, в губернаторы проходят сомнительные люди, народ теряет веру во власть...
– Конечно. Конечно, потеряет. Если даже белая кость, наши дорогие ученые, продают Родину с потрохами!
– Вы! – Алексей Александрович замахал руками и, уже ничего не соображая после двух ночей без сна, закричал фальцетом: – Дубина! Вам не здесь работать – говно на ферме носить вилами, да говно жидкое, чтобы больше наслаждаться! Господа, я требую... требую другого следователя... Сейчас не тридцать седьмой... – В глазах потемнело, в правом виске что-то лопнуло, он медленно осел и потерял сознание...
Когда он пришел в себя, лежал одетый на постели, но не в СИЗО. Его, видимо, отвезли, бесчувственного, в больницу. Рядом в белом халате сидел румяный врач с маленькими, как у Брониславы, глазками, поодаль переминался на каблуках лейтенант Кутяев. Дернув правым усиком, он что-то спросил у врача, тот кивнул и встал.
– Давление стабилизировалось. – Врач наклонился над профессором, от него пахло эфиром. – Вы меня слышите, Алексей Александрович? У вас был криз. Сейчас получше, но... вас бы, конечно, в стационар. – Он повернулся к молодому чекисту. – Нет возможности?
Кутяев, ничего не ответив, выразительно посмотрел ему в глаза.
– Но сейчас ему лучше, – торопливо повторил врач и вышел из палаты.
– Поспите, Алексей Александрович. – Молодой следователь посмотрел на часы. – Утром с вами хотел бы побеседовать ваш адвокат.
– Мне не нужен адвокат, – процедил Алексей Александрович. – Оставьте меня в покое! Слышите?
Следователь Кутяев был, кажется, напуган. Качнув головой, он удалился.
Через сутки подследственного Левушкина-Александрова перевезли обратно в следственный изолятор, но теперь уже не в подвал, а в новый корпус. Здесь в камере имелось окно, лился живой свет, воздух был свежее и коек стояло поменьше – шесть двухэтажных. Арестанты здесь арендовали вполне солидный телевизор "Шарп" с большим экраном. И даже собралась небольшая библиотечка. Профессор машинально отметил "Уголовный кодекс" 1996 года, "Как закалялась сталь", стихи Есенина, "Последний поклон" Астафьева...
Очень даже неплохо. Но выяснилось: каждый платит за нахождение в новом корпусе тысячу рублей в месяц – комфорт стоит денег. Алексей Александрович было принялся шарить по карманам, нашел две сотенки, но "сидевшие" с ним рядом молодые люди сказали:
– Александрович, не мшись... За всё кинуто... – И, кивнув на телевизор, поведали, что четырнадцать академиков из Новосибирского Академгородка уже выступили с открытым письмом к Президенту и к руководству ФСБ, требуя прекратить произвол местных чекистов. Ученые гарантируют, что работа, которую проводил Левушкин-Александров в Китае, не содержит в себе никакой государственной тайны.
Началось.
16
К директору Института физики академику Ю.Ю.Марьясову приехал майор ФСБ Сокол.
Юрий Юрьевич, видимо, был знаком с Андреем Ивановичем: как только секретарша сказала, что в приемной Сокол, тут же выскочил из-за стола и самолично встретил сотрудника ФСБ.
– Очень, очень рад вас видеть! – улыбался он, пожимая руку Соколу.
– Я тоже, – буркнул майор. – Я посоветоваться, на минуту. Вы уже осведомлены?
– Да, конечно, – понятливо закивал Марьясов. – Ужасное событие.
– Такое пятно...
– Да... но, может быть...
– Нет, Юрий Юрьевич, дело серьезное! Мало того что доллары, дорогой компьютер, китайцы еще наградили гражданина Левушкина-Александрова орденом!
Марьясов поднял брови и, взяв со стола очки, надел их.
– Вы шутите?
– Могу показать. – Сокол достал из потертого кейса медную медальку с иероглифами. – Она с номером.
– Действительно? Но ведь...
– С номером, Юрий Юрьевич.
– Вообще-то у меня тоже есть... – забормотал Марьясов, доставая из ящика стола штук шесть или семь желтых и белых медалек с выпуклыми надписями на разных языках. – На конференциях давали... Может, вам отдать? Сдать?
Сокол, подозревая скрытую издевку со стороны академика, сурово глянул:
– Юрий Юрьевич!
– Да что вы, Андрей Иванович!
– Я к тому, Юрий Юрьевич... После ваших новосибирских коллег кое-кто и здесь собирает подписи.
– Да? Не слышал.
– Так я вас информирую. И поскольку мы знаем вас, как ответственного человека, мы бы лично не советовали... Они не в курсе многих деталей... У нас два заключения из академических институтов...
Марьясов доверительным тоном спросил:
– Каких, если доверяете? – Медное лицо его, изрезанное морщинами, которые обычно весело играли, в этот миг застыло.
– Ну, это не важно... – Сокол запнулся. – Вы-то нам доверяете?
– Разумеется, – уверил его Марьясов.
– Заключения совпадают с мнением следствия. Он и вас подставил – с вашего телефона отправил факс игривого содержания в Пекин. А что касается денег...
– Мы еще их не трогали! – быстро ответил Марьясов.
– Вы имеете в виду – на счету Института? Но были наличные! Он признал. Да и мы, когда впервые задержали, зафиксировали их. Говорит, израсходовал на химреактивы. Поди проверь.
Марьясов кивнул на телефон:
– Можно у биофизиков спросить. Давайте узнаю?
– Я сам узнаю, если будет нужно! Я, собственно, уточнить насчет вашей подписи... если к вам обратятся...
Марьясов помолчал, глядя на майора в штатском, улыбнулся, затем улыбнулся еще шире, показав сбоку два старых золотых зуба. Другие были белые, керамические.
– Андрей Иванович, дорогой! Конечно же, я не подпишу!
Крепко пожав академику руку, майор Сокол вышел из кабинета.
Марьясов сел за стол, жестко утер ладонью лицо и надолго задумался. Звонил телефон – он не снял трубку. Заглянула в дверь секретарша, Юрий Юрьевич медленно покачал головой. Затем вдруг вызвал ее в кабинет, поманил пальцем и тихо приказал:
– Срочно ко мне Муравьеву и Ваню Гуртового!.. Ну, молоденький такой, в лаборатории Алексея Александровича.
– Поняла. – Кира выплыла из кабинета грациозно, как привидение.
В это время молодые ученые из осиротевшей лаборатории сидели в кабинетике шефа и сочиняли открытое письмо, обращенное к общественности.
Писал Иван Гуртовой, бородатый Женя сидел, сверкая глазами-углями, а Живило бегал вокруг и диктовал. В проходе, возле шкафа со всякой стеклянной посудой, стояла на страже тетя Тося в темном платке, уткнув руки в бока.
– Местные деятели ФСБ, не понимающие ни аза в физике, вляпались в лужу, но у них нет хода назад, они теперь могут только пугать...
– Нормально! – прохрипел Женя.
Из-за спины тети Тоси проревел, как слон, Илья Кукушкин:
– Уси-илить! "В лужу говна-а"!
Гуртовой сжал губы, положил ручку. Он был не согласен.
– Почему?! – подскочил к нему Артем Живило. – Что тебя не устраивает?
– Ну зачем лужа? – тихо спросил Иван. – И насчет "ни аза"... Кто знает, может, они наш универс заканчивали?
– Ну и что? Материал-то открытый. Вот же! – Живило схватил со стола книгу и пошелестел ею над головой. – Мне брат переслал из Красноярска. Здесь шеф описывает как раз такой стенд!
Промычав что-то, Кукушкин убежал. В проходе зашушукались новые люди. Тетя Тося не пускала кого-то, потом буркнула:
– Только быстро!
Заглянула секретарша Марьясова:
– Мальчики, который тут Гуртовой?
Внезапно побледнев, Иван осторожно поднялся.
– Вас Юрий Юрьевич просит зайти.
– А-а! – Иван передал авторучку Жене. – Я сейчас. Наверняка это касается... – Не договорив, ушел вслед за девицей.
Анна Константиновна Муравьева и Ваня Гуртовой молча сидели перед Марьясовым.
Тот сухо известил их, что к нему приходил майор ФСБ (если не рассказать, все равно узнают) и что дела Левушкина-Александрова плохи.
На письмо новосибирцев пока нет никакого ответа – ни от Президента России, ни от руководства ФСБ. Насколько известно ему, Марьясову, аналогичное письмо по собственной инициативе написали шестеро членов РАН из Томска, а также, в ответ на официальный запрос из областного управления ФСБ, знаменитые "механики" из того самого закрытого города, где конструируют спутники. Десять лет назад именно с ними работал в контакте Левушкин-Александров, как, впрочем, в контакте и с новосибирцами. Ах, как бы найти академика Соболева! Он теперь на Западе, в ранге посла, уважаемый в правительственных кругах человек. Если бы он вмешался... Но где искать? В Швейцарии, Америке?
Кстати, только что звонили из Москвы, из Академии наук. Американское физическое общество обратилось опять-таки к Президенту России и в Президиум Академии с просьбой произвести независимое расследование по делу сибирского ученого. Американцы пишут, что аналогичные работы ведутся во всех развитых странах мира...
– Ну и что делать? – рассказав все это, тихо спросил Марьясов у Анны Константиновны и почему-то довольно неприязненно посмотрел на Ивана. – Вы там с шумом и криками третий день что-то сочиняете. Я не могу запретить, если будет польза – пишите... Но вы уверены, что поможет? Не лучше ли найти хорошего адвоката и объяснить ему все на пальцах? – Он снова перевел взгляд на Анну Константиновну. – Впрочем, вы это сумели бы сделать лучше, я забыл, что Ваня не физик...
Муравьева спросила:
– А какую позицию занимает Кунцев? Ведь Алексей Александрович ныне его сотрудник, и от его позиции...
Марьясов странно улыбнулся:
– Иван Иосифович в больнице третий день... Так сказать, на профилактике. – И снова неприязненно покосился на Гуртового. – Нужен молодой адвокат. Цепкий, умный. Деньги мы найдем. Но его должны нанять вы! Молодежь! Ведь он ваш руководитель, черт возьми! Поняли?
Иван поднялся и одернул пиджачок. Он то бледнел, то краснел.
– Я пойду... Мы... мы сделаем все возможное.
Когда молодой ученый ушел, Марьясов процедил:
– Когда так говорят, ничего не делают. Анна Константиновна, ищите юриста. Мне нельзя. Говорю честно. – И он шлепнул ладонью по медной шее, которая, как и лицо, была вся в морщинах, как у моржа.
Анна Константиновна прекрасно понимала: у директора сложнейшее положение. Многие знали: Марьясов в защиту Алексея Александровича письмо академиков не подписал, но на запрос ФСБ еще месяц назад отправил заключение, что в действиях бывшего сотрудника Института физики никакого криминала нет. Но почему же органы ФСБ так круто завернули гайки в деле Левушкина-Александрова? Что-то новое выяснилось? Или из упрямства? И что это за два академических института, которые дали убийственные заключения?
17
Алексей Александрович лежал с закрытыми глазами. Он был истерзан сомнениями и страхами, от которых никуда не денешься... Шутки шутками, а могут и упечь лет на двадцать. Его не допрашивали уже неделю. Правда, две ночи опять катали в автозаке, измучив до предела.
От жены принесли передачу: сигареты россыпью (здесь только так!), красные яблоки апорт и сухари в прозрачном пакете. В записке, которая была приложена (не изъяли!), Бронислава писала: "Мы с мамой не верим в наветы, мы надеемся: скоро справедливость восторжествует, среди работников ФСБ есть честные люди". Наверное, последние слова и спасли записку.
Молодые люди в камере относились к Алексею Александровичу хорошо. Он раздал им яблоки, они угостили его коньяком (и где взяли?!). Все они ожидали скорого суда, но, кажется, не особенно тряслись. У коммерсантов и адвокаты умные, да и статьи УК, по которым их зацепили, зыбкие. Единственное, что огорчило всех: вдруг перестал показывать телевизор. Шла сплошная рябь. Неужто из-за шума, который подняли журналисты вокруг дела о "китайском шпионе", теперь всем страдать? Один из соседей по нарам (на его босых ногах синей тушью выколоты цепи, а спит он, привычно положив руки поверх одеяла) прозрачно попенял Алексею Александровичу:
– Без тебя было веселей.
На что, правда, внимательно глянув на него, некий амбал с золотой цепью на шее, которую он, выходя на прогулку, забирал в рот, буркнул:
– Тебе скучно, лапоть?
– Нет, ничего! – сразу замельтешил исколотый. – Там бабы иногда голые ходят.
– Я тебе картинку подарю. "Неизвестную" Крамского видел? Так вот, она, только голая, сидит в тарантасе. Парни на компьютере сделали.
Что же касается новостей, то они все равно доходили – через адвокатов, от конвоиров, из газет, которые тайком все-таки попадали в камеру. Здесь мигом все узнали и про обращение американцев, и о мнении "механиков" из тайги, и о том, что студенты университета – около семисот человек пикетируют подъезды и выезды из Академгородка с требованием, чтобы местные ученые высказали свое мнение.
Наконец, Алексею Александровичу сделали царский подарок – вручили целое полено свернутых туго городских и областных газет. На первых полосах поверху шли жирные заголовки:
"СВОБОДУ РУССКОМУ УЧЕНОМУ!"
"ШПИОНЫ"XXI ВЕКА".
"ПРЕЗИДЕНТ РОССИИ И КИТАЙСКИЙ ВОЖДЬ ПОДПИСЫВАЮТ ДОГОВОР О СОВМЕСТНЫХ РАБОТАХ В КОСМОСЕ, А МЕСТНЫЕ ГОРЕ-ЧЕКИСТЫ ХОТЯТ БЫТЬ ПРАВОВЕРНЕЕ ПАПЫ!"
Все-таки впечатляет. Лет десять назад и помыслить о таких публикациях было нельзя.
– Держи хвост пистолетом! – сказал амбал с золотой цепью. – Когда такая слава, прибить не посмеют.
– Какая слава... – скривился Алексей Александрович.
– А как же не слава? Послушай. – Амбал кивнул в сторону темного окна.
И надо же, откуда-то издали, с улиц донесся звериный рев:
– Свято-ого запря-ятали в гро-об!.. Вы, свободы, гения и славы палачи!.. Александрыч, держись!
Господи, Кукушкин! Зря он, еще арестуют.
– Проведи-ите меня-я. Проведи-ите меня к нему... Я хочу ви-идеть этого человека...
– Есенина читает, – растерянно пробормотал профессор.
– Знаем! – коротко отозвался "с цепями на ногах", в украинской расшитой рубашке. Глянув на дверь, громко запел:
– Счастлив я, что цаловал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве
И звер-рье, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове...
Алексей Александрович прежде не особенно любил стихи Есенина, они ему казались сусальными, слишком раскрашенными. Но строчки: "Оттого и дороги мне люди, что живут со мною на земле..." – здесь, в тюрьме, раскрылись вдруг иначе. А ведь, в самом деле, там, куда мы уйдем, не цветут чащи, "не звенит лебяжьей шеей рожь". Вот и дороги все, кто рядом с тобой еще жив.
Все те, с кем он сидит в камере, в кого круглые сутки уставлен невидимый чужой глаз, для кого из железной двери три раза в сутки с лязгом отпадает столик, как скатерть-самобранка, и кому из коридора подают хлеб, кашу, в огромном чайнике кипяток, хотя у соседа с золотой цепью имеется свой кипятильник, – каким-то образом разрешили... Но дороги не только те, кто с тобой рядом в СИЗО.
"Почему же я так мало обнимал сына, не говорил с ним о вещах более серьезных, чем мотороллер или кожаная куртка? О вечности, о хаосе, о живом веществе? О любви, да, почему нет? О девушках, о поэзии, рыцарском кодексе чести, о жертвенности? И почему так мало общался с матушкой? И даже с Брониславой... Ведь и ее, культурно неотесанную, но сильную, страстную, можно хоть как-то было образовать, чтобы она не вызывала недоумение у окружающих... Дело даже не в том, что она, как говорится, бросает некую тень на меня... Случаются же минуты раскаяния у нее после очередного идиотского поступка, значит, идет внутри ее души борьба. И даже если ты любишь Савраскину, что же, у тебя настолько узка душа, что не можешь по-человечески вести себя с Брониславой? Постель – это еще не близость... Особенно пьяная постель... Скотный двор... Когда ты в последний раз с ней на концерт симфонического оркестра ходил? А у нее, между прочим, неплохой слух. Прокрутив упрямо раза три дома Патетическую симфонию Чайковского, готовясь к походу в филармонию, она после концерта вполне точно отметила, что скрипки во вступлении сфальшивили...
А ученики твои? Ваня Гуртовой, который восхитил тебя еще во времена своей учебы в университете, – молчун, предельно скромный мальчик. А вот спросишь – поднимется, одернет пиджачок (или что-то вроде френча он тогда носил) и негромко объяснит наилучшее решение задачи... А Женя Коровин, бородатый выпивоха, холостяк, пропахший плесенью, как старый гриб?.. Молчит-молчит, пыхтит-пыхтит и вдруг такую потрясающую мысль выскажет... А Живило Артем мастер на все руки. Мгновенно соображает, красив, не без самоуверенности, конечно... Давно ли ты с ним говорил? А ведь когда он был твоим аспирантом, как вы грандиозно фантазировали о вариантах зарождения жизни в космосе...
А Генрих Вебер, нынешний аспирант? Хоть и железных немецких кровей, но как долго он не мог объясниться с Таней Камаевой. Ты их свел на пикнике, который организовал Артем на берегу Маны. Заметил, как Генрих смотрит на Таню, соединил их руки возле костра и попросил, глядя в огонь, сказать мысленно: "Мы навсегда вместе". И он тебе навек благодарен. Может быть, только того не подозревает, почему столь настойчиво ты принял участие в их судьбе. Да потому, что помнил о своей беде студенческих времен...
А девочка с пятого курса, похожая на Галю Савраскину?.. Когда ты рассказываешь особенно интересный материал (например, об опытах японцев с перепелами в космосе: родившийся в невесомости перепеленок не может научиться летать! А мама там летает!), то неотрывно смотришь на нее, и она смотрит с восхищением на тебя... Ты хоть спросил как-нибудь, как она живет, в каких условиях, какие у нее мечты?
А Кукушкин, громогласный Илья? У него бледная, худенькая жена, детей нет... Она, кажется, работает в библиотеке, а для него Институт биофизики, лаборатория Левушкина-Александрова – единственный свет в окошке. Когда ты с ним о ЕГО жизни говорил?
Что за небожитель, в тридцать семь лет с пепельным лицом одевшийся в тогу? Если у тебя уже перестали рождаться новые яркие идеи, если перегорел, так молодым помогай придумывать! Расти сына! Боже мой, теперь я понимаю, почему меня всегда трогала прощальная ария художника в опере "Тоска", когда он поет что-то вроде "и никогда я так не жаждал жизни..." Стоило попасть в тюрьму – и ты тоже вдруг оценил красоту и жар жизни. Господи, выйти бы отсюда!"
– Алексей Александрович! А, Александрович?
– Да-да?
– Рассказал бы что-нибудь. Вот в Китае был, как они? – это спрашивает певец с цепями на ногах. – Лучше нас живут?
– Поднимаются, – ответил Алексей Александрович. – Как дрожжи на сахаромицетах...
Скорее всего собеседник не знает, что такое сахаромицеты, но мысль понял.
– И ведь маленькие такие, а смотри ты! – И вдруг мужичок заржал. – А знаешь, как по-китайски Дон Жуан?
– Нет, – ответил ученый. – Разве не Дон Жуан?
– Бляо Дун! – выпалил тот.
Алексей Александрович изобразил улыбку, чтобы не обижать человека. Он это слышал раз сто.
– Но, между прочим, – начал он всерьез рассказывать, обхватив кулаком нос, – многие имена великих людей на иных языках, в иных культурах звучат иначе. Например, помните, был Авиценна?
– Конечно, – ответили два-три голоса. – Врач.
– На самом деле его звали Абу али Сина. Так же и Конфуций, если точно воспроизвести... – Он рассказывал им очевидные вещи, но, видимо, достаточно интересные для них, и только сейчас обратил внимание: за спинами молодых людей поодаль, под окном, сидит, поджав по-турецки ноги, скуластый мужчина лет тридцати – то ли татарин, то ли бурят. И, слушая профессора, время от времени хмуро кивает. Наверное, в рассказах Алексея Александровича для него ничего нового нет.
