Текст книги "Полураспад"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– По цифрам это приблизительно так. Биомасса всех живых существ на Земле два на десять в двенадцатой тонн... по сухому весу...

– Это сколько же?! – начал тут же считать мужичок в черной рубашке. Десять в третьей – тысяча, в шестой – миллион, в девятой – миллиард, в двенадцатой...

– Квадриллион! Из всей солнечной энергии на Земле расходуется на фотосинтез меньше десятой доли процента. И вот эта доля нас кормит. Если бы исчезли травы, злаки, мы бы вымерли. Ну, сами понимаете, цепочка: трава корова – молоко... и так далее. Но если бы не было озонового слоя, солнце бы все наши растения вмиг убило.

– Твою мать! – поразился широкоплечий. – Это большую бомбу – и привет.

– Ну, одна не уничтожит слой, но если много... Когда запускаем ракеты, выжигаем новые. Сегодня озоновый слой вроде решета...

Заговорили о доме, про варенья и соленья. Алексей Александрович рассказал, что возле дорог, по которым ездит много машин, грибы срезать нельзя – в них свинец... В квартирах, особенно из бетона, если не проветривать, собирается газ радон... Его слушали с необычайным вниманием.

– А вот когда технический спирт с марганцовкой... не отравишься? спросил арестант с хилой бородкой.

– Лучше запивать молоком! – засмеялся Алексей Александрович. И, поскольку возникло состояние некоторой доверительности, осторожно спросил: – А вас-то сюда за что?

Широкоплечий и мужичок в черном переглянулись. Мужичок ответил:

– Машину зерна свистнули... Свадьба у его дочери, а денег нет... – И кивнул на арестанта с жидкой бородкой. – А кузов у этого пидора худой. Милиция по воронам нашла...

Вечером Алексея Александровича неожиданно вызвали на прогулку.

Обычно его выводили в одиночестве, в сопровождении двух конвоиров, но в этот раз повели часом позже, около восьми, когда по коридору уже шаркали ноги заключенных с верхних этажей. И в темном закутке, именуемом на языке СИЗО Чечней, когда один конвоир ушел вперед, а второй отстал, на Алексея Александровича вдруг набросились несколько мужчин, повалили, яростно сопя, и начали бить тяжелыми коваными ботинками.

Его старались колотить по голове. Но, понимая, что это для него смерть, он обхватил ее руками, и удары больше попали в грудь и живот. Как потом выяснилось, печень была порвана и сломано два ребра...

Раздались крики, звонки... Алексея Александровича в бессознательном состоянии вернули в камеру.

Среди ночи его навестили врач и капитан Шедченко. Алексей Александрович ничего не мог объяснить. Только хрипел и плевался – кровь шла из разбитого рта...

– Мы приносим извинения за недосмотр. Виновные будут наказаны, пробормотала, не глядя в глаза, Татьяна Николаевна.

А врач с виноватым видом смотрел в сторону.

– Его бы в больницу, – буркнул он.

– Да что, я решаю, что ли?! – вспылила, не выдержала наконец Татьяна Николаевна. И, помолчав, добавила: – Может быть, выпустим под поручительство...

26

Весть о том, что профессор Левушкин-Александров жестоко избит в тюрьме уголовниками якобы по недосмотру надзирателей, которые уже наказаны, а ученому принесены извинения от администрации тюрьмы, потрясла город. И даже губернатор Буйков, у которого до сих пор – после купленных выборов подмоченная репутация, и он мог бы поостеречься критиковать ФСБ, высказался в прямом эфире:

– С этим пора разобраться.

Алексея Александровича заковали в гипс, он лежал, как средневековый рыцарь в латах. Ребра начали срастаться. Корка, покрывшая рассеченную губу, на днях отлипла, пустив еще немного алой чистой крови. Печень, кажется, была жива. Даже если ее немного порвали кованые ботинки (конечно, принадлежащие никаким не уркам), она обладает способностью регенерировать.

Но Алексей Александрович лежал не в больнице – его опять вернули в ту самую бетонную дыру, одиночную камеру, в которой никакого ремонта, конечно, не проводилось, хотя и мазнули масляной краской по левой стене над койкой, где проступало слово "СУКИ".

И никто больше его не навещал. Даже Бронислава, а она наверняка просилась. И это при том, что следствие закончено! Ха-ха! Он хотел было снова начать голодовку, но пришел к выводу, что это глупо.

Алексей Александрович исхудал так, что когда наконец к нему впустили молодую красивую женщину, сказав, что это его новый адвокат, он по ее глазам понял: выглядит ужасно.

– Меня зовут Елена Викторовна, – пропела она. – Наши дела немного выправляются.

– Что, майора Сокола в соседнюю камеру посадили? – Алексей Александрович медленно сел на постели.

– Не надо так говорить, – тихо попросила адвокат. – Это не по-христиански. Не пожелай другому того, чего не желаешь себе. – Голос у нее был ласковый, лицо круглое, как яблочко, глаза чуть навыкате, словно глупые, но, как убедится вскоре Алексей Александрович, это не так. Смиренное и доброе выражение лица, наверное, и помогает Елене Викторовне в ее профессии.

Она принесла ему от жены новую электробритву (прежнюю он забыл в большой камере, и ему ее не вернули). Оказывается, адвокат несла еще и удлинитель с переходником (у этой бритвы контакты узкие и плоские), однако тюремные службы провод отобрали.

– Куда же он будет втыкать вилку бритвы? – спросила Елена Викторовна.

– А ему самому воткнут, – схохмил амбал на втором пороге (где отбирают удостоверения личности), но Елена Викторовна заметила, что офицер, сопровождавший ее, показал охраннику кулак. Да, при этих политических не стоит так шутить...

Удлинитель принесли, когда она уже собиралась уходить. Надзиратель отдал, постоял, глядя на красивую девицу, и вышел.

– Уже не боятся, что повешусь? – спросил Алексей Александрович. – Или думают: в гипсе я тяжелый, оборву шнур?

Елена Викторовна рассмеялась.

– Мне нравится, что вас не покидает чувство юмора. Так и держитесь! Скоро все кончится.

Так приятно было слышать смех женщины здесь, в СИЗО. Чтобы продлить это очарование, Алексей Александрович начал рассказывать слышанный где-то анекдот:

– Едет новый русский в "мерседесе", вдруг в него на перекрестке врезается сзади "жигуленок..." – И неожиданно забыл продолжение. – Елки, как же дальше?.. – Схватил в кулак нос.

Глядя на него, адвокат тихо смеялась.

– Ну, ладно, – буркнул профессор. – А где же дело? Мне до сих пор так и не дали почитать. Шекспира не рвусь так почитать, как мои тома! И сколько их?

– Все наши. Главное сейчас – вас вызволить отсюда. В поручители записались аж семь человек. Перечислить? Марьясов, Кунцев, Марданов, заместитель губернатора Касаткин, директор алюминиевого Назаров... – Она подмигнула, слегка покраснев. – Это денежный человек, надежный. Так что ждем новостей...

Алексей Александрович ударил себя по гипсовой груди:

– Но кто, кто дал заключение, что я шпион? Ну, с университетом понятно, Марьясов объяснил яснее ясного... Кто еще?

– Не знаю. Скоро узнаем. – И женщина исчезла, оставив надежду и слабый запах хороших духов.

Что-то в мире напряглось, должно вот-вот сдвинуться. Что нужно сделать, чтобы помочь этому огромному, выстраданному движению, – крикнуть на весь мир? Свистнуть по-мальчишески? Или просто сказать очень тихо: люблю?.. Но он уже мысленно сказал всем-всем "люблю". Он теперь будет жить иначе.

27

И этот день пришел. И не был он отмечен ни фанфарами, ни даже объятиями друзей – просто его пригласили в следственный кабинет в новом корпусе СИЗО, где возле стола стояли, потупясь, капитан Шедченко с фиолетово намазанными губками и бледный лейтенант Кутяев, а на столе возлежали шесть толстых папок, завязанных на белые тесемки. И Алексей Александрович понял: вот его дело.

– Могу ознакомиться?

– Да, – сказала Татьяна Николаевна.

– А мой адвокат? Немедленно его сюда!

Как ни странно, его послушались, даже не упрекнули за тон. Кутяев снял трубку, что-то буркнул. И минут через десять в кабинет влетела Елена Викторовна.

Алексей Александрович быстро листал пришитые страницы с протоколами допросов, с перечнем изъятых предметов, весь этот бред, выискивая единственное и главное – заключения академических институтов, подтвердивших, что он, помогая китайцам соорудить пресловутый стенд, тем самым предал государственные тайны Родины.

– Ага! Вот!

Так и есть. Госуниверситет, подпись Н.Н. Орлова. И... и Институт металла! Почему?! Какое отношение имеет этот институт к электризации спутников? Что они в этом понимают? Ну есть там физики, и неплохие, но у них другая специализация...

Елена Викторовна тронула Алексея Александровича за локоть (она листала другой том) и показала пальчиком с перламутровым ноготком на фразу в заключении: "Таким образом, есть все основания считать, что действия профессора Левушкина-Александрова в Китае нанесли огромный, невосполнимый ущерб безопасности России..."

– А теперь вот тут. – И, открыв первый том, показала строки обвинения: "Таким образом, есть все основания считать, что действия профессора Левушкина-Александрова в Китае нанесли огромный, невосполнимый ущерб безопасности России..."

Ха-ха-ха! Одними и теми же словами! Это что же, в Институте металла, не особенно думая, писали под диктовку майора Сокола?

– Но почему? Что я им сделал? – бормотал Алексей Александрович. – Я им даже как-то помог – дал микробов почистить отвалы... Не плюй в колодец вылетит, не поймаешь...

Елена Викторовна засмеялась (чего она смеется? Что тут смешного?) и, совершенно не обращая внимания на присутствующих сотрудников ФСБ, объяснила:

– В Институте металла, как я знаю, два года назад была кража золота и платины. Сами понимаете, очень серьезное дело. Я думаю, на них поднажали... Ведь так? – весело спросила она у следователей.

Те с угрюмыми лицами молчали. Уже никаких угроз.

В камере она ему поведала, что об этой краже в Институте металла ей напомнил что-то заподозривший Артем Живило. Хоть и писали в газетах, но забылось. Черноглазый живчик специально съездил туда и, пользуясь своим обаянием, многое выпытал у девчонок из элетрохимической лаборатории. Да, к ним приезжали из ФСБ, да, три-четыре месяца назад...

И грянул поистине счастливый день.

– Левушкин-Александров! – крикнул надзиратель. – На выход!

В каком смысле? В каком? Алексея Александровича быстро провели по коридорам СИЗО во двор, где его ожидал под синим ярким небом не мрачный автозак, а серая "Волга".

– Садитесь, пожалуйста.

И гражданина Левушкина-Александрова повезли – в который раз – к центру города. Интересно куда? В больницу? Рядом в машине сидит то ли конвоир, то ли просто сопровождающий – без оружия.

Нет, его ожидают следователи ФСБ. Вот он снова на третьем этаже, в памятном кабинете. Алексей Александрович уже догадывается, что в его судьбе должны произойти изменения. Отпустят до суда домой? Возьмут на всякий случай подписку о невыезде?

Переступив порог, он увидел опять-таки знакомых ему следователей капитана Шедченко и лейтенанта Кутяева. Татьяна Николаевна предстала сегодня в зеленом шелковом платье, с шарфиком на шее, а юноша в свитерке и черных джинсах. И они смотрят на вошедшего какими-то иными глазами.

В стороне – адвокат Елена Викторовна с цветами в руках.

– А где же Андрей Иванович? – с екнувшим от счастья сердцем спросил Алексей Александрович. И, сунув нос в кулак, невнятно произнес: – Без него отказываюсь говорить... ей-богу...

– А вам и не придется говорить, – ответила Шедченко. – Алексей Александрович! Мне поручено сообщить вам, что уголовное дело в отношении вас прекращено за отсутствием состава преступления.

– Что?! – Профессор хрипло засмеялся. – Простите... а не можете повторить, что вы сказали?

– Могу, Алексей Александрович.

– Нет, не здесь... – Голос у Левушкина-Александрова сорвался. – А перед людьми... Моего сына избили, как сына шпиона... жена... друзья... – И самым постыдным образом он вдруг закрыл лицо локтем и расплакался.

В кабинете наступила тишина. Видимо, эти офицеры много видели подобных слез и потому стояли молча. Да и что тут скажешь?

– Извините... – И вдруг у Алексея Александровича от черного гнева застучало в голове, он, вскинув глаза, с ненавистью выкрикнул: – Ну так отпустите меня! – Скрюченными пальцами разодрал грязную рубашку и принялся расцарапывать гипсовый кожух. – Снимите! А я найду ваших сотрудников, которые били меня... Я запомнил их дыхание... я биофизик... я по всем вашим кабинетам... я их смердящее дыхание... – И Алексей Александрович потерял бы сознание, если бы не Елена Викторовна, – она уже была рядом, она подхватила его под руку...

28

Левушкина-Александрова перевезли во 2-ю Областную клиническую больницу.

Через три дня гипс сняли, и Бронислава на "BMW" Кунцева привезла его домой.

В дороге она выла, как волчица, обнимая его, целуя то в щеку, то в ухо:

– Мы верили... верили...

Когда вошли в квартиру, Митька прыгнул, как длинный кот, и повис на шее – отец даже вскрикнул. И тут же сказал:

– Все хорошо, нормально... Виси...

Огромными шагами пересек гостиную, зашел в спальню матери. Та сидела, совершенно уже слепая, в кресле и ждала. Обожгла его слезами. И все шептала беззубым ртом (не успела вставить зубы):

– Хорошая... хорошая...

– Что, мама?

– Она хорошая...

Просит не ссориться. Чтобы в доме был мир. Однако об этом потом. На сердце ссадина. Невозможно забыть телеграмму Галины из США: "Нужен ли мой приезд?" Конечно, она имела в виду: не помешает ли ее приезд, учитывая, что дело ведет ФСБ? Но все равно в этой телеграмме было что-то холодное... Если бы она оказалась в подобной ситуации, Алексей не стал бы спрашивать, сразу полетел...

Нужно сказать, что и Бронислава, несмотря на то, что муж после четырехмесячной разлуки оказался рядом, не беспокоила его чрезмерными расспросами и нежностями, хотя было видно, как она, с ее-то огненным характером, исстрадалась: носик заострился, щеки белесые, ногти на руках обломаны... Некогда было собой заняться...

А Митька... Митька шастает теперь по квартире и на улицу собрался пойти, зажав под мышкой свернутую толстую пачку газет, где большими красными и черными буквами заголовки: "НАШ ЛУЧШИЙ ФИЗИК НА СВОБОДЕ!", "ЛЕВУШКИН-АЛЕКСАНДРОВ СВОБОДЕН!", "ЕСЛИ У ВАС ЧЕШЕТСЯ, ПОЧЕШИТЕ В ДРУГОМ МЕСТЕ!"

– Кстати, стоп. – Отец вытянул у сына одну из газет с остро торчащим уголком. Что-то там про сталинских соколов. А, вот: "Майор Сокол уволен из ФСБ по собственному желанию". Ишь ты, по собственному... Да и то хорошо. Чистите, чистите свои ряды, господа-товарищи-чекисты!

– Пап, а почему, пока Одиссей странствовал, к Пенелопе лезли женихи всякие да еще и пили-гуляли в ее доме? Если бы к моей маме полезли, я бы их...

Алексей Александрович потрепал сына по голове. Надо будет с ним подробно поговорить о жизни. Подготовить десяток лекций. О богах. О талантливых грешных людях. О поиске истины. О случайностях в жизни. О предопределенности...

Подошла жена:

– Леша, ты пойдешь на пресс-конференцию?

– Какую еще "конференсию"?

Бронислава хмыкнула. Она не стала говорить, что это мероприятие она и организовала, но сказала, что директор Кунцев вызвался быть ведущим.

– Зачем это? – простонал Алексей Александрович. – Всем же все уже понятно!

Однако пошел. Направился, как обычно, пешком через пригородный осенний березняк, который пожелтел, но еще не весь осыпался и стоял на своей листве, как на зеркале. Черноспинные поползни вились по серебряным стволам, малые синицы перепрыгивали с ветки на ветку, знакомая, рыжая, чуть седоватая к зиме белка шелушила шишку. Алексей Александрович пожалел, что не взял с собой горстку пшена. Прости! Постоял, глядя в раскосые глаза белки, свистнул – и она ответила ему невнятно через губу, как девка на базаре, плюющаяся шелухой семечек: мол, иди пока своей дорогой!..

Алексей Александрович засмеялся... Сердце словно оттаивало... Подумал: надо бы все же приобрести, как делают все люди, участок земли и хорошие деревья посадить: смородину, вишню войлочную и российскую, яблоню, иргу... Что еще?.. Многолетние цветы... рябину, обязательно рябину, вон ведь какая у тропы стоит – словно бесшумный красный взрыв, вся в гроздьях спелой ягоды... Погладил ее шершавый ствол, тронул белую, мягкую под ногтем бересту березы и заторопился: его, наверное, ждут?

В актовом зале Института биофизики собралось человек двести разного народу – и журналисты, и ученые. Круглолицая смешливая Елена Викторовна, с букетом желтых роз, подаренным ей, как выяснилось, Белендеевым (ах, сам Алексей Александрович не догадался купить!), рассказывала, как рассыпалось дело по обвинению в шпионаже. Что огромное воздействие оказали именно средства массовой информации. Что, видимо, к процессу подключились надзирающие инстанции. И что майор Сокол уволен.

– Моей тут заслуги нет. Со мной они уже говорили по-человечески. А прежнего адвоката просто не пускали.

– Женька трус! – воскликнул один из газетчиков. – Он обирает старух, обещая поднять им пенсии... Скоро будет фельетон.

Алексей Александрович словно не слышал ничего этого. Он сидел за столом, кусая губы, бледный, и молчал. Потом встал и поднял руку. Все мигом затихли. О чем-то важном скажет?

– Коллеги, – произнес Алексей Александрович, – все это уже не имеет никакого значения. А вот мы потеряли Илью Ивановича Кукушкина. Это был хороший человек, который... кричал, когда мы не умели... Прошу почтить его память.

В зале поднялись, недоуменно переглядываясь. Ничего, потом порасспрашивают, поймут.

– Спасибо.

На этом практически можно было ставить точку. Но молодые папарацци с телекамерами загородили выход, они ждали от ученого ответов на три (всего три!) вопроса.

Левушкин-Александров долго разглядывал их, и вдруг печальная усмешка сломала его сухие губы:

– А можно для начала сам спрошу кое о чем?

– Конечно, – кивнули длинноволосые и очкастые.

– А почему вы так уверены были, господа, что я не продал интересы России? Сами же пишете, наука голодна, брошена... Что вы про меня знаете? Мне, например, однажды в камере приснилось, что продал...

– Да ну! – возразила симпатичная, в кудрях, с прыгающим взглядом черных глаз (она сидела рядом с Артемом Живило) журналистка из пошлой, но популярной газеты "Бирюльки". – Моя мама знает вашу маму. Вы не из такой семьи, чтобы продавать.

Как просто. А почему бы нет?

– А теперь наши вопросы. Скажите, вы верили, что выйдете?

– Сначала – да. Потом... Я рад, что у нас и в грозных структурах есть разумные люди.

– Ха-ха-ха! – Журналисты развеселились.

– Скажите, а почему, правда, вы бросили физику, стали заниматься биофизикой, почти биологией?

– Понимаете... – Алексей Александрович сунул руки под стол и, сцепив, затрещал пальцами. – Я занимался плазмой, так сказать, огнем... и понял надо возвращаться к живому, оно под угрозой, дорогие мои...

– Говорят, вы наделяете людей обидными кличками, которые уместны по отношению к животным?

– А вы считаете, мы далеко ушли от животных? Дорогие мои, теплые и живые, мы произошли от общего живого тела и вернемся к ним, но на более высоком уровне... То есть я проповедую любовь, да, да, можете смеяться, почти как священник. И нам воздастся. – И он рассказал впервые на людях, какие видит параллели в языке людей, животных и даже птиц. Например, нежное слипание губ или языка с гортанью рождает у всех звук "м", "мнь", "мня", отсюда "мама", "миа"... А вот страх открывает горло, отсюда "о"... – Но, разумеется, я не затронул главного – это все скачет на мелодии, на волшебном коне музыки речи. Так что не подумайте, что я говорю лишь о неких структурах, которые можно записать словами.

Он кивнул и поднялся.

– Третий, третий вопрос! Положение в науке!

– Ну, это и без меня вам понятно. Вы же умные, вы патриоты. К сожалению, поддерживаются не фундаментальные науки, а прикладные. Наука сегодня – как министерство по чрезвычайным ситуациям. Взорвался военный завод – ищем гениальное решение, как обезопасить страну от выбросов... Надо бы министра МЧС назначить главным академиком... Склепал удобную лопату вот тебе премия... Здесь трагедия наша. Лучшие открытия в стране сделаны в тридцатые годы, когда отношение к науке было уважительным даже у ЧК. Может быть, вернется это время?

Зал охнул и засмеялся, решив, что Алексей Александрович опасно пошутил. Он и правда пошутил. Но уже играл с огнем – пусть ОНИ ТАМ задумаются. Если Россия оскудеет изобретениями, оборонная мощь очень скоро рухнет, и о нас начнут просто вытирать ноги...

– Говорят, вы собрались уезжать? – Это крикнули уже вслед.

Алексей Александрович не сразу расслышал – он подозвал в коридоре Артема Живило и обнял его.

– О чем они?.. Может быть. – И уточнил: – Конечно.

Журналисты побежали в свои редакции с сенсационной новостью: знаменитый сибирский ученый покидает Россию!

29

По случаю очередного своего отъезда на новую родину Белендеев заказал столы в ресторане "Полураспад" и пригласил весь цвет Академгородка, в том числе Кунцева и Марьясова с женами, Муравьеву и Марданова. Муравьева сидела, пасмурно глядя вокруг.

А молодежь веселилась. Кучерявый Курляндский из ВЦ бегал по залу, слепя вспышкой, всех на память фотографируя. И в самом деле, у многих были торжественные лица.

Через стол от Алексея Александровича хохотала, кокетничая, крутя фужер в руке, Шурка в крепдешиновом старомодном платье с оборками, но с вырезом размером с хорошую лопату. Рядом с ней устроились два парня, Нехаев и кандидат наук, старый холостяк Женя Коровин. Она загадочно улыбалась то бородачу, то Нехаеву, который в последнее время, как сказала Бронислава, всерьез ухаживает за Шурой и даже заменил ей дверь...

Вчера перед сном подошел Митька, шлепая босыми ногами по полу (принципиально не надевает дома тапки, хочет, по методу Иванова, быть ближе к земле):

– Пап, можно тет-а-тет поговорить?

– Тет-а-тет? Давай. – Алексей Александрович прошел в его комнату, сел на стул. Как бы новыми глазами огляделся, увидел на стене плакат с белой смеющейся лайкой (кажется, тут прежде висел тигр? Мальчик тоскует по Тарзану?), на столике – тяжелый альбом для марок... Приподнял обложку белые яхты, золотистые корабли... Уж не собирается ли сам, как Одиссей, отправиться в странствия?

Митя опустился, как любят подростки, на пол. Было видно, что волнуется (на одной щеке бледное пятно, на другой – красное) и хочет спросить о чем-то важном. Неужто снова про обвинение в шпионаже?

– Пап, ты гений? Только честно.

– Нет.

– Почему?

– Потому что несамостоятельный. Но я... способный. А ты? Ты уверен в себе?

Митя не знал, видимо, как ответить. Лгать не хотелось. Однако и признаваться в слабостях... Он поджал ноги и устроился, как йог.

– Ты должен верить в себя.

– Почему?

– Потому что мутация. Мутация для спасения нашего этноса. Видишь ли, элиту революция уничтожила, в ледяные болота загнала, мы – внуки и дети слабых. Нет, среди них тоже были яркие, но они, как трава из-под бетонной плиты, выглядывали... О, если б свобода!.. Так вот – нам она досталась, когда мы уже сформировались, а вы ею дышите с рождения. Будь уверенней! Это твое время! Твоя земля! И ты обязан стать... очень талантливым. Иначе здесь будут царствовать китайцы, корейцы, индусы... не важно кто.

Сын долго молчал, потом кивнул.

– Об этом я могу говорить своей... своей подруге?

– Конечно. Если любишь ее.

– Я ее давно люблю! – с вызовом ответил подросток. И правый кулак сжал, как это делал иногда отец.

Алексей Александрович притянул сына к себе. Только как же совместить со всем этим собственное желание уехать прочь из этой страны? А никак! Можно работать во славу Отчизны и за ее рубежами!

– Ты о чем думаешь? – шепнула Муравьева. – Отпусти нос. Где твоя мадам?

Он, разумеется, пригласил Брониславу на банкет, причем она запрыгала, как дитя, словно боялась, что не пригласит. "Конечно, прибегу. Сразу после работы". Но что-то не видать жены. Стесняется, наверно. Знает, как многие еще недавно судили о ней: халда... не чета...

Однако во многом ли она виновата? Когда юный Алексей пришел к ней в общежитие, там вместе с Броней веселились тертые девки-пятикурсницы. Бронька, может быть, подыгрывала им, изображая роковую женщину... Зло ведь идет по цепочке. Но теперь-то она другая?..

– Айн момент! Уно моменто! – веселясь, бормотал Белендеев, шатаясь меж столами.

Сегодня он был чрезвычайно наряден: перстни и запонки сверкали на нем, как елочные игрушки, курчавые волосы прилизаны, насколько сие возможно, он улыбается направо-налево. Грянул час его торжества – наверняка человек пять-шесть уговорил уехать.

– Их бин хойте орднер, – добавил он подзабытую школьную фразу на немецком и даже подпрыгнул. – Руиг! – Приглашенная толпа наконец затихла. Друзья мои, – начал Белендеев ласковым, женственным голосом, сияя огромными очками и улыбаясь всем и вся, – современные идеи глобализма привели к тому, что нынче практически нет границ. Мы живем на одной земле, стоим, как в сказке Ежова, на одном ките... Или киту, как правильно? Только одни ближе к глазу, вторые – к плавнику...

– Вы, конечно, плавник! – насмешливо бросил Марданов.

– Может быть! – не обиделся Мишка-Солнце. – А вот Россия – глаз и сердце мира, наши – ваши – наши же! – ученые видят дальше всех, хотя икоркой кормят других... – Он запнулся. Он, конечно, этот экспромт с китом приготовил еще днем, но что-то вдруг разладилось в красивой речи. – Э, да что там! Кто знает меня, тот знает! Анна Константиновна, например. Из молодых да гениальных – Алексей Александрович... Да и вы, Вадим Владимирович, что нам делить?.. Я вас уважаю....

– Я тоже, проклятье, – пробурчал польщенный Марданов, наливая себе водки. – Давайте за Россию нашу многострадальную и выпьем.

Алексей Александрович не пил вина давно. И от одного бокала шампанского опьянел, как в юные годы. И вдруг услышал сам себя: оказывается, что-то говорит окружившим его милым людям – Кунцеву и Нехаеву, Муравьевой и Белендееву. Здесь же рядом стояла, кивая и почему-то конфузясь, с яблоком в руке его адвокат Елена Викторовна. Ага, ее Белендеев фамильярно обнял.

– Я не ценил вас, мои друзья, – бормотал Алексей Александрович. – То есть ценил, но...

– Мало! – не преминул сострить Мишка-Солнце.

– Нет... то есть да... но был слишком закрыт...

– Как СССР, – снова встрял счастливый Мишка-Солнце.

– Однако нам нельзя, как на Западе, мы сами по себе, во всяком случае – наше поколение... Понимаете, с одной стороны, мы вечный коллектив... так рыбки ходят в океане ромбом или кругом. Но с другой – каждый Ваня на печи... и никакими деньгами его философию... тем более с такой бесцеремонностью, как на Западе...

– Ты что-то не то говоришь! – остановил его Белендеев. – Господа! Объявляю танцы! Оркестр! – И на оркестровой площадке появились музыканты замерцал клавишами аккордеон, жидким золотом блеснул саксофон, встал стоймя контрабас, запрыгал чертиком скрипач Сашка. – Наши любимые мелодии!

И погас свет, и грянул рок-н-ролл. Молодежь напряглась, но танцевать этот старый танец не умела. А старикам он был уже не под силу. Но Белендеев заказал его, видимо, чтобы показать свою неувядаемую энергию. Вытянул за руку в центр адвоката Елену Викторовну, и они стали очень даже лихо выкомаривать всякие броски и вращения под нарастающие аплодисменты собравшихся. И вдруг Алексей Александрович понял, что завидует Белендееву, его раскованности, энергии... А ведь Мишка-Солнце старше его раза в два... Надо, надо заняться собой.

– Можно? – Перед ним давно уже стояла Шура Попова. Смутившись, Алексей Александрович вскочил из-за стола и, естественно, коленом задел его край, отчего стоявшая посередине бутылка шампанского подпрыгнула, соскочила на пол и разбилась.

– Ах, вечно я!.. – бормотал Алексей Александрович, поднимая с пола самый крупный зеленый осколок.

– Это к счастью, к счастью... – лепетала, также приседая, Шурочка.

Подбежали Белендеев и официанты.

– Алексей Александрович! Немедленно оставьте! Это не ваших рук дело...

– Как же не моих! – сокрушался профессор Левушкин-Александров. – Я разбил...

– Вот зануда! – смеялся Мишка-Солнце. – Вас дама приглашает!..

– Извините! – Александр Алексеевич, разогнувшись, обнял за тонкую талию Шуру, она опустила скромно глазки, готовая танцевать, но тут музыка кончилась. – Извините, Шура.

И как-то так вышло – не сразу отпустил ее, смутился сам, и смутилась она. Когда же заиграло старинное танго, Алексей Александрович хотел было сам пригласить ее на танец, но Шурочка уже танцевала с Володей Нехаевым, положив ему голову на плечо. Алексей Александрович поискал глазами Елену Викторовну – она сидела в компании с Кунцевым и Марьясовым. Их жен пригласили молодые ученые, и тяжелые матроны, полуоткрыв рты, как рыбы, ходили взад-вперед, косясь на украшения юных женщин.

Алексей Александрович сел и забылся. Его не беспокоили. А когда он вернулся, как из сна, в происходящее, то увидел: неугомонный Белендеев снова вылез к микрофону, на ресторанный подиум. Подав знак музыкантам молчать, достал из кармана пиджака какие-то бумажки и, помахав ими, начал торжественно зачитывать:

– Со мной едут: Левушкин-Александров... – В зале раздалось "ура!" Его лаборант Володя Нехаев... – Он перечислил около десяти человек, в том числе и Артема Живило, и Женю Коровина, и Вебера с Таней, любимых аспирантов Алексея Александровича. – Но это не все! Моим полномочным представителем здесь остается Кунцев Иван Иосифович. Мы сделаем ваш – наш! – институт филиалом преуспевающего университета в Бостоне! На договорах со мной будут работать: Марданов Вадим Владимирович, Муравьева Анна Константиновна, Золотова Елена Сергеевна... – По мере чтения списка в ресторане наступала полная тишина. Белендеев перечислил практически всех, кто сидел.

Получалось, что отныне весь Академгородок будет работать на него. Спрыгнул со сцены и поднял бокал:

– За наши успехи! За наши Нобелевские премии!

– За успехи! – поддержал кое-кто Белендеева. Но многие почему-то неловко переглядывались и молчали. Словно протрезвели.

"А потому что стыдно, – вдруг сказал себе Алексей Александрович, и кожа на его лице словно замерзла. – Нет, милые... Нет!"

– Алексей Александрович хочет сказать! – зашумели вокруг, увидев его поднятую руку.

– Я, собственно, хотел сказать... – Он медленно встал, стараясь больше не задеть стола (вызвав этим смех), тронул свой нос, и аспиранты, ожидая шутки, засмеялись. – Я, пожалуй, не поеду.

– Что?! Что он сказал?! – ахнул издали Белендеев и побежал к нему меж столами. – Ты что, Алеша?!

– Не поеду.

– Да он шутит! – Белендеев схватил его за длинную руку. – Леша! "Алеха жарил на баяне!.." Или ты пьян?! Очнись, милый! Ты будешь там наш мозговой центр... один из номинаторов фонда...

Алексей Александрович, хмурясь, оторвал руку, ничего не ответил и, сунув кулаки в карманы пиджака, опустился на стул. Белендеев тут же подсел рядом: