Текст книги "Полураспад"
Автор книги: Роман Солнцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
– А скажите, Иван Иосифович, кто же все-таки поддержал обвинение? Они что, полные идиоты?
Старик, помедлив, покачал головой. Знает или делает вид, что знает, но, мол, не может сказать?..
– Вы мне верите, Иван Иосифович? По электризации спутников в свое время сотню раз было в открытой печати... Откуда такая жесткость? Даже если Алексей Александрович, человек предельно сдержанный в обыденный жизни, там сорвался и наговорил на себя что угодно... – Анна настойчиво заглянула в темные глазки академика. – Есть же у них какая-то опора?
– Милая Анна, вы знаете, я биолог. Океан – моя стихия. А вы физик, я думал, вы как раз разобрались. Я помню, с ним работали физики из универса... парни из НПО механики...
– С парнями мы беседовали. Они на стороне Алексея. А вот универс... Она пожала плечами. – Обратитесь к ним официально. Вы, как директор, обеспокоены арестом вашего сотрудника. Попросите дать заключение, является ли данная тема по-прежнему закрытой.
Кунцев, подавшись вперед, еле слышно сказал:
– Они уже написали, что является...
– Вот так, да?! – Муравьева шлепнула ладонью себя по колену. – Но почему? Почему?!
Кунцев достал платочек, вытер лысину. И заговорил о другом:
– Мой отес, милая Анна, имел две отсидки, но по его рассказам я понял: при Берии хоть работать давали за колючей проволокой... Деньги были, материалы... Если эти хотят снова свои щупальса распустить, то пускай хоть помогают науке... – Он запнулся, помотал сверкающим шаром головы. – Что я, собственно, говорю? Какая профанасия...
Муравьева заехала на работу к Брониславе. Та сидела с Шурочкой перед экраном компьютера.
– Бронислава Ивановна, как ваш адвокат?
Бронислава рывком поднялась, уронила стул, схватила обеими руками руки гостьи.
– Он прорвался к Алеше! Алеше немного лучше! Но дело еще не дают для ознакомления. – От Брониславы шел жар, ей следовало сменить эту кофточку. Но женщина, видимо, жила как во сне.
– А сколько он запросил?
– Тысячу долларов. Вот добываем, работаем... – Бронислава горько усмехнулась.
Анна не поняла смысла ее слов.
– Чтобы ваш адвокат поглубже вник в суть дела, передайте ему еще это. – Анна сунула жене Левушкина-Александрова несколько листков бумаги, обняла и поехала к себе, в Академгородок.
Она никогда не понимала, почему Алексей, умный, талантливый, воспитанный мальчик, женился на такой халде. Но любовь зла, сказала себе Анна. "Ты же любила когда-то труса Ильку Газеева..."
Вечером с этими бумагами Бронислава побежала к адвокату. И только сейчас с неприятным чувством заметила, что его офис располагается в непосредственной близости от зданий УВД и ФСБ.
Евгений Яковлевич Чуев сидел за столом и говорил с некоей бедно одетой старухой. А Бронислава как бы заново разглядывала его. Юноша с усиками над тонким ртом, с черными, как маслины, блестящими глазками, с тихим голосом человека, привыкшего говорить много и доверительно, увидев Брониславу, смутился, скомкал разговор со старухой, и вскоре они с Брониславой уже сидели, как заговорщики, на улице, в его машине.
Включив радио, как если бы он боялся подслушки, Евгений Яковлевич вопросительно глянул на Брониславу. Та подала ему бумаги:
– Наши сказали, может пригодится.
"Мы, физики и биофизики, работающие в академических институтах, считаем, что в любом следствии возможны ошибки. Но, чтобы не произошло огромной, непоправимой ошибки, мы требуем открытого суда. Суд не может быть, не должен быть закрытым, так как уже всем очевидно: тема в том узком ее ракурсе, каким занимался Левушкин-Александров в Китае, не является секретной. В случае же если следствие будет упорствовать, будто в уголовном деле содержится невероятная государственная тайна, мы проведем параллельное театрализованное слушание на НТВ или ТВ-6, называя истинные фамилии и звания следователей местного отделения ФСБ, а также фамилию подследственного, о котором, впрочем, уже знает весь мир. И весь мир, и прежде всего Россия увидят наш суд. Нам помогут лучшие физики страны, академики РАН, а также лучшие комические актеры русских театров...
Еще раз разъясняем: стенд в Китае должен был быть небольших размеров. Вакуумный объем, имитирующий космос, не превышал сорока ведер! Размер спутника – не больше человеческого кулака..."
Адвокат начал листать очередное коллективное письмо ученых, наткнулся на фразы про телевидение, про широкую мировую общественность, международный суд и испуганно глянул на Брониславу:
– Не надо их пугать! Не надо телевидения, мировой общественности!.. Будет только хуже!
– Хуже не будет! – воскликнула жена арестованного профессора. – Что еще может быть хуже?
– Может быть, – прошептал юноша и оглянулся на прохожих. И почти на ухо сказал Брониславе: – У меня особый контакт с одним из следователей... Она женщина, капитан...
– Правда?! – вскинулась Бронислава. – Женщина должна понять! Как ее зовут? Ну, говорите, говорите!!!
– Татьяна Николаевна, – нехотя ответил адвокат. – Но не вздумайте...
Бронислава не слушала его.
– Хорошее имя. Поговорите с ней немедленно! Почему не пускают меня к нему? Ведь дело закончено? Почему не переводят в больницу?
– Тс-с... я все сделаю, вас пустят... В больницу не переводят, потому что в тюремной лежат уже осужденные, а ваш муж пока только подследственный! – Он, оглядываясь, захихикал. – Я согласен – циники!
– Значит, пусть лучше умрет?
– Тс-с, я все сделаю. Мы им рога обломаем. Вы... бумажки принесли?
– Какие еще бумажки?.. А-а... – наконец вспомнила Бронислава и подала ему почтовый конверт. – Только здесь еще не все... половина... Я постараюсь...
– Да уж постарайтесь. – Адвокат моргнул черными масляными глазами. Сами видите, с каким Минотавром боремся...
22
Уже поздно ночью к Муравьевой забежала Шура Попова. И, когда заговорили об Алексее Александровиче, Шура, чтобы скрыть смятение, звонко расхохоталась и поведала, как они с Брониславой Ивановной добывают деньги для адвоката.
В архиве хранятся подшивки областных газет за дальние 30-е, 40-е и 50-е годы, где встречаются ужасные заметки о том или ином человеке, потомки которого и поныне живут в нашем городе. В заметках критикуются хозяйственные работники за воровство, мелкие начальники за халатность в работе, а кое-кто и за преступные прегрешения.
– А есть просто поклепы, за которые сегодня, конечно, должно быть стыдно, – докладывала Шура. – Например, письмо в газету: "Мы, вся наша семья такая-то такая-то, поддерживаем справедливый суд над бандой меньшевиков!" Так вот, пришел сын этого дядьки, весь в бороде, говорит: любые деньги, только вырежьте эту заметку... В других местах, в библиотеках, он уже договорился.
– Девочка, но это же преступление!
Шура Попова изумленно смотрела на Муравьеву, вся в веснушках, рыжая и смешная от волнения.
– Анна Константиновна, а как же Бог? Он-то все равно все помнит. А так хоть человеку помочь... А то ведь держат Алексея Александровича... – И глаза ее налились слезами.
– Нет-нет! Так все равно нельзя, – бормотала Муравьева, гладя ее по голове. – Я поговорю с Белендеевым, может, он даст денег.
– А Бронислава говорит: у него как раз нельзя брать. Он американец, могут и это к делу подшить!
– Хорошо, хорошо. Найдем в другом месте. Вот вурдалаки! – неожиданно процедила Анна Константиновна. – Довели Академгородок, ни у кого ни копейки...
К старшему лаборанту Нехаеву пришел профессор Марданов, оглянулся на дверь и, буркнув свое неизменное: "Проклятье!", достал из кейса пачку сторублевок, обвязанную розовой тонкой резинкой.
– Для адвоката, для хищника, передайте...
Нехаев сделал вид, что хочет что-то сказать... На самом деле он не знал, можно ли принять у Марданова деньги...
– Спа-асибо, Вадим Вла-адимирович, – наконец проговорил Нехаев и, положив деньги в непрозрачный пакет, поехал к Брониславе.
Узнав от кого, Бронислава кивнула и деньги приняла:
– Все-таки этот наш... русский...
Наконец, из Москвы вернулся Марьясов, и академик Кунцев пришел к своему коллеге.
Он был, конечно, осведомлен, что Юрий Юрьевич не подписал, как и сам Кунцев, коллективное письмо академиков, но тем не менее (а может, это и важнее!) отослал в ФСБ по поводу действий Левушкина-Александрова заключение: они не представляют собой криминала.
Сам Кунцев вчера также решился на подвиг – на давний запрос ответил в органы безопасности положительной характеристикой своего сотрудника.
И сегодня пришел к Юрию Юрьевичу, чтобы между делом рассказать об этом, а также поблагодарить, разумеется, за поддержку Алексея Александровича.
Марьясов, побывав в Москве, конечно, кое-что узнал, но говорил с Кунцевым мягко и запутанно...
– В общем, все так...
– Да, ситуасия.
И все же, пока они сидели, смакуя кофе и болтая о длине юбок своих секретарш (причем Кунцев похвалил секретаршу Марьясова, а Марьясов секретаршу Кунцева), Кунцев выяснил следующее.
Если в перечне закрытых тем значится общая формулировка "Моделирование воздействия космической среды на космические объекты", то ИМ не докажешь, что Алексей Александрович занимался чем-то иным. Грубо говоря, если он китайцам подарил не сто яблок, а два яблока, то все равно это ЯБЛОКИ.
С другой стороны, думая уже о предстоящем суде, из закрытого города создатели спутников прислали еще одно письмо, теперь уже на имя Марьясова для зачтения на процессе (уж директора-то Института физики должны туда пустить!), где еще раз напомнили, что в перечне ОТКРЫТЫХ публикаций на эту тему числятся 37 наименований! "Таежным механикам" нельзя не верить: они и были заказчиками работ по электризации спутников и сами устанавливали грифы закрытия.
Марьясов подарил Кунцеву копию этого заключения.
– Главный вывод: представленные в контракте характеристики установки и ее составляющих элементов не являются секретными и не содержат технологий ноу-хау.
– Да, да... Если можно продать китайсам, почему не продать? Они купят у американсев, а мы так и будем сидеть в дерьме, – прошелестел Кунцев.
Но кто бы что ни писал сейчас, оставалось ясным одно: региональное управление ФСБ, ознакомившись с экспертными заключениями, оправдывающими действия Левушкина-Александрова, имеет также иные, вполне авторитетные заключения, на основании которых ученый и взят под стражу.
Насчет одного из этих злополучных заключений подозрение имелось. У обоих академиков отношение к университету давно было тяжелым. С отъездом Соболева там начались мрак и гниение. Бывшие физические лаборатории соединяли и снова делили. Несколько диссертаций не утвердил ВАК – такого позора прежде не бывало.
– Почему они киксанули? – двигал всеми своими медными морщинами на лице Марьясов. – Надо бы поговорить с ними.
– Я говорил с Орловым, – сказал Кунцев.
– Ну как?
– Уходит от разговора.
Марьясов подумал, усмехнулся и набрал телефонный номер:
– Николай Николаевич, как твоя докторская? Не пора ли уж заканчивать да защищать?.. А пока что загляни к мне, есть пара вопросов... – Положив трубку, подмигнул. – Сейчас старый сибиряк притопает. Неужто у этого медведя случилась медвежья болезнь? Чтобы не трясся, оставьте нас одних.
– Да, пойду, – Кунцев поднялся. – Ну и ситуасия... А как же презумсия?.. Н-да. Если правда университет подгадил, то кто же второй институт? Может, москвичи? Им-то нас не жалко.
– Скоро узнаем. Как только передадут читать тома дела Алексею Александровичу. Меня интересует другое – почему?! Кому этот бледный ангел помешал?
– Вы сказали "тома". Там что, действительно тома? – испуганно ахнул старик-биофизик.
– Пять томов! Но там же, Иван Иосифович, вся шелуха собрана: протоколы обысков, допросов... Ну и то, что нас интересует, – заключения темных сил...
И пришел Николай Николаевич Орлов к Юрию Юрьевичу Марьясову.
И обнялись старые приятели, оба заядлые охотники и рыбаки.
И налил ему Марьясов "Смирновской", и выпили они, и посмотрели в глаза друг другу.
И сразу понял старик, в чем его подозревают... Но, поскольку жизнь на излете, а на пенсию хочется уйти доктором наук, покаялся Николай Николаевич, что все эти годы завидовал молодому гению.
И представился случай палку в колесо сунуть. И сунул он эту палку, потому что в свое время его, Николая, в эту тему не взяли – он всегда медленно соображал.
А сейчас на него надавили, потому что два года назад было уголовное дело – в лаборатории пропало около 200 литров спирта и 1 км. дорогого коаксиального кабеля... А нынче случилось еще ЧП – сын Николая Николаевича со шприцами и всякой гадостью в кармане попал в милицию... И старого ученого от позора спасла более серьезная фирма...
Попросили – Орлов и подмахнул заключение.
– Но я же не могу об этом рассказать... Юра! Я жить хочу!
– Живи, Коля, – сказал Юрий Юрьевич. – Кто же второй?
Но об этом Николай Николаевич Орлов не знал ничего.
23
Левушкин-Александров уже и не помнил точно, которое сегодня число. К нему никого не пускали и никуда не вызывали. Ничего себе: следствие закончено! Пару раз, сатанея от тоски, принимался колотить каблуками в дверь, но на это надзиратели не обращали внимания. В кинофильмах про СИЗО есть хоть какой-то контакт между охраной и преступниками.
Одиноко. Как белому медведю в пустыне. Ночью к его радости некий остряк стал стучать в стену: стук, двойной стук, стук... Ага, азбука Морзе. Это мы понимаем. Итак, спрашивают: КТО?
Как ответить? От внезапной злости отстучал: ХЕР В ПАЛЬТО. Замолчали. Стало неловко. Отстучал: ИЗВИНИТЕ. Ответили: ПОНЯЛИ ШПИОН.
Шпион? Значит, вы тут верите все-таки, что шпион?! Чтобы позлить идиотов, а также слухачей с их начальством, заорал среди ночи:
– Коли я китайский шпион, заявляю по-китайски протест!.. – И, давясь злым смехом, начал произносить первые попавшиеся слова, похожие на китайские: – Ни хау хае иня хуе мина...
Нет ответа.
Тогда он решил голодать.
На третий день, когда следователям через надзирателей стало совершенно ясно, что ученый пошел-таки на политическую акцию – голодовку, к нему явилась капитан Шедченко с книжкой в руке.
– Здравствуйте, Алексей Александрович. – Узник валялся на постели, закрыв глаза. – Что же, здесь так плохо готовят, что вы отказываетесь есть?
Алексей Александрович решил молчать. Пошли вы к черту!
– А я вам передачу принесла. Весьма любопытную передачу.
Умеют интриговать. Он открыл глаза и долго смотрел на даму – она снова в длинном платье и на шее шарфик, на этот раз голубой. Хоть бы однажды явилась в форме. Интересно, муж, тиская ее ночью в постели, ради хохмы хотя бы ругает власть?
Сел, свесив ноги, а затем, пошатываясь, поднялся во весь рост:
– Давайте.
Капитан Шедченко подала ему книгу, он увидел: томик Пушкина.
– Тут вам и записка. – Татьяна Николаевна улыбнулась. – Она была приклеена под оторванным корешком с торца. Ваша жена, видимо, надеялась, что мы не найдем. Но, поскольку в записке нет ничего предосудительного, я вам ее передаю.
Алексей Александрович развернул крохотный клочок бумаги. На нем тесно толпились слова: "ЖДУ ВЕРЮ В СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЛЮБЛЮ БРОНЯ". Вопросительно глянул на следователя:
– Это всё? Когда суд?
– Скоро, – ответила следователь. – На днях мы передадим вам материалы дела. И перестаньте вы голодать, это ни к чему... И так уже вокруг вашего имени вакханалия.
Алексей Александрович усмехнулся:
– Вы точно знаете смысл этого слова? Вакханалия от слова Вакх... Боюсь, тут не до вина...
– Вы прекрасно поняли, о чем я говорю, – как можно мягче ответила капитан Шедченко. – Я бы на вашем месте прислушалась к словам вашей жены "верю в справедливость"...
– А у вас никогда не возникала мысль, что можете оказаться на моем месте?
Лицо у капитана Шедченко порозовело, но она смолчала. Через мгновение продолжила своим четким, холодноватым голоском:
– Я бы на вашем месте... все-таки раскаялись бы.
– Опять? – Профессор изумленно смотрел на следователя. – В чем?!
– В чем-нибудь, – словно бы легкомысленно улыбнулась Татьяна Николаевна. – Вас могли бы помиловать.
– Н-ну нет! – вырвалось у Алексея Александровича, и от гнева у него загремело в голове. Опершись о стену, оскалился: – Я ни в чем не виноват. Это, может быть, потом вас помилуют... хотя бы в небесах... следователи с крылышками...
– С вами по-человечески, Алексей, а вы... – Следователь Шедченко пожала плечами и ушла.
Алексей Александрович сел и снова перечел крохотную записку. Что-то его в ней смущало. Уж слишком она правильная. Бронислава – баба хитрая, почти безумная, не может быть, чтобы она, уговорив передать Пушкина, ничего более не имела в виду.
Надо полистать книгу, может, какие-нибудь строки подчеркнуты? Алексей Александрович быстро зашелестел страницами – увы, нет. Есть старые пометки (видимо, самой Брониславы, а может, и Митьки, сына) – красные плюсы на полях, вопросительные знаки... Не то.
Алексей Александрович присмотрелся внимательно к старой картонной обложке. Интересно, куда была вставлена записка? Ага, вот в эту в щель. А если глубже заглянуть? Вдруг она с краю сунула одну записку специально для следователей, а глубже, внутри, таится что-то более важное? Отросшим ногтем среднего пальца Алексей Александрович поводил, как в кармашке, в глубине щели, и картон с треском разошелся, палец нащупал сложенную бумажку...
"АДВ. ПЛАЧУ ЗНАКОМ С Ш. ОБЕЩАЕТ ДАВИ".
О, как это замечательно! Адвокат знаком с Шедченко! Алексей Александрович повеселел. Машинально сжевав бумажку, он с силой постучал костяшкой пальца в железную дверь.
– Что? – спросил гундосым голосом с той стороны надзиратель, понимая, что если не ногой, а рукой стучатся, значит, по делу.
– Мне капитана Шедченко... Готов дать дополнительные показания...
Она явилась утром, еще до завтрака. Заинтересовалась!
Вошла в деловом сером костюме, а он под звон ключей только поднялся. Алексей Александрович эту ночь спал и не спал... Что-то непонятное происходило с его ЗАКОНЧЕННЫМ якобы делом.
– Вот еще вам передача, – сказала она и подала сигареты и яблоки в прозрачных пакетах. Приложена бумажка со словами: "ВЕРИМ, ЖДЕМ. СВЕТЛАНА".
Вот и сестра пробилась сквозь барьеры.
– Спасибо. Хочу с вами, Татьяна Николаевна, посоветоваться. Мне оставить до суда этого адвоката... ну которого наняла жена?
Она удивленно повела взглядом:
– Ваше право.
– Но вам-то он как? Достаточно серьезный человек?
Капитан Шедченко минуту молчала.
– Да я с ним толком не знакома. Кажется, раньше занимался квартирными кражами.
"Почему она так говорит, если они достаточно близки? Или здесь нельзя иначе – стены имеют уши? Или она действительно его знать не знает? И адвокат просто вытягивает деньги у жены?"
– Вы об этом и хотели спросить?
– А если бы вы сами рекомендовали, как обещали с самого начала, кого бы из местных юристов назвали?
– Да есть вполне ответственные люди. Во всяком случае, не такие случайные. Если хотите заменить, обратитесь в коллегию адвокатов. – Она усмехнулась. – Сейчас, я думаю, многие захотят погреться в лучах вашей славы!
Она, кажется, окончательно рассердилась – даже ушки стали красными, повернулась и зацокала на полувоенных каблуках...
Ночью он решился достучаться все-таки к незнакомому человеку, который его спрашивал: "Кто?" Надо ответить, если даже это ИХ провокация. Пусть в таком случае знают, что он тоже кое-что знает... А если подставит адвоката, то не беда – это непотопляемое племя вынырнет...
Итак: КИТАЙСКИЙ ШПИОН. В ответ пришло: СЛЫШАЛ. Он простучал в ответ: ЖЕНЕ АДВОКАТ ВРЕТ ГОВНО.
Измученный, забылся на рассвете. Веду себя, как ребенок. А, плевать!
24
– Как же вам не стыдно, сволочь? – заорала в упор Бронислава, тяжело втиснувшись в приторно пахнущую машину адвоката. – Что вы лжете, пацан? Кого вы знаете?! Мой муж говорил с ней! За распространение порочащих слухов про сотрудников ФСБ вас за жопу повесят!
Бронислава давно не видела, чтобы человек так испугался. Малыш помертвел. Масляные глазки вытаращились.
– Вы... вы шантажируете... я ничего не говорил...
– Что?! Да я все записала. – Она хлопнула себя по карману. – У моего мужа диктофон, в серьгу входит... Вертай деньги, падла!
– За что? Я же веду дело...
– Врешь ты все! Отдавай – или сейчас же иду в коллегию адвокатов... Ну?!
Затравленно глядя на нее, он прошептал:
– Они в сейфе... наверху...
– Я подожду, – прошипела Бронислава, приблизив губы к его носу. – Я здесь сижу и жду. Не придешь через пять минут – я на ней уеду. И ты никуда не посмеешь жаловаться!
Растерянно кивнув, всосав губы под усики, как бы собираясь заплакать, Евгений Яковлевич выполз задом из машины, хотел что-то сказать, но Бронислава рявкнула:
– Пять минут!
На следующий день по просьбе жены арестованного ученого Анна Муравьева наняла нового адвоката. Деньги взяла в долг у Кунцева. А пятьсот долларов, отнятые у прежнего адвоката, упросила Брониславу вернуть тем, кто их ей давал в обмен на уничтожение информации о своих предках в облархиве. Прибежав на квартиру к Анне, Бронислава зарыдала у нее на плече:
– Наверно, я с ума сошла... простите... никому не рассказывайте... а то ему и это привесят...
– Успокойтесь, Бронислава Ивановна, – суетилась рядом рыжая Шурка. Вот, попейте...
– И ты меня прости. – Бронислава обняла Шурку. – Я все думала, что ты... А ты очень хорошая... ты русская, наша...
Кунцев и Белендеев пили коньяк в кабинете директора института.
– Ну, пошли мои деньги на доброе дело, Иван Иосифович?
– Пошли-таки, пошли, – отвечал с усталой улыбкой Кунцев.
– Уедет он со мной, если его выпустят?
– Однозначно, – отвечал Кунцев. – Думаю, вся ситуасия ведет к этому.
– Дорогой мой, истинные друзья познаются в беде, проклятье! – рычал Марданов, закусывая лабораторный спирт малосольными огурцами.
– Это то-точно так, – отвечал старший лаборант. – Вот я два го-года назад на мотоцикле влетел под автокран, чуть б-башку не оторвало рамой... Первый человек, который навестил в "скорой помощи" – Алексей Александрович. Б-баба только у него са-са-стерва.
– Все бабы стервы! – махнул рукой Марданов. И они долго обсуждали эту тему. Но пришли к выводу, что без них (без женщин) все же было бы хуже. Мужу своему Бронислава-то как помогает.
– Эх, проклятье! Он нарушил всего-навсего инструкцию. Даже если были открытые публикации, он должен был посоветоваться с первым отделом. А еще лучше – привлечь к работе лично старую лису Марьяса, который, говорят, испугался, когда узнал, что Алешке китайцы орден вручили за заслуги. Марданов захохотал. – А это памятная медаль института, всем гостям ее дают, там иероглифы, поди прочти. Ха-ха-ха!
– А еще академик!
– Не говори! Это точно! Напринимали хер знает кого!.. По должности. А что он сделал, Марьясов, как физик? Ты знаешь?
– Нет.
– И я не знаю. – И они оба долго и громко хохотали.
Но вот неожиданность – к Марьясову снова заявился его старый знакомый, чернобровый майор Сокол. Разумеется, в штатской одежде.
Юрий Юрьевич вскочил из-за стола, изобразив великую радость на своем плоском желтом лице:
– Света, кофе! Очень рад... Проходите!
– Нет, я на минуту. Дела. – Майор был угрюм, лицо плохо побрито, галстук висел так, словно за него только что дергали. – Юрий Юрьевич, мы оба печемся о славе науки. Я в своей компетенции, вы в своей.
– Да, да, – закивал Марьясов, внимательно глядя в глаза майору. Точно, Андрей Иванович.
– Мы могли бы разрешить вам встретиться с подследственным.
– Да? Я вообще-то занят в эти дни, но для дела...
– Надо для дела. Встретьтесь, поговорите. Шум, который подняли средства массовой информации, не соответствует значимости события. Однако мы идем навстречу. Чтобы не ложился позор на российскую науку. Пусть он признает, что виноват... вспомнит любую мелочь... Насколько даже я в теме, там много мелочей, и мы, возможно, что-то еще уточним... – И с неожиданным надрывом: – Вы же обязаны с нами сотрудничать!
– Да, да! – согласился Марьясов. – Это замечательная идея. Более того, я сам хотел предложить себя вам в качестве одного из поручителей... Ведь вы его сейчас выпустите? А? Ну хотя бы в больницу?
Майор Сокол искоса, кажется, даже неприязненно смотрел на академика.
– Он здоров, – наконец выговорил он.
– Дело не в этом. Голубчик, вы обязаны его выпустить! Он ведь уже не помешает следствию, оно же, как я слышал, завершено. Или нет?
– Завершено, – выдавил из себя Сокол.
– Народ смотрит. Зачем держать? – Марьясов перешел на доверительный, тихий тон: – Сколько надо поручителей, чтобы вы смягчили меру пресечения? Вот вы скажете: десять – я найду десять. Мы напишем вам письма, подпишемся...
Тяжелое лошадиное лицо майора потемнело, отсверкивало от злого пота.
– А если сбежит? Вы об этом не думаете?
– Куда сбежит? И зачем? В конце концов мы... я, Кунцев, Муравьева... мы же ручаемся за него.
– И что мне с вашего ручательства?! Если он сбежит, мы что, вместо него вас, что ли, повезем в суд? Вы хоть знаете: если он сбежит, то по закону с вас как с гуся вода! Вы обязаны будете заплатить по три минимальные зарплаты... Не смешите меня!
– Всего-то?! – удивился Марьясов. – Не знал. Ну давайте мы соберем большой выкуп.. или, как точнее сказать, залог?
Майор Сокол засопел, забросил очочки на брови.
– Я вас не узнаю, Юрий Юрьевич. За вами коллектив, думайте о коллективе.
– Я и думаю о коллективе, – ответил Марьясов. – И не только о своем. Вам мало крови Вани Гуртового?
Майор дернул шеей:
– Вы что, полагаете?..
– Я ничего не полагаю. Я предлагаю следствию рассмотреть вопрос о поручителях. Почему это вас так разозлило? Теперь меня и к Левушкину не пустите?
– Почему же, – Сокол убрал очки в карман. – Мы держим слово. Пусть он подумает. Мы тоже люди.
Сотрудник ФСБ ушел, и Юрий Юрьевич понял, что в группе следователей, видимо, раздрай. Но отступать назад они не могут, не умеют. Нужен повод.
Вечером в камере у Левушкина-Александрова появился невысокий, движущийся, как кавалерист – со слегка расставленными ногами (мастер по дзюдо), со всезнающей улыбкой на плоском лице Марьясов.
Увидев директора Института физики, Алексей Александрович лежа кивнул.
– Ну как вы, дорогой? – пробормотал, наклоняясь к нему, академик.
– Да так как-то, говоря словами Хлестакова. А вы-то как, Юрий Юрьевич? Животик не болит?
– Перестаньте, – прошептал с улыбкой Марьясов. – Они, по-моему, в мандраже. Мальчишество тут ни к чему. Все мы делаем, что можем. Я лично подписал "маляву" на вас, максимально положительную.
Он помолчал, ожидая, видимо, каких-то слов от Алексея Александровича, но тот только кивнул и сел на краю постели, вытянув ноги.
– Алексей, дорогой... – продолжил Марьясов. – Средства массовой информации подняли шум до небес... Я вам новые газеты принес... – Академик, лучась улыбками во все стороны, подал пачку газет.
– Зачем? – буркнул Алексей Александрович. – Вы уйдете – они тут же отберут.
– Не отберут. Что-то меняется. Ясно, что произошел перебор. Но в чем-то и по вашей вине. Да, да! И надо помочь им сделать шаг цурюк...
– Ну что, что я могу им сказать? – вскинулся Алексей Александрович. Что меня наркотиками там кололи? Или пил водку, на змеях настоянную, и в пылу бреда... Ну что, что?!
– Не знаю. Подумайте. Может быть, просто сказать: раскаиваюсь, что поехал... – Марьясов снова перешел на шепот: – Не знал, что в университете, у первоотдельцев, по нашей с Соболевым вине тема осталась незакрытой... что десять лет назад была неразбериха... и так далее.
Левушкин-Александров молчал, раздумывая над словами гостя.
– А мы в свою очередь, я, Кунцев, Муравьева, выступим поручителями. Чтобы вы до суда вернулись к семье, к нормальной жизни... Как, Алексей?
– Мне сказали, у меня новый адвокат... Почему не пускают?
– Пустят... Да! – вдруг спохватился Марьясов. – Пришел факс из Америки. Простите, чуть не забыл. – Он протянул лист бумаги.
Затрепетав, как мальчишка, Алексей Александрович схватил листок. "МИЛЫЙ, Я ВСЁ ЗНАЮ. Я В ОТЧАЯНИИ. СКАЖИ: НУЖЕН ЛИ МОЙ ПРИЕЗД? ГАЛЯ".
Марьясов прокашлялся:
– Давайте, как в сказке про Алису, когда кот исчезает частями... и еще улыбка остается... частями снимать эту гору недоразумений. – И, повысив голос, закончил: – Если и это их не устроит, если это упрямые ослы, я надеюсь, наш новый президент им уши оторвет. Думаю, он первый заинтересован, чтобы эта организация стала...
– Перестаньте! Не хочу слышать! – прервал его бледный Алексей Александрович. – Мне уже все равно. Ни в чем каяться не буду.
– Напрасно, – еще громче сказал Марьясов и при этом улыбнулся.
Почему он улыбнулся? Восхитился тем, как хорошо держится Левушкин-Александров, или у него свои, невысказанные счеты к господам из серого дома?..
25
В связи с ремонтом камер с нечетными номерами, как объяснила служба ГУИН, Алексея Александровича временно перевели в камеру No12. Здесь на одной из коек сидели трое довольно мрачных мужчин и играли в карты. Остальные лежаков двадцать пустовали. Это при нынешней-то нехватке мест!
Надзиратель запер дверь за спиною профессора, и наступила тишина.
Отложив карты, незнакомцы смотрели на вошедшего. Левушкин-Александров на всякий случай решил поторопить и спровоцировать открытый разговор. Слышал он про эти "ремонты", про иные причины, по которым заключенных интеллигентов подсаживали к уркам.
– Здравствуйте, – сказал он, легко и чуть свысока улыбаясь, словно перед ним студенты, пришедшие на лекцию. Он ничего уже не боялся, он стал фаталистом. – Я профессор Левушкин-Александров, обвиняемый в шпионаже в пользу Китайской Народной Республики. А вы?
– Ишь, гад! – пробормотал, вставая, узкоплечий тип со скошенным подбородком, по этой причине отращивающий весьма скудную прозрачную бородку. На левом кулаке у него было выколото ЛЕНИН, на правой – МАНИН. Но восседавший с ногами на одеяле широкоплечий дядька, похожий на силача с картины Пикассо "Девочка на шаре", буркнул:
– Смолкни!
Третий мужичок, с глазами острыми и умными, в черной, как бы "рабочей", дорогой импортной рубашке, долго смотрел на нового постояльца и наконец сказал:
– Спите спокойно, Алексей Александрович. – И добавил довольно смутные слова: – Мы так не договаривались. Всё, по коням, братва! – И они, все трое, разошлись по своим койкам и затихли. У толстяка на босых ногах можно было прочесть синие буквы: ОНИ УСТАЛИ.
Доверясь судьбе, Алексей Александрович лег на свободную лежанку, причем не ближе к двери, как если бы боялся новых соседей, а подальше, к окну. Если будут бить, никто не поможет.
Но Алексея Александровича не тронули. Он понял: "Меня хотели подставить, а они не стали, пощадили. Значит, слышали обо мне..."
Сутки он мирно бытовал в новой камере с молчаливыми соседями, прочел им лекцию по экологии, рассказал про биотический круговорот, про то, что, может быть, они когда-то в школе учили, да забыли, – про волшебный процесс фотосинтеза, без которого не было бы жизни на Земле.
