Текст книги "Чужие крылья – 2"

Автор книги: Роман Корд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Из управления кадров Виктора отправили под Саратов, в 8й запасной авиационный полк. Зачем понадобилось гонять его туда-сюда по стране, он так и не понял. Но без лишних разговоров оформил все документы и, получив на продовольственном складе две селедки с двумя буханками хлеба, поехал на восток.

Хлопнула дверь и в тамбур вошли две девушки. Они мельком взглянули на курившего Виктора и о чем-то зашептались. Эти девушки сели в поезд вместе с любителями курицы, и от этого неприязнь Виктора частично перекинулась и на них. В тамбуре было холодно, девушки скоро стали зябко ежиться, но обратно не спешили. Виктор докурил папиросу, но возвращаться в тепло вагона не хотелось, он демонстративно стал так, чтобы тусклый свет освещал обожженную щеку. Девушки перестали шептаться и теперь таращились на него из полумрака. Он уже привык к реакции людей на свои ожоги. Сперва злился, когда женщины внезапно принимались пристально изучать его лицо, потом привык. Да и шрамы немного сгладились, стали не так сильно заметны.

– Товарищ, а вы с фронта? – наконец спросила одна из них. Вторая на нее удивленно покосилась.

Виктор чуть не поперхнулся. Он как раз обдумывал, как бы заговорить с девушками, но отчего-то смущался.

– С фронта, – не стал уточнять он.

– Правда? – отчего-то обрадовалась спрашивавшая, – а под Сталинградом вы были?

Сталинград в последнее время стал главной темой, его обсуждали везде и всюду. Защитники города считались героями уже по умолчанию.

– Нет, – он огорченно развел руки, – не довелось. А сами вы откуда?

– Мы студентки, из Саратовского медицинского, – ответила ему девушка. – Я Нина, а это Тома, – вторая подружка так и не проронила ни слова, обиженно поджав губы.

– А меня Виктор зовут, – как можно более искренне улыбнулся он, но девушки желание общаться видимо уже израсходовали и ушли обратно. Хотелось курить, но он переселил себя, папиросы следовало поберечь. Стоять одному в промерзлом тамбуре было глупо, и он тоже направился следом.

На предыдущей остановке большая часть Викторовых соседей вышла, зато их места заняла солидных размеров толпа молодежи, как он уже понял студентов-медиков, и эти два куроеда. Пока он курил, его новоявленные соседи уже успели отужинать, перезнакомиться и теперь живо что-то обсуждали, сбившись в плотную кучу. Говорили про Сталинградский котел, что наша армия недавно устроила немцам. Верховодил один из „профессоров“, в пенсне, он что-то живо рассказывал, активно размахивая руками. Виктор услышал обрывок его речи:

– … она горит как солома. Жарко, но быстро. Раз, два и все. А больше там ничего нет, голые степи. И морозы. Я прекрасно знаю эти края, участвовал в обороне города под началом самого товарища Сталина. Я так полагаю, что счет пошел на дни.

Увидев Виктора, он завертел руками словно ветряная мельница: – Вот и товарищ военный, – закричал он, близоруко щурясь поверх очков, – Подключайтесь к нам, в ряды умудренных жизнью людей. У нас здесь увлекательный спор, опыт против задора, юность против убеленных седин.

Его слова потонули в смехе. Студенты наперебой загалдели, выдвигая свои версии того, кто же победит в споре и что важнее. Он увидел среди них Нину. Она тоже веселилась, раскраснелась, глаза ее блестели.

– Что же вы, – снова закричал „профессор“, видя, как Виктор нерешительно мнется – заранее готовьте доводы и контрдоводы. Вместе мы покажем этим зеленым юнцам, что означает седина помноженная на житейский опыт, – и он залихватски подмигнул Виктору. По рядам студентов прошла волна веселого ропота.

– Не знаю, – выдавил Виктор. Пронизанный добрым десятком взглядов, он почувствовал себя очень глупо. – Не думаю, что я буду спорить… и про опыт… мне ведь всего двадцать один год.

Смех звучал еще наверное секунду, а потом словно обрезало.

– Извините, – „профессор“ словно съежился и просительно прижал руки к груди, – право, я не хотел вас обидеть. Извините, пожалуйста.

Да не, ничего, бывает, – от направленных на него жалостливых взглядов Виктору стало тошно. Как назло разболелась нога и он, плюнув на приличия, похромал обратно в тамбур, курить.

Вскоре грохнула в дверь и в тамбур снова вернулась Нина. Несколько секунда она молчала, потом несмело пролепетала:

– Вы извините, что так получилось. Мы действительно думали, что вы старше.

– Да ничего, – равнодушно бросил Виктор, – привыкну.

Они долго молчали, но Нина все никак не уходила, переминалась с ноги на ногу, поеживалась от холода. Сейчас он рассмотрел ее получше: она была невысокая, темноволосая, более чем на голову ниже Виктора, кареглазая и очень изящная, хрупкая.

– Вы летчик, да? – наконец спросила она. – Ребята сказали. А скажите, вам страшно летать в небе?

– Страшно? – Виктор усмехнулся, он вспомнил, что уже говорил какой-то девушке про небо, вот только это было так давно. – Как может быть в небе страшно? Это же… там все другое…это… это голубая бездна, без краев. Это простор, это свобода. Это благодать. Только в нем понимаешь, насколько все на земле мелкое, неважное, суетное. Там, в небе, ты видишь перед собой вечность.

– Красиво, – тихо сказала Нина, – везет вам. У вас такая красивая и героическая профессия.

Виктор хмыкнул и машинально потер рубцы ожогов. Девушка смутилась, даже в полумраке было видно, как покраснело ее лицо.

– Извините, – сказала она, запинаясь, – я не подумала…

– Да ладно вам извиняться, – улыбнулся Виктор, – к тому же я считаю, что профессия доктора не менее героическая, но гораздо более важная.

– Я вообще-то на детского врача учусь, – несмело улыбнулась Нина, – что уж тут героического?

Они незаметно разговорились. Нина оказалась хорошим рассказчиком и слушателем. Общаться с ней приносило Виктору удовольствие.

В вагон они вернулись закоченевшие, поздно ночью. Здесь давно утих гомон голосов, народ сладко спал, заняв все что можно, даже на багажных полках. В вагоне витал теплый дух множества людей, портянок, кисловатый запах хлеба. Размеренно перестукивались стыки рельсов и поезд мчался сквозь ночь в Саратов…

…Привычно навалилась перегрузка, вдавила в сиденье, прикрыла „шторки“ глаз. Як рванул в небо, рассекая его прозрачную синь боевым разворотом. Рядом промелькнул второй истребитель – командира их эскадрильи майора Товстолобова, он потянул влево вверх, заходя в хвост. Виктор тоже положил свой истребитель на крыло, потянул ручку, пытаясь перекрутить, но, как обычно, отстал, остался ниже. Товстолобов вышел на горку и лихо развернувшись, начал заходить в атаку сверху. Виктор привычно увернулся, проводил взглядом уходящий на очередную горку истребитель командира и поморщился. Формально учебный бой был уже проигран, он даже знал, что будет дальше – командир проведет еще одну атаку, а после только имитацию, а сам повиснет на хвосте. Можно конечно было бы с ним покрутиться на максимальных перегрузках, но в прошлый раз, это отзывалось сильной головной болью вечером. Повторения не хотелось, вдобавок начала ныть нога, предчувствуя непогоду. Боль в ноге неожиданно добавила злости. Он снова привычно уклонился от атаки, а когда командир попытался в наглую сесть на хвост, резко крутанул размазанную бочку – „кадушку“. Не ожидавший такого поворота, Товстолобов проскочил вперед и Виктор загнал силуэт его истребителя в прицел. Если бы это был бой реальный, то в машину комэска уже прилетел бы добрый килограмм свинца и стали. Самолеты снова разошлись и неторопливо пошли на посадку.

– Ловко, ловко, – добродушно засмеялся Товстолобов, когда Виктор докладывал ему о выполнении задания – провел старика. Вот что значит фронтовая закалка. Начало боя у тебя, как обычно, вялое, но потом удивил. Вот чую же, можешь когда хочешь…

Виктор не стал говорить командиру, что у него старенький истребитель, самых первых серий, изношенный, битый-перебитый курсантами. И не на такой рухляди тягаться против новейшего командирского Яка, с улучшенной аэродинамикой и более мощным мотором. В таких условиях, при боях на вертикали против хорошего пилота у Виктора не было ни единого шанса. Товстолобов был хорошим пилотом.

– Ты в Саратове был? – неожиданно спросил майор, – знакомые там есть?

– Был, – удивился Виктор, – весной оттуда Яки перегоняли. Есть… знакомая.

– Хорошо, – командир хлопнул его по плечу и широко улыбнулся, – завтра туда поедем, самолеты перегонять. Еще Васюков и Дронов. Ты тоже поедешь.

Эта новость обрадовала: за месяц, проведенный в резервной эскадрилье запасного авиаполка, ему тут все надоело. Отправка на фронт была не за горами, так что внеплановая поездка в город пришлась весьма кстати. Он там мог повидаться с Ниной, а это грело сердце. Не то, чтобы он ждал от встречи с ней чего-то особенного, но она оказалась первой девушкой, которая не шарахалась, завидев его ожоги. Да и после ее писем…

Распорядок в ЗАПе оказался весьма насыщенным, много зачетов по матчасти, потом и полеты начались, в общем, он уже начал было забывать о коротком знакомстве в поезде. Тем неожиданней оказалось пришедшее, исписанное мелким убористым почерком, письмо от Нины. И ничего в этом письме не было особенного: интересовалась как дела, сообщала о своих, но Виктор его перечитывал раз сто. Это было первое письмо, что он получил в своей новой жизни, но больше его взволновал и обрадовал тот момент, что на этом свете есть человек, который помнит о нем. Он сразу принялся писать ответ, написав громадный, сбивчивый опус, на шести листах. Отправил и испугался. Вдруг она, получив такое письмо, не захочет с ним общаться. Но через неделю снова получил от нее письмо. В этот день Виктор был самым счастливым человеком. Завязалась оживленная переписка, он почти каждый день получал от нее письма и слал ответы. Благо соседом у Нины оказался водитель с авиазавода, по долгу работы ему приходилось бывать в Багай-Барановке почти каждый день, он и служил им почтальоном.

– Ты еще и думаешь? – спросил майор, – совсем совести нет? Давай, беги документы оформляй, да заодно в финансовый отдел заскочи.

В Саратов прибыли замерзшие как собаки. Сперва их не пускали на заводской аэродром, потом началась долгая канитель с приемкой самолетов. Товстолобов постоянно куда-то убегал, звонил из дежурки по телефону, жутко ругался. Наконец пришел, демонстративно хлопнул зажатыми в руке перчатками по планшету.

– Перелет отменяется, – буркнул он, хотя глаза при этом были довольные, – собираем вещички и дуем отсюда. Погоды нет, на завтра обещают.

С неба срывался мелкий снежок, облака были низко-низко. Лететь по такой погоде, когда облака сливаются со снегом, не хотелось.

– Ну что, – спросил майор, – в общагу?

Дронов демонстративно закашлялся, а Васюков состроит умилительное лицо: – Товарищ майор, может, как в прошлый раз сделаем?

– Можно как в прошлый, ухмыльнулся Товстолобов. – Только Саблина тогда с собой забираете, головой за него отвечаете. Чтобы завтра, в семь утра были на этом самом месте. Живые и здоровые. И трезвые. Ясно? – немного повысил голос майор. Он еще немного постращал и ушел. Они остались втроем.

– Ну вот, навязался нам, – недовольно протянул Дронов. Он вообще был все время чем-то недоволен, то обедом в столовой, то снегом, то боковым ветром.

– Я вам не навязывался, – огрызнулся Виктор, – надо было раньше рот открывать, пока Товстолобов не ушел.

Дронов плюху проглотил молча. Виктор был хоть и младше его по званию, но был фронтовиком и орденоносцем, а это что-то, да и стоило.

– Слушай, но нельзя тебе с нами, – примиряюще сказал Васюков, – у меня тут… жена… ну сам понимаешь. А свободного места просто нет. Всем неудобно будет. Может, ты в общагу пойдешь, а? А с нас потом будет причитаться.

Виктор обрадовался. У него появился замечательный шанс прогуляться по городу. О такой самостоятельности он мог только мечтать.

– Разберемся, – сказал он, полагая, что прийти в летную общагу успеет всегда. – Завтра буду здесь, в семь.

Ему повезло. Попутная машина добросила от аэродрома до самого центра, так что не пришлось сбивать ноги. Гулять по городу оказалось очень приятно. И пусть на его пути не встречалось завлекательных огней реклам, веселых и пьянящих клубов, роскошно одетых женщин и шикарных машин, пусть город был грязноватым, засыпанным снегом, и пусть смотреть тут толком было не на что, но все равно, свобода манила. Он шел по заснеженным тротуарам, вглядывался в редких прохожих – в основном скромно одетых женщин, на старые дома центральных улиц и радовался. Он мог идти куда пожелает и делать что угодно. Свобода опьяняла, сейчас он даже пожалел, что когда-то отказался от отпуска.

Это великолепное ощущение немного подпортил голод. Уже наступил обед, а Виктор с утра был в дороге и не завтракал, продукты выдали сухим пайком. Желудок принялся все сильнее напоминать о себе, уводя возвышенные мысли на сугубо материальное. У него была с собой банка мясных консервов и два соленых огурца, но возникала проблема, где это все можно съесть. С неба продолжал сыпать снежок, было довольно холодно и мысль о пикнике на природе не вызывала ни малейшего энтузиазма. В летном комбинезоне и унтах было тепло, но одно дело прогуливаться, а другое грызть мерзлые огурцы. Незаметно ноги принесли Виктора на рынок.

В отличие от казавшегося сонным города, здесь жизнь кипела. Люди сновали подобно муравьям, ходили, смотрели, приценивались, торговали. Еще осенью, по пути в Москву, Виктор насмотрелся на такие рынки. На них торговали всем, чем можно, все, что не встретишь на полках магазинов. Правда, цены немного пугали, да вместо денег больше господствовал натуральный обмен.

С деньгами у Виктора было не густо. В финансовом отделе ему выдали пятьсот рублей, да еще сто он настрелял по знакомым, но это были не те деньги, чтобы чувствовать себя здесь уверенно. Купил за пятьдесят рублей полбуханки хлеба, купил пачку папирос и зеленая заверещала, вцепившись в горло. Время тикало, и Виктор все-таки решился сходить в гости к Нине. Об этом он думал еще вчера, надеясь, поэтому и занимал деньги, но в глубине души в такую встречу не верил, отчего-то робея.

Цены на рынке даже не кусались, а буквально грызли. Он купил грамм двести конфет, почти ополовинивших его скромный бюджет, купил картошки и несколько луковиц. В кармане осталась сиротливая купюра с летчиком. Отщипывая на ходу кусочки хлеба, он направился по указанному на Нининых письмах адресу. Встречи с ее родителями он не опасался, в письмах она упоминала, что живет не с ними.

Дом Нины нашелся довольно быстро – пузатый, деревянный, двухэтажный с тусклыми старыми окнами. Он был превращен в коммунальную квартиру, в одной из комнат, за тонкой фанерной дверью и был своеобразный мини-филиал женского общежития. Когда Виктор постучал и услышал за дверью шлепанье ног, внутри у него все похолодело.

– А Нины нет, – сообщила высокая светленькая девушка, с короткой мальчишеской прической и в свитере поверх платья, – она сейчас в госпитале. – А вы, наверное, Виктор? Да? – В ее глазах прямо таки плескалось любопытство.

Услышав ответ, она буквально вцепилась ему в рукав и затащила в комнату, – Заходите, заходите. Она скоро будет. Тома, сходи чайник поставь.

Тому он узнал, это она была с Ниной в тамбуре поезда. Комната девушек оказалась маленькая и весьма скромная. Большую ее часть занимали две стоящие бок о бок кровати, и письменный стол, заваленный тетрадями и учебниками. Обшарпанные, потертые стены и пожелтевшие занавески на окне, придавали комнате какой-то холостяцкий вид.

– Вы присаживайтесь, – девушка уже подвигала Виктору стул, – у вас время еще есть? Мы что-нибудь придумаем, сейчас ее позовем.

– А у вас где-нибудь можно покурить? – спросил он. После фиаско с Ниной курить захотелось неимоверно.

– Так на кухне.

Выходя на перекур, он услышал за спиной злой девичий шепот, потом снова бухнула дверь и уже одетая в пальто Тома куда-то заспешила. Вторая девушка тоже вышла, видимо развлекать гостя.

Пока он курил, на кухню успело наведаться все население коммуналки. Такое впечатление, что у них у всех появились неотложные дела именно в этой комнате, хотя явно было, что приходили только с целью поглазеть на нежданного визитера. Причем если старушки и женщины хотя бы делали вид, что приходят сюда по делам, то дети просто сбились в кучку у дальней стены и тихо переговариваясь, таращились.

Девушка щебетала как птичка, успев за короткое время вывалить на него гору информации. Звали ее Вика, и была она однокурсницей Нины и Томы. Она рассказала, что их общежитие превратили в госпиталь, и они теперь они вынуждены все жить здесь, у родственников Томы. Что они втроем после учебы работают в госпитале, и что работать и одновременно учиться очень тяжело.

– Долго ждал? – Нина вошла бесшумно, наполнив комнату запахами лекарств. – Привет. – Улыбка у нее была немного настороженная.

– Привет, – Виктор обрадовался ее появлению, – а я вот… случайно в городе оказался, думаю, дай в гости заскочу….

Пока она снимала пальто, Виктор рассмотрел свою случайную знакомую получше. При свете дня Нина показалась ему не такой красивой, как в ночном тамбуре, но она все равно оказалась весьма хорошенькой. Невысокая, изящная, с выразительными карими глазами и тонкими, словно у музыканта пальцами. Ему показалось, что ее фигуру немного портит некрасивое зеленое платье, впрочем, тут нужно было более детальное изучение. Он мечтательно улыбнулся. Нина перехватила его взгляд и в свою очередь оценивающе осмотрела Виктора, немного задержавшись на лице.

– Хорошо, что зашел. Может чаю? – предложила она.

В комнате повисло неловкое молчание. Девушки переглянулись, и молчание превратилось в какую-то звенящую напряженность. Виктор подумал, что в гости ему идти, наверное, не стоило.

– Только у нас кроме чая угостить нечем, – отчаянно покраснев, добавила Нина.

– Вот я олух, – Виктор хлопнул себя по лбу и принялся развязывать вещевой мешок, – я тут прикупил… по случаю.

Напряженность в комнате моментально испарилась, а уж когда он достал кулечек с конфетами, даже превратилась в энтузиазм. Их радость при виде конфет или той же банки тушенки показывала, что жизнь в тылу явно не сахар.

– Может, ты все же снимешь свою… куртку? – Нина неловко улыбнулась.

Когда он стянул свой комбинезон, в комнате снова повисла тишина, только на этот раз восторженная. Виктор успел перехватить завистливый взгляд Вики на Нину. В глазах этой девушки золотой блеск наград уже затмил ожоги.

– Ого, – сказала она, – а расскажите, за что вас наградили?

– Летал, стрелял, – махнул он рукой, но увидев у них в глазах огонек разочарования, принялся рассказывать. Девушки чистили картошку, а он разливался соловьем, вспоминая о проведенных боях, о сбитых немцах, безбожно привирая и рассказывая только веселые или позитивные моменты. Выступление его умело оглушительный успех, они не сводили с него восхищенных взглядов, первоначальный ледок настороженности и недоверия растаял.

– А ты на фронт больше не полетишь? – спросила Нина.

– Ну почему-же, скорее всего полечу и довольно скоро. Я тут… как бы это объяснить… возвращаю летные навыки. После долгого перерыва в полетах необходимо восстановление, наработка моторики. А поскольку я уже почти в форме, то значит скоро обратно, – он им подмигнул.

– А невеста у вас есть? – спросила вдруг Вика. Нина на нее покосилась, но ничего не сказала.

– Невеста, – Виктор машинально потер щеку, настроение подпортилось. – Раньше я думал, что у меня есть невеста. Только потом потерялась куда-то, а когда я ее уже через полгода увидел, с женихом… вернее, это она меня увидела… вот таким вот, как сейчас, то заплакала и убежала. Поэтому, я не могу сказать, что у меня есть невеста.

Значит, она вас не любила! – безапелляционно заявила Вика. Нина посмотрела на нее неприязненно, но ответа Виктора ждала с любопытством.

– Не знаю, не хочу ее судить. Сложно все получилось. Возможно, для нее это я пропал… в общем, непонятно все, не хочу я об этом говорить.

Вика пошла жарить картошку и они остались в комнате вдвоем. Нина сразу засмущалась, сложила в руки на коленях, словно отделилась.

– А куда Тома подевалась? – чтобы хоть как-то поддержать беседу спросил Виктор.

– Она в госпитале, меня подменяет, – коротко ответила она. Ее былая веселость и общительность, проявленная ранее в поезде, куда-то подевалась. Пауза в разговоре затягивалась.

– Наверное, я зря пришел, – вздохнул Виктор.

– Нет, нет, – вскинулась Нина, – не зря. Просто я подумала… мы не сможем часто видеться. У меня работа в госпитале и в институте лекции еще, я просто не смогу. Я тут-то ночую раз в неделю, больше на работе все… Тебе, наверное, не нужна такая…

Виктор увидел, как ее лицо заливает бледность, а широко открытые глаза смотрят куда-то сквозь него, в пустоту. „Отмазывается, – подумал он, – не хочет. Вот блин, ну почему мне так не везет?“ Настроение испортилось окончательно.

– Разумеется, не сможем, – ответил он. – Я в Саратов можно сказать случайно попал. Может, еще буду приезжать, а может, и нет. Когда на фронт пошлют, то уж точно не увидимся. А какая мне нужна девушка, то это только мне решать. – Виктор немного помолчал, и добавил: – ты если не хочешь, то так и скажи. Я уйду без всяких обид. Мне обижаться не на что.

Нина молчала. Виктор подумал, что в летное общежитие лучше идти сейчас, пока окончательно не стемнело. Он тяжело поднялся с жалко заскрипевшего стула, нога привычно заныла.

– Нет, не уходи, – Нина схватила его за руку, – пожалуйста.

Пальцы у нее оказались горячие, обида моментально пропала, желание уходить тоже.

– Я просто… не знаю… останься, – глаза у нее были испуганные.

„Да ей меня просто жалко, – вдруг пришло ему в голову, – из жалости привечает, поэтому и оставила“. Мысль эта была неприятна, но поразмыслив, он смирился. Из жалости, не из жалости – какая разница. Война идет, надо жить сегодня и сейчас, потому что завтра может и не быть. Он накрыл ее ладонь своей, чуть сжал. Нина слабо улыбнулась.

– Тебя до которого часа отпустили? – спросила она.

Он неопределенно пожал плечами: – завтра в семь улетаю, так что на сегодня я птица вольная.

Картошка поспела аккурат к приходу Томы. Письменный стол освободили от учебников и чуть подвинули из угла, чтобы всем хватило места. Главное украшением его служила большая сковорода жареной картошки и бутерброды из перемешанной с луком, измельченной тушенки. Когда уже хотели садиться девушки пошептались, и Вика поставила на стол маленькую бутылочку.

– Вот, для вас, – сказала она, – мы слышали, что летчики любят водку пить – Она по-прежнему называла Виктора на „вы“.

– А я слышал, – удивился Виктор, – что студенты, а особенно медики, любят пить не меньше, особенно спирт.

– Это спирт и есть, – рассмеялась Нина, – разбавленный немного. Только мы не пьем.

– Не пьет одна сова, – в свою очередь улыбнулся Виктор, – я думаю, вы поддержите мой тост! За победу!

„Непьющие“ тост поддержали. Спирт оказался действительно слабо разбавленным, градусов в шестьдесят и лихо ударил в голову. Девушки сразу раскраснелись и принялись уплетать картошку за обе щеки, Виктор не отставал. Такой вкуснятины он не ел давно. Подогретый спиртом ужин проходил очень весело. Очень скоро он общался с девушками так, словно был их старым другом и знал их сто лет.

После ужина, пока заваривался чай, он пошел курить. Нина увязалась следом. На коммунальной кухне какая-то старушка варила на примусе кашу, другая мыла в тазике посуду. Виктор предметом их самого пристального изучения, поглядывали в его сторону скорее одобрительно. Он легонько подтянул к себе Нину за руку и тихонько приобнял, как бы заявляя на нее свои права. Она не сопротивлялась и довольно улыбаясь, запрокинула вверх голову. Глаза у нее были чуточку пьяные и если бы не посторонние, Виктор давно бы ее целовал.

Бабка у примуса, чуть кашлянула и неожиданно сильным голосом спросила: – А сколько же тебе лет, сынок.

– Двадцать один, бабуля, – он сильнее прижал к себе девушку, отчего та возмущенно пискнула и поспешно освободилась.

– Вот же война проклятая, – закачала головой бабка, – а я уж думала, глаза подводят. Лицо молодое, а сам как мой старик. – Бабка широко закрестилась, отчего Нина презрительно сжала губы.

Курить Виктору сразу расхотелось, и он потянул Нину обратно. Едва они вышли из кухни, в узенький безлюдный коридорчик, он остановил ее и, подхватив на руки, принялся целовать. Она откликнулась охотно, довольно умело и с нешуточной страстью. Он даже в первые несколько секунд растерялся.

В комнату они ввалились минут через пять, ошалевшие, с покрасневшими от поцелуев губами. Не сговариваясь спешно оделись, и пошли на улицу. За окном давно было темно, периодически срывался редкий мелкий снег, а они все гуляли вдвоем по нечищеным заснеженным тротуарам, целуясь и разговаривая.

За полуторачасовую прогулку они сделали уже несколько кругов по кварталу и снова подошли к их домику. От такой вроде бы незначительной нагрузки больная нога разнылась не на шутку. Он все сильнее хромал и делал все более длительные перерывы для поцелуев. Это заметила Нина.

– Болит, – участливо спросила она.

Отрицать очевидное было глупо, и он кивнул.

– Бедненький, – она прижалась к нему и после небольшой паузы сказала: – Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Я и сам не хочу, – ответил он, – мне с тобой хорошо.

Виктор не стал говорить, что в общежитие идти скорее всего нет никакого смысла и ничего хорошего кроме неизбежных неприятностей он там не найдет. Да и не факт, что с разболевшейся ногой он сможет туда добраться.

– Может, останешься у нас? – выдохнула она.

– Что? – Виктору показалось, что он ослышался.

– У нас, – криво улыбаясь, ответила Нина, – на ночь.

„Даст“, – подумал Виктор.

– Да я с удовольствием, – внутренне ликуя, согласился он, – вот только твои подружки… как поместимся?

– Поместимся, – улыбнулась она и, заговорщицки понизив голос, зашептала, – у Томы жених ночевал так один раз. Он у нас в госпитале лечился… – она засмущалась и оборвала себя на полуслове. – Просто куда тебе ночью с такой ногой идти. Переночуешь, отдохнешь…

„А может и не даст“, – задумался он и, утопив ее ладошку в своей руке, похромал к дому.

Коммуналка уже погрузилась в сон. В кромешной темноте они пробрались в комнату, слушая сопение Таниных подружек, сняли верхнюю одежду.

– Спят, – прошептала она, – не шуми, пожалуйста. Ляжешь на полу, укроешься комбинезоном. Если хочешь, могу и свое пальто дать, так теплее будет.

„Не даст, – огорчился Виктор, – при спящих подружках… не даст“.

Она приготовила ему постель сама, в комнате была темнота, хоть глаз выколи, потому Виктор больше мешал, натыкаясь на предметы.

– Ну вот, – сказала она, – спокойной ночи. – Рука Нины при этом коснулась его бедра и там и осталась.

Он хотел было ее привлечь к себе, но она отстранилась. Но отстранилась странно, оставшись на месте. У Виктора мозги заскрипели он напряжения.

– Погоди, чего-то курить захотелось. Проводишь, а то я тут заблужусь впотьмах.

Она согласилась и за руку повела его на темную ночную кухню. Там все еще стоял слабый запах дыма и чего-то кислого, неприятного, но никого уже не было, дом спал. Нина зашарила на стене, ища выключатель, Виктор перехватил ее руку, притянул к себе, обнял. Она словно ждала это, жадно принялась целоваться. Поняв, что девушка вовсе не рвется спать, он начал действовать смелее, давая волю рукам, тиская ее грудь, задрав подол платья, залез ей в трусики. Она позволяла ему буквально все, и Виктор, одурев от ее близости и вседозволенности, стал действовать нагло, без долгих прелюдий. Повернув Нину к себе спиной, он решительно задрал на ней платье до самых подмышек и, нащупав резинку трусиков потащил их вниз. Она чуть вздрогнула, но позволила и это. Чуть толкнув в спину, он заставил ее склониться вперед. Нина наклонилась, уперлась руками в подоконник и покорно замерла. В темноте белым мрамором сияли ее голые ягодицы. Трясущимися руками он расстегнул бриджи. Пуговицы кальсон выскальзывали из пальцев, не желая расстегиваться, сердце безумно бухало. В комнате была абсолютная тишина, слышалось только их тяжелое дыхание. Оглушительно щелкнула об пол оторванная пуговица, грохоча и дребезжа, покатилась. Он пригнулся, приноравливаясь к ее невысокому росту, подался вперед. В голове металась одна – единственная мысль: – „Дала“…

Потом он все-таки покурил, рассевшись на подоконнике. Умиротворенный, довольный, расслабленный. Нина стояла рядом, уткнувшись лицом ему в грудь, и Виктор лениво гладил ее волосы. Мысль, что у него появилась своя женщина, приятно грела душу…

Разбудила его Вика, аккуратно потрепав за плечо: – Вставай, вставай, тебе пора.

Он тяжело поднялся. В комнате было холодно, прикрученная керосинка погружала ее в полумрак. В затылке неприятно ломило от недосыпа, тощий матрас отпечатал все неровности пола на спину. Он потянулся, пытаясь хоть как-то размяться, подошел к Нине. Она спала на боку, на краю их девичьего ложа, приоткрыв во сне рот. Подсев рядом, Виктор принялся ее гладить. Вчера он хотел с ней еще раз и пытался уложить на пол, на свою лежанку, но она больше не дала и, потрепав ему волосы и пожелав спокойной ночи, ушла спать к подружкам. Засыпая, он слышал, как она все еще ворочалась на кровати.

Нина шевельнулась во сне и проснулась. Несколько секунд она растерянно хлопала глазами, потом улыбнулась. Он тоже улыбнулся и, склонившись, поцеловал ее в лоб.

– Чай кто будет? – хлопая тапочками о пол, вернулась Вика. Он глянул на часы, до сбора оставался час, времени на чай у него уже не было.

– Мне пора, – грустно улыбнулся он, – не провожай.

Но она все равно поднялась и стоя босыми ногами на холодной полу, в одной ночнушке, наблюдала, как он одевается.

– Ну… я пойду, – сказал он.

– Я провожу, – Нина вдруг всхлипнула.

Она босиком прошла с ним по коридору, до выхода.

– До свидания, – Виктор, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, торопливо чмокнул ее в щеку, толкнул дверь и ушел в темноту. Она стояла перед закрытой дверью и, не обращая внимания на холод и лужи талого снега на полу, о чем-то думала.

Виктору хотелось в Саратов. Многие люди желали оказаться в этом, замечательном во многих отношениях городе, но Виктор особенно. Здесь жила Нина. Он рвался в город со всей душой, готов был делать что угодно, чтобы там очутиться, но все было тщетно. После той ночи, прошло всего четыре дня, но он уже извелся. В город выбраться не получалось, а письма уже не приносили удовлетворения, да и свежее письмо было всего одно.

Он поглядел на плановую таблицу полетов, скривился, увидев свою фамилию в конце списка. Невольно покосился на пятерку стоящих неподалеку курсантов из другой эскадрильи. Эти еще пороху не нюхали, попали в ЗАП сразу после училища. Худые, тонкошеие молодые парни, не имеющие толком ничего, обученные лишь взлетать и садиться. Один из таких курсантов заходил на посадку и слишком высоко начал выравнивать самолет. Его инструктор размахивал руками, пытаясь подсказать, со стороны казалось, будто он пытается взлететь. Руководитель полетов сразу принялся громко орать по микрофону. Обрывки матюгов долетали и до Виктора. Все было как обычно.