Текст книги "Чужие крылья – 2"

Автор книги: Роман Корд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Пи-ить.

Санитар, здоровый мужик с рябым лицом, принес ему кружку чая и принялся буквально по капле вливать его Виктору в рот. Это было мучительно. Левая рука у Саблина не двигалась, он одной правой вцепился санитару в кисть и умудрился влить себя кружку. Рука отозвалась болью, он увидел как скривилось лицо санитара, почувствовал как лопаются пузырей ожогов на ладони, но это того стоило. Ничего вкуснее он не пил никогда в жизни. Сразу стало легче. Он почувствовал, как застучало сердце, разгоняя кровь по жилам, как затухает дикая, невозможная жажда. Санитар освободил свою руку и злобно бурча, принялся растирать запястье, но еще один стакан чая дал.

Дальше начались странные невообразимые события. Виктор снова дрался в небе, любил роскошных женщин, искал сокровища, кого-то убивал, за кем-то гонялся и от кого-то убегал. Все было по-настоящему интересно и захватывающе, только иногда эта интересная реальность менялась на обшарпанные потолки госпиталей и стены вагонов. Во время одной из таких изменений он услышал короткое слово „тиф“. Тело Виктора сотрясал жар, а сам он в это время был далеко-далеко. Раз за разом интересное беспамятство сменялось явью, серые госпитальные будни великолепными галлюцинациями.

Все окончилось внезапно. Он как раз отстреливался от целой банды зомби, что гоняла его по зданию школы, где Саблин когда-то учился, как неожиданно раздались странные голоса. От этих голосов все вкруг начало сереть и Виктор, неожиданно для себя, увидел, что он лежит в больничной палате на семь или восемь коек. У соседней кровати стояло несколько человек в белых халатах, осматривали соседа. Увидев, что Саблин пришел в себя, они обратили свое внимание на него.

– Как вы себя чувствуете? – спросил один из врачей, маленький, морщинистый с седыми усами.

– Нормально, – свой голос показался Виктору хриплым.

Врачи принялись задавать ему кучу вопросов, он отвечал, с трудом шевеля языком. Беседа оказалась очень тяжелой, и Виктор вскоре заснул обессиленный, оборвав свой ответ на полуслове. Но за это время Виктор узнал главное – в бреду он провалялся больше трех недель и сейчас он был в Туапсе.

После пришла молодая медсестра и накормила его с ложечки манной кашей. Он пытался есть самостоятельно, но попросту не смог удержать ложку. После оставалось только лежать, потихоньку шевелить головой, осматривать комнату, слушать разговоры соседей и думать. При этом любое движение отнимало кучу и без того скудных сил. Зато выяснилось, что бинтов на нем поубавилось. Он помнил себя в госпитальном поезде, тогда его тело больше напоминало вытащенного из гробницы древнеегипетского фараона. Теперь он выглядел немного получше, по крайней мере, правая нога от бинтов освободилась и краснела пятнами заживших ожогов. С левой ногой все было хуже, она до сих пор была в гипсе, и противно ныла. В гипсе были и предплечье с левой рукой. Левый бок украшали многочисленные розовые рубцы. А вот шея и лицо по-прежнему скрывали под бинтами язвы ожогов. Они почти не болели, но Виктор понял, что красивым ему уже не быть. Хорошо, что хоть правая рука зажила и кисть розовела тонкой пленкой новой кожи. На правой же руке оказались и его часы. Кто их туда перевесил и когда, осталось для Виктора загадкой.

Но самое удивительное было в том, что в прикроватной тумбочке лежали его личные вещи. И мыльно-рыльное и блокнот и несколько фронтовых фотографий и, что самое удивительное, трофейная серебряная фляжка. Как она очутилась здесь, и почему ее до сих пор не украли, оказалось загадкой. Откуда взялись эти фотографии и личные вещи никто не знал. Лишь одна из медсестер вспомнила, что вроде приходил недели две назад какой-то техник-сержант, но на этом все и закончилось…

Ночью началась бомбежка. Все ходячие больные и санитары ушли в бомбоубежища. Виктора и одноногого капитана-артиллериста, оставили, переносить их было сложно и для них и для санитаров. За окном хлопали зенитки, мелькали лучи прожекторов, тонко гудели авиационные моторы. От свиста бомб холодело в животе, казалось, что вот-вот и они попадут в здание госпиталя. Сыпалась штукатурка от взрывов, звенели стекла, по крышам стучали осколки снарядов. Виктор с одноногим капитаном то смотрели за окно, то друг на друга. И хотя в палате было темно, но он четко видел все, и настороженно насмешливое выражение на лице капитана придавало ему уверенности. За все время бомбежки они не сказали ни слова.

Наконец все закончилось. Стих гул моторов, перестали стрелять зенитки, погасли прожектора, только за окном все равно было светло, небо освещалось пламенем пожара. Госпиталь наполнился шумом шагов, взволнованными голосами: возвращались раненые. Они приходили возбужденные, шумно обсуждали: где и как рвануло, как вздрагивало здание при бомбежке. Утром разговоры продолжились, все обсасывали вражеский налет, рассказывали о пережитом. Виктор и капитан в этих разговорах не участвовали.

Город бомбили еще несколько раз. Это стало привычно, как и ежедневные процедуры, как регулярное питание, как длинная и размеренная жизнь в госпитале. Здесь появилось очень много времени чтобы подумать, просто потому что больше ему делать было нечего. Читать он еще не мог, при покидании самолета Виктор сильно ударился обо что-то головой, буквы начинали плясать перед глазами, и все это отдавалось сильной болью в затылке. А больше делать было совершенно нечего, разве что думать. Этим он и занимался.

Он долго размышлял, как так получилось, что его сбили и решил, что его, скорее всего, срубил мессер-охотник. Не нужно было любоваться на летящие на фоне облаков „пешки“, целее был бы. Это объясняло и пулевое ранение в левую ногу, и жменю осколков левом боку и горящие баки левого же крыла. Он разговаривал с врачом и, судя по каналу раны, пуля попала в него чуть сбоку, сзади снизу и стреляли не с земли. Мессер вынырнул из облаков и дал очередь сзади-снизу. Ведомый помешать не смог или не сумел, ведущий группы, скорее всего или не увидел или не успел предупредить. А может и радио засбоило. В итоге получилось именно то, что получилось, он скорее всего уже инвалид и впереди хорошего мало. Виктор вспомнил, как в кабину рвалось пламя, и как он пытался выпрыгнуть и задрожал. Стало страшно, очень страшно и сильно захотелось жить…

Повязки с головы и шеи ему сняли, и он теперь часто ощупывал лицо, аккуратно разминая рубцы ожогов. Зеркало ему так никто и не принес, впрочем, Виктор и не просил. Смотреть на свое новое лицо ему было страшно. А вот с ногой все было плохо. Врач стал все чаще и чаще задерживаться у его койки при обходе, взгляд у него становился сосредоточенный. Нужно было делать еще одну операцию и однажды с утра Виктора понесли в операционную. В лицо бил яркий свет лампы, внутри у него все тряслось от страха, но он старался мило улыбаться молодой медсестре.

В себя он пришел вечером. Болела голова, его мутило, но настроение было чудесным. Нога жутко болела, дергая ежесекундно, но она была на месте, никто ее не отрезал. И это было хорошо. А еще через три дня он увидел Таню.

Это случилось совершенно неожиданно даже несколько буднично. Его и еще нескольких раненных перевозили в другой госпиталь. Все переводимые были тяжелые, никто из них не мог передвигаться самостоятельно. На телегах их довезли до Туапсинского вокзала, где расположили прямо на земле в ожидании санитарного поезда.

Вокзал в жил в своем собственном ритме, встретив раненных сутолокой, шумом и полной неопределенностью. Вокруг бушевал людской круговорот. Люди, словно приливная волна выплескивались из вагонов на землю, весенним паводком заполняли пространства между составами и станционными постройками и так же стремительно растекались ручьями по дорогам. Составы разгружались и загружались, приходили, уходили. Они привозили новые людские волны и увозили другие, и движение людей на станции было подобно морскому прибою.

Виктор лежал с краю своего ряда и, чуть повернувшись, увлеченно рассматривал все вокруг. После надоевших стен больницы, он готов был любоваться чем угодно. Народу на вокзале было много, но вокруг раненных словно образовалось кольцо отчуждения. К ним старались не подходить близко и лишний раз не смотрели в их сторону. Он замечал в глазах проходивших мимо людей страх. Страх оказаться таким же искалеченным, беспомощным…

Его внимание привлекла группа девушек-зенитчиц, что стояли в стороне, видимо ожидая старшего. Он сначала довольно равнодушно рассматривал одетых в военную форму женщин, но незаметно залюбовался ими, жадно ловя обрывки фраз. Их веселые голоса, прически, улыбки, проливались на сердце бальзамом. К стоящему на станции эшелону ломанулась очередная волна военных, видимо какого-то одного подразделения и разделила его с девушками. Виктору оставалось только злобно чертыхаться, глядя на мерно шагающий в трех шагах от него лес ног, истоптанных сапогов и ботинок. Когда толпа прошла, зенитчиц на месте уже не было, ему показалось, что даже солнце немного потускнело.

– Ушли, – грустно сказал своему соседу, крупному костистому раненному с черной кудрявой бородой и без обеих ступней.

– Хе, – ухмыльнулся тот, – насмотришься еще.

В толпе ходящих туда-сюда военных мелькнуло знакомое лицо. Виктор бы так его и не заметил, но человек этот на ходу ел яблоко, чем и привлек к себе внимание. Это был Синицын – врач истребительного полка, где он служил до весны. Саблин приподнялся на носилках так, что закружилась голова, но Синицын уже растворился среди привокзальных построек. Виктор заозирался, надеясь найти еще однополчан, и буквально в нескольких шагах от себя увидел неспешно идущую куда-то Таню.

Если бы она не была так близко, то он никогда бы ее не узнал. В военной форме Таня выглядела еще красивей. Ей очень шла и темно-синяя юбка и хромовые сапожки и ушитая, ладно сидящая гимнастерка и берет. Рядом с ней прогулочным шагом шел высокий летчик-капитан с орденом Красного Знамени.

– Таня? – голос прозвучал хрипло, каркающе.

Она остановилась и недоуменно посмотрела на Виктора. В ее изумительных глазах мелькнуло удивление и спрятанный страх. С таким страхом здоровые люди смотрят на тех, кому не повезло, на тяжелобольных и калек. Капитан немного выдвинулся вперед, словно пытаясь ее заслонить.

– Что, не узнаешь? – голос по-прежнему хрипел. Он увидел на петлицах ее гимнастерки маленькие треугольники младшего сержанта. Наверное, дядя постарался.

Таня растеряно посмотрела на своего путника и недоуменно пожала плечами. Она не могла понять, что хочет от нее этот худющий обгоревший старик. Она могла поклясться, что видит его впервые в жизни.

– Ладно, – Виктор почувствовал, как защипало в носу, – не узнала и ладно, – голос предательски дрогнул, – хотя ты меня раньше знала. Меня тогда называли Витей Саблиным.

– Витя? – Таня охнула, лицо ее стало белым-белым. Капитан сузил глаза и, выпятив челюсть, еще сильнее выступил вперед.

– Как же это? – спросила она, пытаясь понять, как же мог сильный и симпатичный парень за полгода превратиться в это. От прежнего Виктора остались одни глаза. В ее взгляде, кроме безмерного удивления и страха, он уловил все усиливающиеся нотки отвращения. Отвращения к его новому лицу.

– Ви-итя, – голос у Тани задрожал, она закусила губу, всхлипнула и вдруг зарыдала. Слезы хлынули из глаз ручьем. Капитан бросил на Виктора полный недоумения и ненависти взгляд и, подхватив ее под руку, принялся быстро уводить в сторону. Таня покорно шла за ним, не сопротивляясь, снующие люди быстро скрывали их из виду.

– Хе, – выдохнул бородатый сосед, – подружка? Хе-хе.

Виктор растерянно кивнул. Свою возможную встречу с Таней он представлял не такой, случившееся не укладывалось в голове.

Неожиданно появились санитары и, подхватив его носилки, куда-то быстро понесли. Нога сразу отозвалась болью, но Виктор, не обращая внимания, вытягивал шею, пытаясь снова и снова рассмотреть Таню. Санитары заслоняли весь обзор, и щедро материли своего излишне вертлявого пассажира. Меньше чем через минуту он уже лежал на втором ярусе кригера, а еще через несколько минут поезд тронулся. Таню Виктор так и не увидел и не услышал, а поезд, набирая ход, шел и шел через горы и через степи в далекий Кировабад…

В Кировобадском госпитале Виктор первое время ни с кем не общался, уйдя в себя, налитый злобой и желчью. Злило поведение Тани, злило наличие у нее явного жениха. Бесило собственное бессилие, беспомощность, а главное, как он думал, бессмысленность. Все это сливалось в его душе в гремучий коктейль. Внешне это никак не выражалось – Виктор просто стал совершенно апатичным, ни с кем не разговаривал, не жаловался на боль, на вопросы врачей отвечал односложно, изучая потолок. Потолок радовал обилием трещин, там было за что зацепиться глазу, занять мозг расшифровкой темных линий. Но в душе скребли кошки, порожденные крушением всего. Карьера летчика-истребителя, на которую он возлагал такие планы, оказалась под вопросом, любимая девушка бросила. Он помнил мелькнувшее в Таниных глазах выражение страха и отвращения, и сразу представлялась грустная перспектива остаться обезображенным одиноким калекой. Калекой без работы, без специальности, у которого здесь нет вообще никого, не то что дома, а даже близких людей. Лишь два ордена, а проку с этих железяк? Их даже пропить толком нельзя. Знание будущего, которым он владел, на поверку оказалось ненужным в этом мире. Что проку в том, что он помнит дату окончания войны или сортамент и цены на трубы Таганрогского металлургического завода? Для людей из прошлого это бесполезный шлак. Разумеется, есть и крупицы полезной, интересной информации, но уж больно ее мало да и вся она разношерстная. Он оказался неудачником, полным ничтожным нулем. От собственных печальных перспектив бросало в дрожь, хотелось заранее пустить себе пулю в лоб. Два дня Саблин лежал молча, страдая в душе, под неодобрительными взглядами врачей и соседей, игнорируя попытки растормошить. Первое время с ним еще пытались заговорить, но быстро плюнули, посчитав Виктора чем-то вроде мебели. Так и жили. Соседи, лечились, получали письма, общались, пытались флиртовать с медсестричками. Виктор молчал и смотрел в потолок. А далеко от этих мест бушевала война.

Госпитальная палата для тяжелораненых это отдельный микрокосм, ограниченный стенами. Здесь все знают все про всех. Здесь ты всегда на виду и никуда тебе не деться и не скрыться. Здесь все имеет отличную от внешнего мира ценность. В мире могут происходить поистине грандиозные вещи, греметь грозы чрезвычайно важных событий, но в палате все эти грозы будут проходить глухими, далекими отголосками. Зато события, по внешним меркам мелкие и совершенно ничтожные, зачастую для группы замкнутых в ограниченном пространстве палаты людей, имеют значение мирового масштаба.

Идущее в полном разгаре, тяжелейшее сражение под Сталинградом, обсуждалось даже меньше, чем адресованные лейтенанту Костюченко улыбки медсестры Гали. А актуальность открытия второго фронта резко погасла, после того как компот из урюка внезапно заменили клюквенным киселем. Разговоры шли на самые различные темы, буквально обо всем, и поневоле Виктор начал слушать. Очень живо обсуждались и вести, что раненные получали в письмах из дому. И слушая эти истории, глядя на своих коллег по несчастью, Виктор начал понимать, что у него не так все страшно. У Лемехова, тяжело контуженного, однорукого майора-танкиста умерла в тылу дочь. У старшего лейтенанта Торопеева вся семья погибла в оккупации в сорок первом, а ему оторвало ногу по самое бедро. Когда он услышал про приключившиеся с ними несчастья, то все свои проблемы стали казаться мелкими, незначительными. Он начал потихоньку участвовать в спорах, понемногу разговорился. И это каждодневное, вынужденное общение, постоянное присутствие других людей, что-то сдвинули в душе у Виктора. Он словно оттаял, понял, что можно и нужно жить дальше, не оглядываясь на былое, не страдать от несбыточных надежд. Жаль, конечно, и Игоря и Пищалина, жаль, что Таня вряд ли уже когда-нибудь посмотрит в его сторону, но разве Таня одна такая? Понимание этого словно включило второе дыхание, и Виктор резко пошел на поправку.

…Лечение и время делали свое дело, разбитые кости левой ноги срастались. Правда, нога стала на два сантиметра короче, но Виктор не думал, что это настолько страшно. Гипс с руки ему уже сняли, и он теперь рассекал по госпиталю, грохоча о паркет костылями. Здоровье и силы постепенно возвращались, головные боли беспокоили все реже, на горизонте замаячила выписка. После фронтовых скитаний условия в палате казались верхом комфорта, соседи практически не раздражали. Все было однообразно и размеренно, в общем, не жизнь, а сказка. В палате он вскоре сделался своим: также, как и все излечивающиеся, участвовал в госпитальных пересудах, пытался приударять за медсестричками. Правда, в отличие от лейтенанта Костюченко, Виктору скорее всего ничего не светло. Костюченко мог рассчитывать, по крайней мере когда заживут сломанные кости таза, получить свое от Гали. Виктор – вряд ли. Медсестры в большинстве вообще старались держаться от пациентов немного в стороне, четко выдерживая дистанцию между собой и раненными. Но те, кто эту дистанцию иногда нарушал, шарахались от Саблина как черт от ладана.

И их можно было понять. Виктор и раньше не был красавцем с обложки журнала, а теперь вовсе: правая сторона физиономии, от скулы до челюсти превратилась в переплетение рубцов, Левая сторона к счастью пострадала меньше, но огонь и там оставил несколько пятен. Кожа лица приобрела красно-розовый оттенок. До Фредди Крюгера ему было далеко, но любование своей рожей не доставляло ни малейшего удовольствия. По уверениям врачей, рубцы должны были сгладиться, стать менее заметными, но Виктор им не очень-то и верил. Неприятным моментом оказалось и то, что он сильно поседел. Когда он впервые посмотрел на себя в зеркало, он ужаснулся не ожогам на лице (врачи насчет шрамов могут оказаться и правы), а обильной седине, покрывшей отрастающие после тифа волосы. Он слышал про такое и не раз, но никак не ожидал, что подобное приключится с ним.

С улучшением здоровья пессимистические взвизги „Все пропало“ отошли на задний план, но вопрос „Что делать?“ остался. Нужно было определиться с дальнейшей жизнью. Виктор вспомнил свои планы быстро насбивать побольше немцев, чтобы стать знаменитым и невесело усмехнулся. Больничная палата развеяла последние остатки иллюзий. Но с другой стороны эта же палата и подарила некую надежду, ведь уже скоро год, как он попал в прошлое, но до сих пор жив. И шансов выжить у него теперь немного больше, потому как, по его мнению, самое тяжелое время войны было уже позади. Призрак неизбежной смерти растаял, а заботиться о будущем следовало уже сейчас. После войны будет демобилизация, и было бы обидно внезапно оказаться на улице, без работы, имея только парочку орденов и голую задницу. Хотя… он вдруг вспомнил слова Дорохова в тот день, когда погиб Игорь. Майор тогда что-то говорил, про первого кандидата на звездочку Героя и этим кандидатом был он, Виктор. Эта мысль показалась ему чрезвычайно интересной и занимательной, учитывая количество сбитых. Сколько он сбил вражеских самолетов, Виктор помнил назубок и их количество уже вполне тянуло на присвоение звания с вручением Золотой Звезды. Только вот оформлять и подавать документы, скорее всего никто не стал и уже не будет. Для полка Виктор уже отрезанный ломоть, да и жив ли сам полк? Возможно давно уже на переформировании, а то и вовсе разгромлен или расформирован. Виктор сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев, да не пялься он тогда на этих чертовых „пешек“ и поверни голову чуть влево, ничего этого уже не было бы. А был бы он в полку и скорее всего, получал бы сейчас в глубоком тылу новую матчасть. Вот только Игоря это никак не вернуло бы. При мысли о Шишкине снова, как обычно испортилось настроение…

Значит, как это ни банально звучит, нужен план. План выживания в условиях войны и, что не менее важно, послевоенного мира. Наиболее простое и логичное решение – это получить звание Героя Советского Союза. Это звание пусть и дорогого стоит, но сходу закрывает множество будущих проблем. Оно поможет устроиться после войны – вряд ли Героя демобилизуют без пенсии, словно нашкодившего кота, да и нормальную престижную работу на гражданке найти будет проще. В войну звание тоже может помочь – никто не пошлет Героя на убой, просто так. Потому как потом за это могут спросить. Да даже просто в быту – какая разница насколько сильно обожжено у него лицо? Да у него может не быть лица вовсе, и все равно, многие красивые женщины будут желать быть с ним. Золотой блеск звезды спрячет ожоги.

И что самое приятное – теперь это звание было гораздо ближе, чем год назад. Теперь он умел летать, был уже опытным и умелым бойцом. Да и в войне наступил перелом, а значит, должно быть полегче. Золотая звезда манила своей доступностью: она была довольно близко, нужно просто сбить несколько вражеских самолетов и быть в нормальных отношениях с командованием. А значит, для начала нужно вновь оказаться на фронте, на новом самолете и находиться в прекрасной физической форме. А вот тут начинались проблемы. Виктор с тоской поглядел на свое тело: тонкие худые руки, ребра торчат, словно зубья расчески. Тиф и долгое беспамятство не прошли даром и до Геракла ему далеко. Следовательно, для начала нужно стать Гераклом…

Через несколько минут обитатели палаты тихо охренели, глядя как Саблин, просунув здоровую ногу в спинку железной кровати, качает пресс. Падает обессиленный, отдыхает и начинает снова. На удивленные расспросы Виктор отшучивался. Тренировки стали для него неким ритуалом. Он ругался с врачами и медсестрами, менял упражнения, пыхтел, превозмогая боль в натруженных мышцах. Цель всего этого стоила…

…Виктор отложил палку и немного враскачку пошел к дверям, за которыми заседала медицинская комиссия. Большой стол, накрытый зеленой материей, яркий свет ламп и словно стремящиеся заглянуть прямо внутрь глаза врачей. У Виктора что-то неприятно засосало под ложечкой, непоколебимая уверенность, что все будет хорошо, потускнела.

– Истребитель, – прогудела мясистая глыба председателя комиссии – военврача первого ранга, – это хорошо. А чего это у нас голубчик с волосами? Да и тощой больно…

Больничная физкультура пошла Виктору на пользу, он немного нарастил мышечную массу, хотя все равно худые ребра выступали.

– Наш самый злостный нарушитель, – ставил свое и сидящий в комиссии врач, что его лечил, – причем нарушитель своеобразный. Другие водку пьют или в самоходы бегают, а этот физкультурой занимается. Запрещали, боролись с ним, так он ночью…

Председатель удивленно хмыкнул и вопросительно посмотрел на Виктора.

– Готовлюсь к будущим воздушным боям.

Председатель усмехнулся и принялся просматривать лежащую перед ним историю болезни. По мере чтения лицо у него немного вытягивалось. Наконец он обиженно протянул:

– Ну-с, голубчик, ну какие еще бои. После такой травмы и в истребители… тяжелое сотрясение мозга, трещина в черепе, одна нога короче. С таким состоянием в истребители вам нельзя.

Виктор почувствовал, что его ударили под дых. Все планы, все надежды последних недель внезапно рассыпались в прах. Впереди замаячили очень мрачные перспективы.

– Да как же это, – жалобно спросил он, видя, как врач итоговым приговором примеряется поставить свою резолюцию на документе, – погодите.

Мозг лихорадочно работал, прокручивая сотни аргументов и доводов. Как назло, ничего весомого в голову не приходило.

– Нельзя меня списывать, – все, что смог сейчас сказать он. Прозвучало это жалко, неубедительно.

– Ну зачем же списывать, голубчик, – терпеливо, словно объясняя прописную истину несмышленому детенышу, улыбнулся председатель, – В ВВС есть масса другой работы, не всем обязательно летать на истребителе. Я думаю, легкобомбардировочная авиация для вас вполне подойдет по здоровью. Впрочем, если сильно настаиваете, то можно подумать и о штурмовиках…

– Погодите, – упавшим голосом сказал Виктор, видя, как перо уже касается бумаги, – как же меня? Ведь как же… ведь сейчас под Сталинградом сопляки зеленые дерутся. Совсем зеленые, ничего не умеют. Они там пачками гибнут, в мясорубке, а меня… да я же ас, – он впервые вслух сказал это слово, удивившись, насколько оно приятно ласкает слух.

– У меня сбитых больше десятка, – видя, что перо нерешительно замерло, Виктор воодушевленно продолжил, – я же не в тыл прошусь, а на самолет. Я драться могу, я буду сбивать. От меня на истребителе толку больше всего будет. Сотрясение это… да я про него забыл уже, голова не болит давно. Подумаешь, трещина была какая-то. А что одна нога короче другой, так это вообще ерунда. В Англии вон, безногий летчик дрался, совсем безногий, на протезах. Его сбили, но он перед этим успел фашистов двадцать ухайдакать, а тут всего одна нога да и то. Да если сильно мешать будет, так скажу механику, чтобы он высоту педалей отрегулировал, это не сложно. – Виктор по глазам понял, что почти убедил, хотел немного дожать, но аргументы иссякли.

– Ну что с таким делать? – в глазах председателя заплясали озорные огоньки, – сам похож на негра с плантации, седой, замученный, худой как щепка, а истребитель ему вынь да положь. Хе-хе. Ладно, может, в отпуск его отправим? – шутливо обратился он к остальным членам комиссии, – пусть хоть отъестся, подлечится немного…

– Не надо мне отпуск! – испугался Виктор, – у меня родни нет, ехать некуда. – Слоняться неопределенное время в тылу, без цели, без денег его не прельщало

– Посмотрите на него, – довольно захохотал председатель, – в отпуск не хочет. Уфф, – он даже побагровел от смеха, – уважаю… уважаю. Ладно, а давай-ка сделаем так…

…Вареная курица пахла божественно, разнося свой аромат на весь поезд. Виктор сперва отворачивался, пытаясь рассмотреть что-либо за черным, покрытым изморозью окном, но это не помогало. Запах игнорировал все блокады, проникая прямо в мозг, вызывая острое желание вцепиться зубами в это сочное вкусное мясо. И не то, чтобы Саблин сильно хотел есть, у него еще оставалось полбуханки пайкового хлеба, но хлеб это не мясо. Он неприязненно глянул на своих увлекшихся ужином новоявленных соседей, двоих профессорского вида пожилых мужчин, которые неспешно поглощали аппетитно пахнущую пищу и, не выдержав, вышел в тамбур. Тамбур встретил его вонью махорочного дыма и холодом. Это было чудесно, курица досюда еще не добралась.

Он привалился к заиндевелой двери и, достав папироску, закурил. Папирос оставалось всего восемь штук, он не собирался сегодня больше курить, но этот проклятый запах спутал все планы, подпортил настроение. Мысли потекли вдаль, далеко от плетущегося в декабрьской ночи поезда, в прошлое.

С прошлым полком ему все-таки повезло, Дорохов оказался по-настоящему заботливым командиром. Это было и в ходе боев, это выявилось и в госпитале. Сперва это проявилось в том, что все его личные вещи, бритвенные принадлежности оказались при нем. Это означало, что кто-то из полка привез эти вещи, и сделано это было явно с разрешения командира части. Потом Виктор был поражен, когда получал обмундирование. К уже потертой и застиранной гимнастерке ему дали его собственные синие командирские бриджи. Эти бриджи вообще не были на него записаны, а в крайнем вылете спокойно лежали в тумбочке. Их появление в госпитальных стенах было похоже на чудо. Выходит, благодетель привез не только фотографии с мыльно-рыльным, но и их. Причем не только привез, а еще и сдал на госпитальный склад, и так сдал, что их не украли. Но по настоящему Виктор поразился, когда ему выдали деньги по денежному аттестату. Получив на руки четыре с половиной тысячи рублей, он сильно удивился и проникся к Дорохову еще большей симпатией. Желание вернуться в свой бывший полк выросло стократно.

Но дорога в небо оказалась несколько более длинной, чем он полагал ранее. Госпитальная комиссия направила его на дальнейшее лечение. Месяц, проведенный под Баку, в небольшом санатории ВВС, оказал воистину волшебное действие. И пусть была уже поздняя осень, купаться в море мог только очень закаленный морж, а солнце зачастую скрывалось тучами, но все равно здесь было хорошо. Свежий морской воздух, обильное питание, фрукты и лечебные процедуры с физкультурой делали свое дело. Он окреп, под кожей стали перекатываться тугие мышцы, а выступающие ребрами бока округлились. Раненная нога стала гораздо меньше болеть, он уже мог передвигаться без палки, головные боли не беспокоили. На память о ране осталась все еще не прошедшая хромота, ожоги и небольшая раскачка в походке. Следующую врачебную комиссию Виктор прошел уже без проблем и был допущен к полетам на истребителе.

А вот после началось долгое путешествие в Москву. Сперва через весь Кавказ, попутным самолетом в Астрахань, оттуда в Самару и наконец через пять дней скитаний он попал в управление кадров ВВС. Голодный как собака, без копейки денег, зато в новеньком реглане.

С этим плащом вообще вышла занятная история. Старый реглан, издырявленный и покоробившийся при пожаре, ему не вернули, и это повергло Виктора в траур. Реглан в авиации был не только красивой и статусной вещью, при пожаре в самолете он мог сыграть роль спасательного круга, последнего шанса. И упускать этот шанс Виктору не хотелось. В госпитальном складе, помимо одежды и белья, ему выдали старенькую шинель и кирзовые сапоги. Ходить в таком виде казалось настоящим наказанием и, очутившись в Астрахани и имея немного свободного времени он пошел на рынок. Деньги, полученные аттестату, создавали иллюзию сказочного богатства, правда рыночные цены очень неприятно удивили. Сапоги он нашел, новенькие, хромовые, отлично сидящие на ноге. Правда торговец, жуликоватого вида мужичок, просил за них тысячу рублей, но Виктора и такая цена устраивала. Уже собираясь ударить по рукам, он в шутку спросил продавца, насчет реглана. Торговец заюлил, глазки его забегали, и он почему-то шепотом сказал, что реглан есть. Правда, чтобы посмотреть на товар, пришлось идти в какие-то закоулки, и Виктор даже решил, что его будут сейчас грабить. Однако страхи оказались напрасными. Мужичек забежал в какой-то неприметный барак и вернулся оттуда с новеньким, пахнущим краской и кожей регланом. Размер оказался подходящий, вот только запросил за него торговец столько, что складывалось впечатление, будто шил его лично сам Диор, а ассистировал ему Слава Зайцев. После отчаянного получасового торга, Виктор все же купил и сапоги и реглан, однако это обошлось в четыре тысячи двести рублей, да в довесок пришлось отдать свои кирзачи. Впрочем, покупка того стоила. В прошлый раз он выжил только благодаря кожаному реглану, а вспоминая, как горел самолет и рвался в кабину огонь, хотелось купить еще один. Так, на всякий случай.