Текст книги "Теория квантовых состояний (СИ)"

Автор книги: Роман Фомин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Отец мой крутился у развалин огромного своего завода. Производственный гигант, который в условиях незрелой рыночной экономики немедленно почувствовал невостребованность спланированного на годы вперед выпуска, задрожал и встал. Пылились уникальные конвейерные линии, растаскивалась производственная база. Отдельные участки его пытались меняться, переориентироваться. Технические специалисты были востребованы хотя бы в том, чтобы поддержать колоссальную базу распространенной старой продукции. Наладчики-операторы мотались по стране, восстанавливая, ремонтируя, а порой и заново развертывая устаревшую технику, которую активно уже теснили западные аналоги. В эту волну заскочил и отец, собирая на дому из разрозненных складских остатков работоспособные устройства, пропадая в командировках.

К моменту моего зачисления студентом-вечерником мама моя, сменив несколько работ, устроилась старшим продавцом в молочный магазин, и я параллельно с учебой подрабатывал там грузчиком на полставки. Мама проработала там года три, я возвращался к ней когда учился уже на дневном, в летние каникулы. Скучный, надо сказать, выходил из меня грузчик. Продавщицы-сменщицы пытались заговаривать со мной, напарники-грузчики, матерые, с многолетним стажем звали на посиделки, а я знай себе сидел с книжкой в подсобке между ящиками, покуда не звали меня за помощью.

После первого курса, закрыв в начале июля сессию я проработал грузчиком два летних месяца. В некотором автоматизме жил я тогда. Утром, к шести тридцати шел в молочный магазин, он был в пешей доступности от нашей отдельной "хрущевки". Помогал маме или ее сменщице отстегивать тяжелые висячие замки со скрипучей железной двери. Там, в подсобке я переодевался и начинал разгрузку подъезжающей строго к без пятнадцати семь машины под взглядами местных бабушек, выстраивавшихся в очередь за полчаса до открытия. На смену громыхающим металлическим сеткам и стеклянным бутылкам приходила тогда пластиковая тара, полиэтилен высокого и низкого давления, из которого делались как глухие серые ящики для молока, кефира, пахты, так и широкие сетчатые поддоны для сметаны, творога. Масло привозили огромными желтыми кубами перетянутыми целлофановой пленкой в деревянных ящиках. Их вываливали на холодную столешницу прилавка, разрезали жирной проволокой с рукоятками на пирамиды, параллелепипеды и складывали в морозильную камеру за стекло, на витрину.

Крутились в то сложное время как могли. Водители привозили не только положенные отмеренные объемы и количества молокопродуктов, но и "левак", "неучтенку", произведенную там же на молокозаводе, но обошедшие производственный контроль, и оседавшие россыпью начавших обесцениваться рублей в карманах цепочки – производитель, транспортировка, сбыт.

Однажды, по просьбе мамы, закрывал я внезапно возникшую дыру на выставке достижений местного государственного хозяйства. В четыре утра уехали мы в намытых белых ЗИЛах, с яркой рекламой молокозавода на кузове. Не только в разгрузке молокопродукции пришлось поучаствовать мне, но и в оформлении теремообразного павильона, в выстраивании аппетитных творожных и масляных пирамид, наполнении лубочных крестьянских крынок, двурукоятных ковшей-братин, пузатых горшков-ставцев с молоком и сметаной. Узнал я позже, что молоко, сметана и творог были особенного производства, не того, что шел в розничную сеть, чтобы высокое начальство, которое выпятив животы и щеки ходило по оживленному ярмарочному павильону, наравне с местными, набежавшими на обещанные распродажи и подарки, могло, по-отечески глядя в лицо запыхавшейся бабушке, и самолично хлебнуть из деревенской крынки, и гостью угостить.

Я вернусь еще к теме спорадических своих работ в студенческие годы, хотя и шли они всегда вторым приоритетом по отношению к моей учебе. Колебания страны, парад суверенитетов, закономерные неконтролируемые экономические изменения, безусловно влияли и на высшее образование, на ВУЗы, начинавшие осознавать отсталость научной базы, неконкурентоспособность и узость специализации. Они тоже менялись, сливались, расширялись, гуманитаризировались, вводя новые экономические и социологические дисциплины, и даже целые факультеты, сменяя наименования с институтов на технические и технологические университеты.

Первым моим впечатлением от очной учебы, после непривычных студентов-дневников, стали как ни странно суетливые перемещения по университетским корпусам, разбросанным среди районов города N. Если на вечернем отделении сосредоточены были занятия в территориально близких, старинных, втором и третьем зданиях, то теперь один день в неделю стабильно проводили мы в далеком шестом, трехэтажном, серого кирпича, расположенном в районе "Авиастроитель". Из окон последнего его этажа видна была автобусная остановка и проходная завода, та самая из которой вышел я меньше года назад, оставив трудовую книжку. Шестое здание предназначалось для авиационных факультетов и примыкало задней стеной к ангару. Там на истрепанных примерах можно было видеть, как выглядят узлы корпуса, шасси и даже двигатели образцов отечественной авиации шестидесятых-семидесятых годов. К нам, студентам факультета "Технической Кибернетики", вся эта красота не имела отношения. Видели мы только дряхлый самолет в огороженном дворе да несколько частей оперения и крыльев – пара хвостов, с облупленной краской, продолговатое треугольное крыло со снятым элероном и пузатый кусок хвостовой части фюзеляжа.

Упомянул я, в завершении предыдущей главы, что новая жизнь на дневном отделении обрушилась на меня непривычным задором молодости и дружелюбности. Эти бывшие школьники разительно отличаясь от меня, были открыты, общительны. Они вступали в студенческие клубы, советы, кэвээны, планировали летом отправляться на заработки в стихийных стройотрядах. Одной из причин такого соцветия выступал подобравшийся контингент, пришедший из элитных школ, привузовских колледжей, из-под бдительного ока родителей, курирующих каждый их шаг, оберегающих от грозных ликов улицы. Я словно бы принадлежал другому сословию, рос в параллельном городе N, где ростки моего доверия не всходили, а напротив тщательно прятались, утрамбовывались, зарастая колючими кустами замкнутости.

На учебе правда такая открытость отражалась негативным образом. Вчерашние отличники, вырвавшиеся из-под родительского гнета, почувствовав дух свободы и взрослости, могли теперь "оторваться", расслабиться. Порой оканчивалось это плачевно. Один замечательный мой знакомый с редким именем Геннадий, общительный и веселый золотомедалист, так увлекся студенческими буднями, что к четвертому моему курсу по-прежнему болтался на своем втором, прыгая между специальностями, досдавая упущенные экзамены, успевши к тому времени жениться и развестись.

Среди вузовской суеты отыскал я собственную нишу. Компанию, удовлетворявшую моему характеру и допустимому уровню приватности. Стали этой компанией троица молодых людей, приезжих, главным интересом которых, как и у меня, была учеба. Нарицательное имя "ботаники" подходило к нам идеальнейше. Общие наши увлечения крутились вокруг развивающейся компьютерной техники. Сказать по правде, мы и не разговаривали особенно вне учебных наших компьютерных тем, на коротких переменах между лекциями и на обедах в куцых университетских столовых. Я попал в компанию с запозданием, так как сформировалась она в первом еще семестре, когда я учился на вечернем. Она на была закрытой, напротив, не прочь была расшириться, вовлечь в свои ряды и других студентов, однако в силу сильнейшей своей технической специализации и явных проблем социализации, так и держалась особняком.

Я вступил туда ненамеренно, даже вынужденно. Неосознанно сторонясь пугающе общительных одногруппников, оказался я задвинутым к ним, молчаливым, вихрастым, в общем совершеннейше таким как я, чего уж греха таить. В той самой компании встретил я одного из героев моего сюжета – Никитина Николая. Приезжий из далекого малого города, необщительный, он в семнадцать своих лет обладал уже регалиями победителя региональных олимпиад по математики и хорошо был знаком с программированием на популярных языках "Бейсик" и "Си". Коля вел отшельническую жизнь в четвертом университетском общежитии, как будто нарочно заброшенном в дальний угол города N, где не было никогда ВУЗовских зданий. Он делил там с неизвестным соседом комнату и, помимо учебы, увлекался лишь чтением журналов и книг о компьютерной технике, не вовлеченный, и не приспособленный к характерным студенческим мероприятиям, таким как веселые гулянья и встречи. К моменту вхождения моего в группу, по результатам защиты первой сессии, уверенно выдвинулся Николай в первые ряды способнейших студентов потока, на лету схватывая логические конструкции и структуры машинных языков программирования: списки, очереди и стеки, удивляя и вызывая уважение преподавателей. Из остальных членов компании, отметил бы я еще Айдара, статного парня, приехавшего медалистом из национальной деревни соседнего региона, натуру целеустремленную и уверенную, что затрудняло мое с ним общение. Первый год говорил Айдар с сильнейшим акцентом родного языка, за что собственно и попал в тихую гавань, но когда пообтерся, стрекотал на русском быстрее многих местных.

Этот условный коллектив целиком заменил мне к концу первого курса общение с группой, по-прежнему активной, самоорганизующейся и веселой, но уже не рассчитывающей на угрюмоватого и витающего в облаках меня.

Почему-то с первых моих лет на дневном отделении лучше всего в памяти отложилась Физкультура, обязательная дисциплина начальных общеобразовательных курсов. В зависимости от состояния здоровья и личных пожеланий, студенты могли выбирать ее формат: тяжелую атлетику, бесконтактное карате, лыжную базу, либо полное освобождение. Лыжная база подходила подавляющему большинству студентов, представляя собой типичнейшее ОФП (общую физическую подготовку), то есть в теплое время года бег трусцой, а в зимнее – на лыжах, в расположенной неподалеку посадке. Располагалась лыжная база в равном удалении от учебных зданий два, три и семь. Топать до нее требовалось минут пятнадцать по асфальтированной дороге, сбегающей к берегу реки, и дважды в неделю можно было видеть нестройный, сбитый в группки поток студентов факультета, движущийся параллельно вниз и вверх по склону. В зависимости от курса, физкультура в расписании занимала первую, вторую или третью пару. Таким образом, отзанимавшиеся студенты-первокурсники, карабкаясь вверх по скользкому асфальту, встречали студентов на курс старше и так далее по старшинству. Внутри лыжной базы, на огороженной территории разместились двухэтажное административное здание с раздевалками и длинный пустотелый ангар, вокруг которых бегали мы сонной трусцой. Интереснейшей частью действа были разговоры, что вели мы за бегом. Мы обсуждали книги, новые и старые, новости компьютерной индустрии и, конечно, компьютерные игры, активно развивающиеся тогда. Отдельные фантазеры умудрялись играть в словесные ролевые игры – "Подземелья и Драконы", еще до той поры, когда они пришли в формате растровых изображений и красочных настольных коробок. Недостижимой высотой оставался опыт игр на вычислительных машинах процессорной линейки Intel х86.

Была некоторая магия в ритмичном нашем беге и разговорах обо всякой всячине, порой по-настоящему глубоких, словно бы клуб по интересам на полтора часа, который рассыпался, растворялся под нажимом учебного расписания, как карета Золушки в полночь, с тем, чтобы через несколько дней собраться опять.

Размеренное спокойствие очного моего студенчества длилось недолго. Однако перед тем, как утащат меня буруны и пороги университетской жизни, требуется упомянуть отдельных моих преподавателей, часть из которых читателю довелось уже повидать в главах основного сюжета. В студенческие же времена выступали они в первую очередь грозными владельцами оценок, подписей и учебных ведомостей.

С Кругловым Олег Палычем знакомство мое было коротким. При переводе на бесплатное дневное отделение мне требовалось получить у него формальную подпись. Я зашел к нему, занятому, с вожделенной бумагой, он сидел, широкий и грузный, зарытый в стопки бумаг, в том самом кабинете, в котором обсуждали мы много лет спустя доклад для министерской комиссии. Перед тем как подписать мое заявление, он посмотрел на меня внимательно и сказал: "Отличник, говоришь? Значит еще увидимся", и подписал бумагу.

С многими из первых моих кафедральных преподавателей, я работал теперь бок о бок. Был среди них невысокого роста, коренастый Удальцов Вадим Антоныч. Носил он длинную шевелюру, густые палевые усы, и знаменит среди студентов был тем, что педантичнейше относился к оформлению практических работ. Из-за неверно поставленной запятой или помарки мог отправить студента переписывать "практику" на два-три исписанных листа в клетку.

Другим забавным представителем преподавательской братии был Сафин Рашид Эдуардыч. Перенес он в юности травму шеи, в связи с чем голова его утратила свойственную ей от природы свободу вращения вокруг вертикальной оси. Сложно выразился, а суть всего лишь была в том, что не умел Рашид Эдуардыч повернуть голову без того, чтобы предварительно не повернуть плечи и торс. Голосом при этом обладал он монотонным и тихим, отчего манера его вести занятия, и тем более лабораторные работы, была крайне комичной. Прозван он был еще предыдущим поколением студентов "Робокопом", в честь фантастического роботизированного служителя правопорядка из Детройта.

Набил я в процессе повествования руку угадывать справедливо возникающие вопросы читателя в отношении целей изложения отдельных сюжетных уточнений, а порой и целых эпизодов своей биографии. Ну к чему, спросит меня в лоб пытливый читатель, к чему нужны эти детали? О студенчестве, о заработках и нелепейшей университетской физкультуре, которой красная цена – отметка в зачетной книжке. Вроде бы прямой, простой и логичный вопрос. Однако вряд ли смогу я дать на него такой же однозначный ответ. Некоторые детали которыми сыплю я, четко принадлежат сюжету, и как кусочки пазла дополняют пустоты основной истории, другие же самотеком выпрастываются за первыми, как из прорехи в мешке. Часть из них потом должны будут достроить меня самого, главное действующее лицо истории, а что-то возможно так и повиснет в воздухе, оставшись облаком моего воспоминания, не схваченным ветром сюжета. Как бы то ни было, я продолжаю.

Третьим отмечу я Хамовского Максим Игорича, доцента, читавшего мне "Моделирование систем" на вечернем. Я упоминал уже его привычку сморкаться и фыркать особенным манером, внутрь себя. Своеобразий у Максим Игорича имелось множество. Вел он себя то импульсивно, дерганно, а то напротив задумчиво и заторможенно, обращался к студентам не иначе, как "товарищчи", забавно выделял букву "Ч" в слове "что", и... безответственнейше выпивал. Нам, студентам, это не бросалось в глаза, ни разу в нетрезвом виде на занятиях он замечен не был. Узнал я об этом позже, уже работая в университете, встретив его как-то в неприглядном виде на кафедре. Потом подтвердили мне коллеги, что с зависимостью этой сражался Максим Игорич много лет с переменным успехом. Он зашивался, лежал в больницах, посещал анонимные курсы, но неизменно срывался, исчезал и обнаруживался в бессознательном состоянии в одной из удаленных университетских лабораторий. Его жалели, выхаживали, ставили на ноги, чтобы цикл его через определенное время повторился.

Здесь я, пожалуй, остановлюсь в ворошении воспоминаний о первых своих преподавателях и оговорюсь, что привел я их с умыслом, сыграли они определенную роль в главном сюжете. Все они работали на кафедре "Автоматизации и Информатики" до сих пор.

В те же годы, на занятиях по физике я познакомился с Ринат Миннебаичем. Он читал курс "Физики" для нас, младшекурсников и тогда уже отметил я его, зычноязыкого острослова. Геннадь Андреич в те времена никак с моей специальностью не пересекался, будучи ответственным за дисциплины старших курсов на авиастроительных факультетах. Он вел их и сейчас.

Добавлю два слова о мятежном своем отце. Сложные тогда я испытывал к нему чувства. Наш с ним разъезд, случившийся несколько лет назад, переживал я глубоко. Хотя и чувствовал, что невозможно матери моей продолжать с ним совместное проживание, да и не ей одной, всем нам, и Аленке, и мне, но долго носил я в себе неразваренный ком того разрыва. Отец вовсе не пропадал, заходил, и виделись мы. К тому времени дела его частично наладились, оказалось, что искусные руки радио-электронщика всегда в цене, и он нередко подкидывал мне и Аленке карманные деньги. При этом с большим трудом укладывалась в моей голове новая его семья, в которой появился уже ребенок. Старался быть я с новой супругой его вежлив, как только может быть вежлив страдающий в больничной очереди пациент. Правда состояла в том, что не умел никогда я быть скандалистом, а до отвращения был осторожен и приторно учтив даже с теми, с кем противно было мне разговаривать.

Решительные отцовские манеры и крутой нрав привлекали и подавляли меня, и я не мог ответить себе на вопрос – положено ли так вести себя отцу с сыном, или есть здесь все-же элемент унижения, некоторого скрытого подчеркивания моей несостоятельности. Будучи относительно уже взрослым, я все-таки не умел еще связать резкого его характера с неудавшейся семейной жизнью мамы, выстраивая в голове мнимую несовместимость их персоналий. Ведь при всей отцовской буйности, я сохранил о нем множество положительных воспоминаний. О наших летних походах в необитаемую глушь, где только ароматные сосны и глубокие овраги с обжигающе холодной родниковой водой. И хотя не было в тех детских воспоминаниях семьи, отец обыкновенно устраивал походы эти без мамы, с друзьями, а то и с подругами, но было чувство защищенности, уверенности в нем, сильном, решительном.

Он подкидывал мне иногда работу. И опять не умел я разобраться, помогал он мне, делал ли одолжение, давая возможность заработать, или же напротив, я выручал его, когда требовалось ему отлучиться из города. В любом случае чувствовал я себя бесконечно обязанным, выполняя сопроводительные работы по обслуживанию старой его заводской техники. Основам ее проверки, чистки и наладки он меня обучил.

К середине второго курса у меня появился собственный персональный компьютер. Какую-то незначительную часть суммы собрал я сам, в основном, конечно, скинулись родители. То было время, когда стали гроздьями появляться мелкие кооперативы и фирмочки, замещающие провалы крупных отечественных производств, везущие из-за рубежа запчасти компьютеров: материнские платы, видео и звуковые карты, дисководы и жесткие диски; собирающие их тут же, на коленках, укомплектовывая ими разной формы и размеров системные блоки.

Я хорошо продвигался в учебе, закончил с отличием третий семестр, оставаясь как и раньше крайне нелюдимым. Интересы мои разбились на две группы. Одной из них оставались книги, в то время вослед основной массе однокурсников увлекся я жанром "Фэнтези". На спорадически зарабатываемые деньги, собрал я даже некоторую библиотеку о похождениях могучего киммерийского воина по пустошам древнего мира. Она и теперь пылится в моем книжном шкафу. Второй группой моих интересов стали новинки компьютерной индустрии. Я читал новейшие компьютерные журналы, в первую очередь то, что выписывал ВУЗ, плюс то, что неведомым образом доставал в общаге Коля. Разумеется, компьютер, как мощнейшее подспорье в университетской учебе был моей мечтой. Мы изучали первые операционные системы, графические оболочки и языки программирования, которые для меня на тот момент были целиком тетрадными упражнениями, не считая редких лабораторных работ и отдельно выписываемого машинного времени на кафедре. Немалые усилия приложил я, обосновывая родителям необходимость приобретения вычислительной машины, значительно превосходящей по своим возможностям необходимый для учебы минимум. Не совсем приличествовало девятнадцатилетнему молодому человеку выпрашивать у родителей дорогой подарок, однако так оно и было.

Я был в восторге от нового моего, пахнущего свежей пластмассой горизонтального системного блока, с тремя слотами под широкие пятидюймовые носители и двумя узкими, для новомодного дисковода в три с половиной дюйма и под жесткий диск-винчестер. От системного блока бежали вожделенные провода. Один к тяжелой широкой клавиатуре с выпуклыми кнопками, глубоко проваливающимися и щелкающими при нажатии особым образом, и второй к вытянутой полусфере манипулятора "мышь" на пухлом прямоугольном коврике. Рядом высился выпуклый тринадцатидюймовый монитор.

Мы обменивались дискетами, по несколько штук зараз, упакованными в бумажные коробки, делясь смешными и простыми играми тех лет, распиленными на куски архиватором, запущенным из командной строки. Игры те выглядели, да по правде сказать и были настоящими шедеврами своего времени, зачинающейся эры персональных компьютеров.

Ветер воспоминаний, начавшись легким бризом, утащил меня с головой в пучину удивительных открытий, которыми встретили меня первые студенческие годы. Я исследовал, пробовал, постигал и изучал. Знакомства мои, хоть и куцые, обогащали меня настолько что я захлебывался от этой новой интеллектуальной жизни. Мерная тряска неторопливого физкультурного бега рассказывала мне о новинках игровой индустрии, мы несколько занятий, читай, недель подряд, могли обсуждать друг с другом прочитанную книгу. Я ждал как из печки пирога нового выпуска журналов от Коли.

В какой-то степени эта студенческая эйфория, к которой подошел я весьма избирательно, игнорируя те ее аспекты, что пугали меня неизвестностью и разочарованием, меня подвела. Как для всякой волны, после того, как взобрался ты на гребень, будь это размеренный холм синуса или же резкий обрыв пилы, последовал скат, к которому оказался совершеннейше я не готов, расслабившись за тучные первый и второй курс жизни студента-дневника. Ежедневный бой матери за нас с Аленкой, попытки завести личную жизнь. Она закурила в то время и так и не избавилась от этой привычки. Аленка училась уже в школе и будучи особой целеустремленной, уверенно развивалась в спортивном направлении. Как-то раз я посетил ее школьные лыжные соревнования и очень меня удивила она, меленькая, худая, упрямо переставляющая палки и широкие деревянные лыжи, обходя рослых одноклассниц. Для меня все это было лишь фоном, матовым, плохоразличимым, мерцающим всполохами событий, которые меня касались. Жил я где-то между компьютером, с его растровыми играми, учебными вычислениями и книгами, поверив уже что этот размеренный ход студенческого колеса, с периодическим наполнением зачетной книжки отличными оценками, неизбежно докатит меня до диплома.

Кризис, который могу я назвать таковым исключительно анализируя его последствия, подобрался незаметно. Он складывался из некрупных кирпичиков событий и шматков цемента межличностных отношений. Нелюдимой тенью появлялся я в университете, погруженный в журналы и книги, бесконечно далекий от веселой студенческой суеты. К зимней сессии третьего курса, я обнаружил вдруг, что настолько отвлекся от учебы, погрузился в тропы средиземий и киммерийских гор, героев меча, магии и военного ремесла под покровом ночи, что оставшееся в поле моего зрения "Необходимое", перестало быть "Достаточным" для учебы студента-отличника. Студенческое колесо катилось, но я не катился вместе с ним, вместо этого наблюдая за ним сбоку, со стороны. Снова как в детстве, я грезил о чем-то отличным от окружавшей меня реальности – о раскаленных пустынях и лесах-джунглях, об отчаянных скитальцах без роду племени, выживающих единственно волей и дерзостью. Я закрывал порой книгу и часами сидел в размышлении, раздумывая о том, как нелепа и пуста моя жизнь, в сравнении с выдуманными историями, как неуместны мои поступки, поведение, разговоры, и как позорна жалость к себе.

У меня появились провалы в посещениях, я, абсолютнейший запечный таракан, не имеющий ничего кроме университета, компьютера и книг стал пропускать, приносить в жертву занятия, накапливая ком задолженностей, будто бы опасаясь, боясь дополнительных контактов, людных коридоров и обязательств.

На одной из лекций, обратил я внимание на Катю Скитальских. В тот день она была необычайно заметна, активно отвечала на вопросы лектора. Когда занятие закончилась, Катя весело защебетала с Айдаром и вместе, под руку, ушли они из университета. Я узнал позже от Айдара, что несколькими днями ранее пригласил он Катю в театр, и она не отказалась. Впервые тогда увидел я Катю под новым углом, девушкой, прошедшей путь аналогичный моему. Хотя, учась на дневном, мы почти не пересекались, все же первые наши встречи, совместная беготня по кабинетам оставили у меня о Кате теплое дружеское впечатление. Еще подумал я, что сам знакомил Катю с Айдаром, в тот первый свой семестр на платном дневном, и снова как и прежде друзья мои сближаются, сходятся и идут дальше совместной дорогой, отличной от моей.

Они валились, эти камешки, граммовые гирьки перевешивающие балансирующие чаши весов моего душевного состояния. Мелкие уколы, замечания и мысли о том, как бесполезны увлечения мои, осуждающие взгляды изнемогающей в заботах матери и грозного, изредка являющегося отца.

Я споткнулся на "Теории вероятностей", когда впервые потребовались мне шпаргалки, чтобы сдать экзамен. Его я однако закрыл просто по накатанной, ведь как ни глубоки бывают сомнения преподавателя, обыкновенно они развеиваются при виде сплошных отметок "отлично" в зачетной книжке. Изрядно пропотев, получил я свою "пятерку". "Выстрелом в ногу" стал для меня экзамен по "Схемотехнике", учебные материалы которого оказались для меня не просто сложными, но неподъемными. Я листал конспекты и учебник и в голове моей не оставалось ничего. Не совсем однако ничего. Сухие пустынные тропы меж выбеленных на солнце скал далеких планет и времен.

Коля Никитин в это самое время принял участие в городском конкурсе задач по программированию среди ВУЗов. Он занял почетное второе место, самостоятельно разработав трехмерную модель пространства, в которой кружился, управляемый курсорными кнопками грузовичок. По приказу играющего грузовичок удалялся, превращаясь в мелкую точку, поворачивался и возвращался, упираясь плоским бампером в экран наблюдателя.

Я не сразу поверил своей оценке "Удовл.", попросил поставить мне неявку, чтобы исправиться на пересдаче. Я набрал домой книг и конспектов, и три дня безвылазно запихивал в голову назначение электронных схем, узлов и каскадов. Но словно бы места в моей голове было недостаточно, знания не сохранялись в ней, высыпаясь вслед за перевернутыми страницами конспектов.

Я пришел на пересдачу, как хомяк с набитыми щеками. Взгляд мой был тусклый и сосредоточенный. Сдавала группа Кати Скитальских, но я не смотрел по сторонам и, кажется, даже не здоровался ни с кем, стараясь не рассыпать информацию. Я вошел в аудиторию одним из первых. Преподаватель узнал меня. Семенов Сергей Никитьич, доцент, кандидат технических наук. Он и теперь работает на соседней кафедре, двумя этажами выше. Невысокий, хрупкого телосложения, с вытянутым лицом, прямоугольными очками и седыми висками. Не сложились мои с ним отношения. Смотрел он на меня с осуждением, я чувствовал это и ежился. Нетвердое мое тогдашнее состояние только обострялось от тяжелого этого взгляда из-за прямоугольных очков между седыми торчками.

Я выбежал на сдачу первым. Россыпь бессвязной информации в моей голове, с большим трудом в тот час преобразовывалась в ряд упорядоченных бусин нанизанных на линию ответа. Я сел перед Сергеем Никитьевичем, проигнорировав его усталый и чуточку насмешливый вопрос о том, не поторопился ли я с выходом. Я затараторил ответ, тыча шариковой ручкой в исписанный двойной листок в клетку. Когда я закончил, Сергей Никитьич безучастно констатировал: "Вы ведь пересдаете? Считайте, что на свою тройку вы пересдали". Я не поверил своим ушам. Попытался спорить, просить, раскрывал перед ним идеальную свою зачетную книжку в зеленой обложке. Он с усталым укором смотрел на меня, отказываясь спрашивать, помогать, входить в положение, смотрел на меня растрепанного, растерянного, потерянного, равнодушной каменной стеной, на которую налетела и рассыпался брызгами искр волна моей уверенности.

Я до сих пор не разобрался, что же тогда произошло. Действительно ли я расслабился и спасовал, или же была какая-то личная претензия у Сергея Никитьевича. Это был последний мой экзамен, сессия была закрытой, однако у меня пропал к учебе всякий интерес. Я засел дома, уткнувшись в компьютерные игры и перечитанные тома, в десятые разы брал штурмом пограничные поселения Азерота, умножал непобедимых демонов, спускался по пустынным тропам древних стран и наблюдал как непобедимый Конан сражается с древними колдунами.

Начался шестой мой семестр, а я почти не выходил из дома. Вернее выходил, у меня возник случайный знакомый – продавец дисков с компьютерными играми, который бесплатно давал мне их "погонять". Еще оставалась у меня физкультура, монотонный медитативный бег, который, как часть общеобразовательной программы, должен был закончиться на третьем курсе. В составе однокурсников я наматывал круги в старом ангаре лыжной базы, музыкой слышал отзывы на книги, большей частью прочитанные, изредка делясь мнением о той или иной игре. На лекциях я не появлялся, Коля при встрече с недоумением смотрел на меня. Как-то на улице я встретил Катю с Айдаром. Они держались за руки. "Где пропадаешь?" – отстраненно поинтересовался Айдар. Я и сам не знал где я пропадаю. Помню лишь участливый взгляд Кати, скользнувший по мне. Я пробурчал что-то неразборчивое и сбежал даже с того занятия, на которое собирался пойти. Желтый, грязный до окон икарус-гармошка вез меня по мартовским улицам, развозя снежную жижу. Я смотрел сквозь окна со слякотной коричневой вязью на спешащих пешеходов, студентов и несущиеся мимо здания, и не мог ответить себе на вопрос, что со мной происходит.

Кажется, я вышел из дома только дважды за четыре недели. Я мало спал, прятался, скрывался от сдавливавшей меня реальности за ролевыми играми и книгами. Мама сменила работу и возвращалась обыкновенно поздно. Аленка тоже проводила день с продленкой в школе, а потом отправлялась на спортивное занятие – в то время ее уже заметили и забрали в школьную баскетбольную секцию. Никто как будто не замечал моей подавленности, а я съезжал, проваливался глубже и глубже в собственную Сэллинжеровскую "пропасть во ржи". В какой-то момент я открыл на компьютере текстовый файл, пустой, и стал записывать. Это были волны, брызги, по большей части бессвязные, но их было много, очень много. Говорят, кто много читает, начинает рано или поздно писать. У меня был какой-то особенный случай, я не мог структурировать всю эту массу обострившегося своего сознания. Я бросался писать то о воде, стекающей в каскадном водопаде, то о работе дефибриллятора, то о переключении состояний транзистеров в микропроцессоре. Увлекаясь темой, из бессвязных описаний рождались периодически подобия сюжетов, коротких, на страницу, и подлиннее, страниц на пять. Я боролся с этими потоками, с переменным успехом выстраивая из них обрывки рассказов.