Текст книги "Теория квантовых состояний (СИ)"
Автор книги: Роман Фомин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
Сразу за пятиэтажкой открывался пустырь со стоянкой, за которым я разглядел высокое кремовое здание общежития. Шагая к нему, я различал подробности, которыми успел поделился с читателем выше. Единственным, пожалуй дополнением, отмечу я задний двор, огороженный глухим металлическим забором, высотой метра два, местами помятым, крашенным. За ним высились какие-то одноэтажные постройки. Следы шин и кривая надпись "Выезд не загораживать" указывали, что ворота открываются довольно часто. С торца здания выдавалось уютное ухоженное крылечко с красивыми фигурными перилами и блестящей крышей. Я прочитал вывеску "Парикмахерская". Справа от крыльца взвивался под крышу ряд черных металлических балконов с пожарными лестницами.
Топая мимо полуголого осеннего газона с низким декоративным ограждением, я задумался о том, что совсем не просто будет мне объяснить причину своего визита на ночь глядя к студентке. Сначала вахтеру, который очевидно присутствовал в общежитии, судя по доступным телефонным номерам, а потом и самой Маше. Если вообще она у себя.
Я обошел угол здания и вышел к общежитскому подъезду, приподнятому на обширном крыльце с разбегающимися во все стороны ступенями. Крыльцо в вечернюю пору было хорошо освещено. На стене висела старая, облупленная доска объявлений. Над узким подъездным козырьком поднималась в небо вереница старых балконов.
По разные стороны крыльца стояли две группы молодых людей. Первая группа, состояла из пятерых не по сезону одетых юношей. На них были обвислые майки, футболки, спортивные штаны, стоптанные тапки и кроссовки на босу ногу. Они курили, шумели, смеялись, встряхивали плечами и предплечьями, отчего предположил я в них завсегдатаев подвального спортзала, местных жильцов, которые по молодецкой лихости вышли на улицу. Вторая, малочисленная группа представляла собой двух сутулых парней, одетых в темные меховые куртки и шерстяные шапки, расположившихся в стороне, кутающихся в клубы сигаретного дыма.
Я поднялся на крыльцо между пустыми белыми клумбами. Особенного внимания к своей персоне я не привлекал, время было вечернее, как раз такое, когда жильцы возвращались по домам. Входя в подъезд с тяжелыми металлическими дверями, я заметил на себе долгий недобрый взгляд тепло одетой парочки с крыльца.
Я был уже в коротком темном предбаннике, когда меня окликнули:
– Здрасьте!
Я обернулся и увидел, как те двое нагоняют меня.
– Вы ведь университетский преподаватель? – по-особенному растягивая слова, спросил долговязый парень, в шерстяной кепке с длинным козырьком и опущенными ушами.
– Да, здравствуйте, – согласно ответил я, внутренне напрягшись.
Не особенно способствовала атмосфера к радушным приветствиям.
– Я вас видел в седьмом "доме", – объяснил он, пытаясь, по-видимому, как-то растопить отчаянное недоверие, написанное на моем лице. – Я тоже с университета. С факультета "Проектирования двигателей".
Покоробило меня это его "с университета". Как будто "с района" прозвучало, по-хулигански.
– У нас к вам просьба, – с подобием извиняющейся улыбки, продолжал долговязый. – Нам в общежитие надо к другу, а вахтерша взъелась, не пускает. Гайки закрутили.
Вообще говоря, у меня самого не было уверенности, что пропустят меня в общежитие. Однако от этой просьбы веяло лапшой настолько, что не рассматривалось мною даже возможности помочь.
– А почему друг ваш сам не выйдет и не встретит вас? – спросил я холодно, по-преподавательски.
Глаза его забегали.
– Ну это не совсем друг, это подруга моя.
– Ну так и что же? Почему не выйдет? – не отступался я.
– Подставлять девчонку неохота, – ответил он с заговорщицкой ухмылкой, приглашая меня видимо посочувствовать им, здоровенным лбам, желающим пробраться в общежитие против правил.
– Простите, но помочь вам я не смогу, – ответил я.
– Да ладно, жалко тебе что ли? – долговязый угрожающе придвинулся ко мне и даже навис.
Неделя эта била все рекорды по количеству чрезвычайных происшествий на единицу моего времени. Сначала Маша у третьего здания, потом Иннокентий Валерьевич в "Чайке", а теперь еще и эти.
– Тормозни, это ж "препод"! – услышал я голос второго.
– Ну и что, "препод", по-человечески же попросил помочь!
Я разглядел второго, высунувшегося из-за плеча. Лицо его показалось мне знакомым. Как будто не очень давно имел я с этим вторым дело.
– Григорий Созонов! – сказал я громко.
Это был тот самый молодой человек, который попытался утащить портфель Никанор Никанорыча, а получил в результату разбитую всмятку машину.
Лицо его вытянулось.
– Он тебя знает что ли? – спросил долговязый вполоборота.
Григорий неопределенно похлопал глазами исподлобья, из-под шерстяной шапки. Видно было, что "знакомство" это явилось ему неприятной неожиданностью.
– На прошлой неделе вы портфель пытались украсть из "седьмого дома" и в светофор врезались, – с совершеннейше неуместным назиданием напомнил я.
Они переглянулись между собой. На лице Созонова при этом, явственно читалось, что не хочет он от меня ничего и желает только закончить неприятную встречу. Высокий приятель его однако был в другом, боевом расположении духа:
– Слушай, "препод", – я почувствовал, что меня хватают "за грудки" и прижимают спиной к подъездной двери. – Ты угрожать что ли нам вздумал?
С учетом моего осажденного положения в холодном предбаннике общежитского подъезда, вопрос звучал несколько нелепо.
– Если ты, козел, еще раз вспомнишь, про свой гребаный портфель, я тебя из-под земли достану.
Этого взрыва агрессии, в связи с упоминанием о портфеле, я мог ожидать от Григория, но никак не от этого, второго.
– Женек! – крикнул Созонов, – Завязывай на "препода" наезжать! – он вцепился ему в плечо.
Тут только дошло до меня, что высокий приятель в машине Григория был этот самый "Женек", сокращенное от Евгения.
– Засунь свой портфель знаешь куда? – Женек рычал мне в лицо. – Чтоб не слышал я больше ничего про портфель!
Возникла тут звенящая тишина. Шум улицы, гулкое эхо наших шарканий и возни в предбаннике все затихло. Это стало настолько осязаемым, что Женек ослабил давление, а Григорий обернулся. Я сорвал с воротника цепкие узловатые пальцы и выглянул из-за него на улицу.
За дверью, на крыльце стояли полуодетые общежитские ребята, спортсмены. Все пятеро. Они пристально и сурово смотрели на нас, сгрудившихся в маленьком помещеньице между распахнутой внешней дверью и закрытой внутренней.
– Что тут за возня? – с акцентом спросил коротко остриженный рослый парень с восточной внешностью, в спортивной майке с широкими лямками.
Евгений выругался досадливо.
– Не твое дело. Сидел, курил и продолжай, – сказал он вызывающе, хотя от меня отстранился. – Городские сами разберутся.
– Не эти девушек наших пугали? – спросил рослый у своего дружка пониже.
– Они, – ответил тот неожиданно низким голосом и сплюнул.
– Пора проучить, значит, – парень в майке с широкими лямками по-боксерски встряхнул руками.
Я подумал в тот момент, что если сейчас завяжется потасовка, меня вряд-ли отличат от Григория с Евгением.
Женек заорал благим матом и с неестественно широким, демонстративным замахом бросился на стриженного парня. Григорий стушевался на несколько секунд, которых хватило, чтобы общаговские, нисколько не растерявшись, вступили в драку с Евгением. На длинного Женька обрушился шквал оплеух и пинков в стоптанных тапках. Он стоял уже утопив голову в плечи, размахивал вслепую руками и матерился. Григорий подскочил к ним, с примирительным криком:
– Все, все, пацаны! Уходим мы, уходим!
Он тоже поймал пару тычков, но при этом прикрыл своего дружка, опустившегося на одно колено с подшибленным глазом и разбитой губой. Григорий вскинул руки, на манер сдающихся военнопленных. Общаговские отступили.
– Я вам покажу, твари! Мрази! – рычал побитый Евгений обсценно, глядя в пол. – Понаехали, суки, из деревень!..
– Завязывай, Женек! – рявкнул на него Григорий. – Пошли отсюда.
Он помог ему подняться, и они побрели мимо клумбы к лесенке, туда, где в сумерках темнели причудливые сооружения детской площадки. Евгений бурчал еще ругательства, обещал вернуться, кого-то привести, всех "прижать к ногтю", при этом послушно ковылял за Григорием.
Я по-прежнему стоял прижатый спиной к внутренней подъездной двери.
– Разрешите пройти? – услышал я обращенный к себе вопрос.
Его задавал тот самый, рослый коротко-стриженный парень с акцентом. Я закивал смущенно и вышел из подъезда, уступая дорогу спортсменам-курильщикам. Они шумно зашаркали на входе в подъезд, я успел разглядеть за дверью пролет лестницы.
Мне не хотелось входить вслед за ними. Я решил подождать с полминуты, избавиться от дрожи в руках и смятения, собраться с мыслями.
Я стоял одиноко на освещенной площадке перед подъездной дверью. Отсюда, из углового сочленения общежитского здания, вечер казался тихим и уютным. Ветер не проникал сюда. Мокрая улица Дружная убегала в марево ночных огней, сверкая отблесками суетливых машинных фар.
В эту минутку спокойствия и тишины из темноты выступила она. Я не сразу увидел ее, она как будто не шагнула, а появилась у подножия короткой крылечной лестницы с широкими проступями. Та самая женщина, за которой шагал я от автобусной остановки. Теперь я смог разглядеть ее в анфас.
На ее пальто-шинели от стоячего воротника до пояса сбегали два ряда блестящих пуговиц, которые не видел я со спины. Лицо, окутанное каштановой шевелюрой, спадавшей на плечи, было без изъянов, словно выточенное скульптором. Чуть прищуренные глаза под изогнутыми бровями, высокий открытый лоб, полные губы и выраженные скулы. Меряя исключительно мужской мерой, она была откровенно красива, хотя и не красотой юности, а скорее взрослой женщины. Высокой сутулой студентки, которая сопровождала ее от самого автобуса, с ней не было.
Незнакомка пристально смотрела на меня. Я не выдержал ее взгляда и опустил глаза.
– Извините, но у вас такой вид, будто вы привидение увидели, – сказала она знакомым приятным голосом.
– Нет, нет, мое состояние не имеет к вам никакого отношения, – я попытался извинительно улыбнуться. – Просто только что здесь произошла драка, я не совсем еще пришел в себя.
Она все еще стояла внизу, не поднималась.
– Драка в общежитии, – повторила она. – Я здесь как раз по этому поводу.
Я посчитал ее слова отсылкой к разговорам, которые велись со студентками из автобуса. Она начала подниматься к подъезду, я поднял на нее глаза, лицо в лицо.
– Вам определенно везет на Гришку Созонова. Ему же от вас, в свою очередь, сплошные убытки.
Глаза ее были чуть сощурены, губы потянулись в подобие насмешливой улыбки. Незнакомка делала шаг за шагом мне навстречу, а я шаг за шагом различал в ней знакомые черты сначала того таинственного товарища Никанор Никанорыча с вечерней остановки, а потом и... прекрасной, как мраморное изваяние, Иштар из города Бабили.
– Вы!.. – задохнулся я.
Не выдержал я все-таки груза событий этого вечера. Словно бы вдох мой затянулся чуть дольше необходимого и вот уже я обнаружил себя сидящим на краю белой, мокрой клумбы. Не было ни тяжести в голове, ни укола в сердце, просто стало мне нестерпимо душно, тряпично.
Гостья стояла рядом и крепко держала меня, не давая упасть. Она сняла с меня шапку и я почувствовал облегчение от прикосновение ко лбу вечернего холода.
– Борис Петрович, голубчик, – говорила она, низко, приятно, знакомо. Я ощутил мягкость ее ладони на лбу. – Аккуратнее, дорогой мой, с переживаниями.
Она выпустила меня только убедившись, что я пришел в себя. Села на соседний угол клумбы. Я устало и отрешенно смотрел на нее, отмечая, как же все-таки она хороша. Особенно когда во взгляде, который мог становиться холодным, стальным, проявлялись черты особенного женского переживания.
– Вам впору отправляться домой и проводить выходные не вылезая из кровати, – сказала она. – Мне право совестно обременять вас своим присутствием.
Заглянула участливо в мои глаза.
– Если припоминаете, меня зовут Лилиана, – напомнила она. – Просто, по имени.
У меня выступила испарина. Я пока еще не в силах был говорить, поэтому просто покачал утвердительно головой.
Подъездная дверь снова распахнулась и на улицу выпростались три спортсмена в спортивных трико и майках. Это видимо была какая-то традиция, периодически выбегать на холодную улицу. Они впрочем не обратили на нас внимания.
– Согласитесь, есть определенное благородство и взаимовыручка в студенческих общежитиях, – заговорила Лилиана. – Приезжие здесь скучиваются, сбиваются в стайки, в противостоянии местной уличной шпане. Это естественно требует времени, покуда одичалые студенты раскроются, социализируются, организуются. Искусство здесь состоит в том, чтобы правильно рассчитать момент, когда грубая уличная сила накатится на спаянную, крепкую противодействующую силу.
Я не сразу уловил, о чем она говорила.
– Самое приятное в этой истории, что Евгений, дружок Григория, при всей своей заносчивости и наносной смелости, больше сюда не явится. Это безусловно облегчит жизнь местным барышням, которым он успел уже доставить уйму неудобств. Да и Зоя Пална скажет большое спасибо. В общем, игнорируя общую нелицеприятность ситуации, принесла она всем только пользу.
Лилиана рассказывала мне о том, в чем я непосредственно поучаствовал. Причем делала это не с позиции стороннего наблюдателя, а будто бы с устроителя, организатора.
– Приходите уже в себя, Борис Петрович. На вас итак станет косо смотреть вахтер Василиса Петровна, потому что нужно конечно чувствовать меру в выборе часов посещения общежития, не являясь его жильцом, – она улыбнулась, – Я впрочем, как человек, обладающий определенными полномочиями, немного облегчу вашу участь, и вообще, знаете, дам вам немного передохнуть. Неделя эта выдалась у вас непростой.
– Иштар? – глухим голосом спросил я.
Вместо ответа она долго и серьезно смотрела мне в глаза. На лице ее я не замечал фальши, игры. Ни насмешливого лукавства Никанор Никанорыча, ни давящего превосходства Азара. Или быть может это только подавленное мое состояние играло со мною шутку.
– У вас много вопросов, Борис Петрович, – сказала Лилиана и поднялась. – Я, по правде сказать, собиралась сегодня обсудить с вами отдельные моменты этой недели. Но отложу.
Она подала мне шерстяную шапку.
– Делайте благородное дело, за которым пришли, а потом, пожалуйста отдохните. Мы продолжим разговор в другой раз. До скорой встречи.
Лилиана прошла мимо троицы, приковав на секунду их взгляды и исчезла в подъезде общежития. Я посидел еще минуту. Былого пыла у меня почти не осталось. А ведь требовалось мне еще объясняться с вахтером, да и с самой Марией, если мне таки повезет с нею встретиться.
От размышлений меня оторвала проходящая мимо высокая студентка, та самая, "вторая", шедшая с Лилианой от остановки. Она смотрела себе под ноги, задумчиво и безучастно. Где-то по-видимому отстала она от Лилианы. Я проследил за ней, как сделала она дугу вокруг клумбы, на которой сгорбившись сидел я, дошла до подъезда, открыла тяжелую дверь, так и не подняв головы.
Следом за ней ушли спортсмены и я остался один. Мне тоже было пора, давно пора. Я тяжело поднялся. Некоторое остаточное замешательство ощущал я, осторожно ступая по направлению к подъезду. Выступившая поначалу испарина благополучно растворилась в вечерней прохладе. Я вошел в знакомый предбанник. Затем потянул вторую дверь. Подъезд пахнул на меня теплом и сильным запахом. Трудно было определить, что это был за дух. Я почувствовал прелое белье, какую-то стряпню, отчетливый душок пота. Зато тут ощутимо грели батареи, и я как кот поежился когда тепло добралось до моего затылка.
Помещение подъезда представляло собой просторную площадку, оканчивающуюся короткой лестницей первого этажа, с застекленной кабиной вахтера на вершине. Справа от входа, открытая на распашку, расположилась дверь в подвал. В его освещенную глубину вела крутая лестница, и оттуда доносились голоса, музыка, металлическое бряцанье. Я догадался, что там находился спортзал с оборудованием тяжелой атлетики, о котором говорили студентки. Из подвала и выходили разгоряченные студенты охладиться в прохладу улицы.
Я поднялся по лестнице на первый этаж к кабине вахтера. Окна кабины были распахнуты и я оказался лицом к лицу с вахтером, широкой стати женщиной в неопределенном монотонном облачении. С равным успехом это мог быть рабочий халат, или старое пальто, или большого размера фланелевая рубашка. На голове ее гнездился чуточку развалившийся пук волос. Она сидела за столешницей, длинной, во всю ширину кабины и разгадывала кроссворды-сканворды. По неясной причине, это занятие крайне популярно среди вахтеров. За таким же занятием я неоднократно встречал вахтеров в университетских корпусах.
Женщина подняла на меня лицо с признаками суровости. Глаза ее зыркнули остро, хотя и без какого-то выраженного чувства. Я заранее приготовил удостоверение преподавателя. Оно не служило пропуском в общежитие, но я надеялся, что послужит оно достаточным основанием, чтобы войти. Впрочем я вовсе не собирался лукавить и готов был рассказать настоящую причину своего визита.
Не взглянув на удостоверение, Василиса Петровна, как назвала ее Лилиана, кивнула мне и снова уткнулась в сканворд. С удостоверением или без, я совершенно ее не интересовал, хотя отрицательной реакции не вызвал тоже. Я делал два шага в направлении дверного проема, за которым разбегался в обе стороны широкий коридор первого этажа, потом вернулся.
– Простите, – сказал я. – Несколько минут назад здесь прошла женщина, статная, в черном пальто, к Зое Палне.
Лилиана и студентки столько раз вспомнили Зою Палну во время своих разговоров, что я тоже запомнил имя коменданта.
Взгляд Василисы Петровна оторвался от сканворда и уперся в меня. Никакого интереса я по-прежнему не вызывал, там смотрят на докучающую назойливую муху.
– Зои Палны сегодня нет, – сказала она гулко.
Хорошо, Зои Павловны не было. Значит, Лилиана пришла к кому-то другому.
– Женщина в черном пальто, – повторил я, не вполне отдавая себе отчет, о чем хочу спросить.
– Да много ходят. Поди за всеми уследи, – ответила она, уже опуская глаза к драгоценным клеткам.
– Десять минут назад, – проговорил я теряя надежду.
Я постоял еще без определенной причины возле отворенного окна. Внимания на меня не обращали и я, вздохнув, отправился к лифтам.
Первый этаж общежития был нежилой. Здесь размещались кабинет коменданта, кастелянши и множество подсобных помещений. На стене висели одна за другой три доски объявлений разных размеров, заполненных непонятными приглашениями, рекламой с надорванными полосками телефонных номеров, и пустая доска почета. Все двери были закрыты. Я прошел мимо электрощитов с мутными окошками из оргстекла к двум близнецам-лифтам. Сбоку от ниши левого лифта висела табличка с расписанными от руки номерами комнат по этажам. Я вызвал лифт и стал ждать полоску света между неплотно сомкнутыми коричневыми лифтовыми дверями с резиновой оторочкой. Со скрежетом разошлись двери, я вошел под тускло-светящий плафон и нажал на круглую кнопку со стертой цифрой семь.
Лифт с грохотом закрылся и тяжело потащил меня вверх. За стенами кабины слышались протяжные вои и стуки, будто бы где-то там погонщики на волах ворочали тяжеленные скрипучие жернова, щелкая длинными хлыстами.
На седьмом этаже лифт с таким же грохотом открылся и я вышел в светлый коридор, точная копия первого этажа, разбегающийся в разные стороны. По обеим стенам темнели дверные ниши ведущие в жилые комнаты. Все двери были закрыты. Я двинулся по коридору в предположительно нужном направлении. На каждой двери было по два номера, это означало, что за дверью, за коротким предбанником с вешалками, общим туалетом и душем, располагались две жилые комнаты. По паре студентов на комнату. Так по крайней мере я помнил по давнишнему своему опыту посещения университетской "общаги".
Я миновал несколько дверей, когда вдруг обратил внимание, что в коридоре нет ни души и в неестественном одиночестве исследую я одно из наиболее людных студенческих мест. В это время, как бы на помощь мне раздался звон посуды. Я разглядел впереди широкий освещенный проем, ведущий по-видимому на общую кухню. Судя по характерным звукам, доносившимся оттуда, там кто-то был. У меня был при себе номер комнаты, но мне ощутимо не хватало жизни в этом словно бы вымершем здании, охраняемым безучастным вахтером. Для проформы я решил обратиться к хозяйничающим на кухне студентам.
У входа на кухню я сощурился от слепящего люминесцентного света, прежде чем разглядел внутренности помещения. В просторной, шириной в два окна комнате напротив друг друга, вдоль стен, разместились кухонные мойки, и четырехкомфорочные газовые плиты, все в числе четырех. Посреди комнаты, приставленные друг к другу, стояли столы с протертыми столешницами. Один из них был уставлен коробками и пакетами, а у дальней плиты суетилась худая барышня в просторном фланелевом халате с закатанными рукавами и тапочках с открытой пяткой на босу ногу. Голова ее под подбородком была опоясана то ли перевязью, то ли бандажом, с узлом на макушке, за которым хвостом торчали собранные волосы. Она хлопотала над кастрюлей. Меня она не видела и не слышала.
Я не сразу решился позвать ее. Вид перевязанной головы несколько обескуражил меня. Я помялся несколько секунд и когда уже решил кашлянуть, чтобы привлечь внимание, она сама обернулась.
Это была Маша Шагина. Я узнал ее сразу, хотя перевязь через обе щеки делала ее немного похожей на Марфушку из сказки "Морозко". Ей потребовалось несколько секунд, чтобы узнать меня. Выражение Машиного лица сменилось с испуганного на удивленное. Я догадался, зачем она перевязала щеку и скулу. Та встреча у третьего здания университета и пощечина, которую отвесил Маше нападавший, не прошли без последствий.
– З-здравствуйте, Мария, – сбивчато начал я.
– Борис Петрович? – она как будто не поверила своим глазам. – Здрасьте.
Повисла неловкая пауза. Все мои запланированные объяснения немедленно улетучились, вместо этого я почему-то в этот момент обратил внимание на нелепые синие и желтые цветочки на ее халате.
– А вы кого-то ищете в общежитии? – спросила Маша.
Она прикоснулась к бандажу на щеке, смущаясь за свой вид.
– Д-да, – неуверенно ответил я. – То есть н-нет. Я, п-признаться, пришел к вам, чтобы узнать, как у вас идут дела с того злополучного вечера.
Здесь сделаю я некоторый безжалостный монтаж, позволив себе как повествователю не приводить наш долгий и поначалу очень нескладный разговор. Диалог наш с Машей получился несколько скачущим, но все-таки в итоге выправился в прямой и даже душевный.
Узнал я, что этаж, на котором проживала Маша, опустел, потому что в университете недавно прошла агрессивная проверка общежитских мест и сселили множество народу, которому давно не положено было занимать казенные ВУЗовские комнаты. Отправили на пенсию даже коменданта одного из общежитий, где практика такая особенно процветала. В этой связи поставлена была задача при распределении студентов, заполнить первым делом освободившиеся места в тех самых проштрафившихся общежитиях. Плюс провели какую-то оптимизацию и расчистили в итоге целый этаж в общежитии номер шесть. Сюда, на освободившийся седьмой этаж, комендант Зоя Пална и предложила переехать Шагиной из комнаты на третьем, где Маша проживала с одногруппницей Ольгой. История эта произошла относительно недавно, поэтому этаж остался неукомплектованным и ждал сейчас заочников, которые должны были заехать на зимнюю сессию. В данный момент на этаже проживало всего четыре человека, при этом на кухне по утрам было не протолкнуться, так как предприимчивые студенты с других этажей справляли кашеварные нужды на пустующих кухнях седьмого этажа.
Второй новостью явилось для меня то, что Маша знала Гришку Созонова и даже видела в окно драку с общежитскими у подъезда. Оказалось, что Григорий выстаивал внизу из-за Марии, приударял он за ней и пару раз пытался провожать из университета, хотя сам учился на другом факультете. Маша посетовала, что не знает, как от него отвязаться.
Меня вообще-то эти студенческие отношения совершенно не касались и не интересовали. Почувствовал я однако неприятный укол от такого известия.
О нападении у третьего дома, собственно цели моего визита, Маша знала не сильно больше моего. Тот вечер промелькнул для нее стремительным калейдоскопом. Хулиганы насели, ударили, она закрыла лицо и присела. Когда отняла руки, я лежал в снегу на газоне, а рядом стоял немолодой, носатый и глазастый субъект, который громко стыдил всех и грозил пальцем. Потом, как в полусне, была милиция и возили ее на медицинское освидетельствование, где Филинов, капитан милиции, строго журил расспрашивающих ее врачей, повторяя, что все показания сняты, зафиксированы и пересмотру не подлежат. Закончилось все выдачей Маше на руки копии заявления и освобождения от учебы на две недели, ну и капитан Филинов лично доставил ее до подъезда, оставив свой номер телефона и дав слово, что никто ее больше не побеспокоит, а если только кто-то, пусть немедленно звонит.
Я тоже пообещал Маше полную поддержку и содействие в случае осложнений, которые неизменно объявляются, как только в дело вовлекаются родители и адвокаты. Помимо этого, я предложил помощь с курсовым проектом. Я высказал уверенность, что Маша наверняка бы уже защитилась, если бы не обстоятельства этой недели. Она отказалась, признавшись, что и вправду закончила работу за неделю заточения.
Завершали мы вечер за чаем из пакетиков, которые Маша принесла из своей комнаты вместе с пачкой печенья. Она была властелином практически целого этажа, поэтому разместились мы прямо за кухонными разделочными столами.
Мария смущалась своей повязки на щеке, сетуя на то, что там у нее синяк во всю щеку до виска. Я уверял, что уже совсем перестал замечать ее бандаж.
Дальше я несколько потерял счет времени. Рассказывал зачем-то об успехе в своих исследованиях, потом повторил историю о "неожиданном" визите министерской комиссии и о том, что предстоит нам выстроить свою "потемкинскую деревню", хотя в целом вовсе и не потемкинскую, а настоящую, и есть у меня что показать, да только некому, не поймут меня ни черта эти люди с толстыми щеками в дорогих костюмах. Говорил уже совсем не как со студенткой, а как с вполне себе ровесником, казалась Маша мне взрослым самостоятельным и еще каким-то собеседником, не обращая внимания на халат и бандаж, и антураж общежитской кухни. Не было у меня ощущения, что отягощаю я девушку своими разглагольствованиями, слушала она меня с интересом, хозяйничала по своим делам, чаевничала со мной и рассказывала свои забавные истории об общежитии и студсовете.
В какой-то момент услышал я все-таки извиняющийся и отрезвляющий ее вопрос:
– Борис Петрович, по-моему мы засиделись.
Я вскочил со стула, снова превратившись в того смущенного преподавателя, который никак не мог сформулировать цель прихода. Извинившись за свою излишнюю дерзость что ли, я поспешно надел на себя пальто, промахнувшись поначалу мимо рукава. Я поблагодарил Машу за гостеприимство, извинился еще раз, что нелепейше потерял счет времени, нагородил пожеланий, чтобы скорее заживали синяки и ссадины, про скорейшее ожидание увидеть ее на занятиях и совсем уже было попрощался, когда вдруг Мария остановила меня на выходе из кухни вопросом. Она стояла на коленях на табуретке, оперевшись локтями о стол и подперев кулаками подбородок под перевязью.
– А вы... женаты?
Я замер в дверях. Это был вопрос, ортогональный всей нашей предыдущей дискуссии, но в тот момент он вовсе не показался мне бестактным. Он был прямой и честный, я не почувствовал в нем лукавства. Выражаясь образно, я сказал бы, что вопрос этот немедленно пробил брешь в границах отношений "преподаватель-студент", которые были у нас с Машей ровно до сего момента.
– Нет, – ответил я.
– Хорошо. Спокойной ночи, – сказала она и улыбнулась.
–
Глава 12. Взросление
Признаться, изначально задумал я составить только три автобиографических главы. Содержание первых двух, с которыми уже познакомился читатель, было ровно таким как теперь, а вот в последнюю, третью, планировал я втиснуть свою студенческую и научную жизнь. Но как только приступил я к ней, немедленно сделалась очевидной неосуществимость моего замысла. Студенческая жизнь, которая должна была принести в мое взросление упорядоченность и спокойствие, оказалась вовсе не положительной и предсказуемой. Были в ней заторы и тупики, падения и потери почвы под ногами. Опыт этот, хотя и менее глубокие рытвины оставлял в моей душе, чем детские переживания, заслуживает не меньшего уважения. Да и повлиял он на последующую мою научную и личную жизнь не меньше. Выношу я таким образом на суд изнуренного своего читателя два рассказа вместо одного, отказываясь жертвовать студенчеством в пользу становления меня преподавателем-ученым.
Начиная третью биографическую главу, не могу я придумать ничего более точно отражающего мое состояние возраста девятнадцати лет, чем торжествующий возглас: "Ура, я учусь в университете!" В противоположность моменту окончания школы, когда отрешенность моя, обернувшись долгожданной свободой, вогнала меня в едва ли не больший тупик, завершение первого года в университете, начавшись очарованием, им и продолжилось. Студенческая рутина, частью которой я теперь стал, нисколько не смазала первого моего впечатления, так велик был контраст с предыдущим моим опытом.
Полноценным студентом очного бюджетного отделения начинал я второй свой курс или третий учебный семестр. Я несколько выделялся среди общей студенческой массы, запомнившись прошлогодней лихорадочной беготней за преподавателями и администрацией из-за оформлений, переводов и досдач. Лицо мое настолько примелькалось на факультете и кафедре, что узнавали меня одинаково и факультетские старожилы, профессора и доценты, и административного толка работники, секретари, вахтеры и лаборанты. Первый дерганный курс остался позади, когда будучи студентом-платником, носился я из здания в здание, успевая и по основной учебе своей, и по долгам с вечернего. Не нужно было больше догонять убегающий поезд, не нужно было нервничать, я расслабленно отдался течению, не забывая впрочем принятого обязательства – учиться.
Пару слов уделю я заработку, трудоустройству. Ведь вспоминая маму свою, тащившую, поднимавшую нас с Аленкой, не много помощи получавшей от отца, себя я как-бы выгораживаю, исключаю из материальной ответственности. Я и вправду тогда игнорировал, прятался от финансовой стороны жизни, с ее продуктами, поликлиниками, ремонтами и прочей бытовщиной, отягощенной конвульсивно трансформирующейся новой страной, затуханием производств, лопающихся пузырей частных бизнесов, накатывающего криминала и вымарывания границ общепринятого, надежного, привычного.
