Текст книги "Теория квантовых состояний (СИ)"

Самое время отдышаться. Завершилась вторая итерация извилистого моего сюжета трудноописуемого жанра. Хотя, как знать, возможно жанр этот напротив известен и прост, и лишь мне доставляет сладкие муки убеждать себя в его оригинальности и сложности. Я мог бы, пожалуй, назвать его менипповой сатирой, так будто бы величали в античности этот эклектический жанр. Красивое витиеватое понятие, бросающее тень интеллектуальности на всякую прозу.

Настала пора вновь протянуть руку помощи упрямому моему читателю, который следуя послушно за каверзами изложения, так до сих пор и не понял, почему регулярно упоминаю я о его, изложения, цикличности. Если внимательнее присмотреться к содержанию, то можно заметить, что с периодичностью в пять глав, я исправно возвращаюсь к своей биографии, подтягиваю нехитрое свое прошлое к отправному эпизоду в столовой. Аналогичным образом, каждые пять глав, я знакомлю читателя с исторической интригой, в которую погружают меня новые знакомцы. Пять глав, таким образом, отмеряют новый виток спирали, итерацию.

Признаться, такая цикличная композиция сюжета кажется мне несовершенной, дерганной и вообще трудной к восприятию. Укладывая ее в текст, я пребываю в некотором конфликте с самим собой, замешательстве, однако лучшего способа записать, зафиксировать свою историю, я не придумал. Поэтому, с ответственностью пообещав, что избавлюсь я от надоедливой этой итеративности, как только прошлое мое сольется с настоящим, придется читателю моему еще какое-то время потерпеть такую манеру изложения.

Рассказ мой остановился на эпизоде, когда Азар, совершеннейше не пострадавший от выпитого вина, закончил излагать мне, а вернее вернул меня из погружения в Новое царство. В отличие от Никанор Никанорыча, который немедленно после первой ступени пропал, Азара по-видимому мало беспокоило, что налечу я на него с вопросами. Он с видимым удовлетворением наблюдал, как возвращаюсь я ото сна, следил за отражением на мятом моем, хмельном лице пережитых эмоций и событий. Я и вправду с трудом приходил в себя. Слышал еще, под острым взглядом Азара, скрежет надвигающейся плиты, чувствовал густую, смрадную жижу каменного мешка Дома смерти.

Зашевелился Николай, и Толя, просыпаясь, механически протер глаза. Постепенно восстанавливались в голове события вечера.

Азар дождался появления осмысленного выражения на моем лице и только после этого поднялся. Он вежливо испросил разрешения откланяться, долетевшее до меня со значительным опозданием. Вопрос его впрочем был пустой формальностью. Не дожидаясь какого-либо подтверждения, он вышел, затворив за собою дверь в личный наш банкетный зал.

Уход Азара ознаменовал собой завершение вечера. Мы проснулись и тут же засобирались по домам. Не возникло и мысли ни у кого о том, чтобы продолжить посиделку, появилась даже некоторая скованность оттого, что чересчур в определенный момент распоясались мы друг перед другом.

Удостоверившись, что с Анатолием мы думаем уже только о том чтобы сбежать, Коля попросил разрешения забрать остатки ужина. В каких-то зарубежных фильмах видел он, что совершеннейше допустимо посетителям просить официанта упаковать недоеденное в специальную, предлагаемую рестораном емкость, пенопластовую или картонную. Мы с Толей тонкостям этим обучены не были и любая попытка забрать что-то домой, казалась нам неприличной. Выдали мы поспешно Коле аффирмацию, что никому из нас ничего с барского стола не требуется, и вышмыгнули из зала. Конфузясь и одергивая себя, прошествовали через главный банкетный зал к гардеробу.

Одевались мы торопливо и молча, хотелось почему-то поскорее покинуть ставшее чужим заведение. Наученный опытом с Катей, я обратился к охраннику по поводу такси, не забыв упомянуть, что еще один наш товарищ, Николай, задерживается, но такси ему тоже понадобится. Служащий открыл перед нами входную дверь и, прежде чем выйти в холодную ночь, я отдал ему жгущую карман золотую карту. Только теперь, вместе с пронзительным уличным порывом ветра, почувствовал я некоторое облегчение.

Такси, внешне не отличимое от обыкновенной "десятки", везло меня по стихшим улицам, свет фонарных столбов рассыпался в мокрых разводах стекол. Я смотрел на серые бордюры и выкрашенные ограждения, выныривающие и снова пропадающие в мареве ночного города, и думал о Энхатоне. Перемежаясь с силуэтами многоэтажек, с уютными огоньками непогашенных окон, я видел перед собой белоснежные обелиски главного храма Атона и долгий печальный взгляд стареющей красавицы Нефертити.

Дома я заварил себе крепкого кипятку-чаю в стеклянном стакане с подстаканником. Купил я его однажды, на научной конференции, было что-то особенное в том, чтобы пить вприхлебку чай из стакана в подстаканнике. Ручка в форме вытянутого уха была приварена к чеканному основанию. От него вверх тянулись округлые черненые узоры в форме цветов, сквозь которые поблескивали стеклянные стенки стакана. Я смотрел на прозрачный чай цвета темной яшмы и переживал, проживал еще раз этот день, вместе с Эхнатоном и Меритатон. Не умел я пока оторваться, отмежеваться от их чувств – потери, предательства, жестокого, но скорее всего единственно верного решения фараона; не в силах был собраться с мыслями и попытаться сопоставить смерть Эхнатона с предыдущей историей, о Бильгамешу и Шаммурамат.

Уснул я поздно, да и спал плохо. Меня не отпускало гнетущее ощущение запертого каменного мешка. Только утром, по дороге на работу смог я абстрагироваться и начать рассуждать, анализировать. Эхнатон и гибель его, тайная, бесславная, наперекор высокому чину. А перед этим – убийство Бильгамешу на вершине циклопического зиккурата Этеменанки. Какая между ними была связь, какое намерение? Оба, и Никанор Никанорыч, и Азар называли это "ступенями посвящения". Посвящения во что?

Трясясь на нечищенных перекрестках, когда водитель автобуса неосторожно тормозил или напротив ускорялся, колыхаясь вместе с толпою таких же невыспавшихся и угрюмых пассажиров, я вспоминал, перебирал в уме эпизоды, подробности своих видений. Мне в голову пришла вдруг мысль о Библии. Еще в первую нашу встречу Никанор Никанорыч настойчиво подсовывал мне Библию и принуждал ознакомиться с заложенными местами. Было ли это попыткой привлечь внимание или, наоборот, отвлечь от чего-то более важного? Или же все-таки, следует принять как данность, что знакомцы мои ничего не делают просто так, и Библия имеет ко всей этой истории прямое отношение. Я подумал об истории Бильгамешу, откровенно намекающей на Вавилонское столпотворение. На что же в таком случае намекала мне история об Эхнатоне? Я не мог ответить на этот вопрос. Не хватало знаний. Требовалось обратиться к источникам, энциклопедиям, посидеть в библиотеке.

На пути от автобусной остановки я заставил себя переключиться, отвлечься от ступеней. Нужно было возвращаться, концентрироваться. Меня ждали лекции, нейронные сети, да и кроме того, позванивал в моей голове колокольчик Шагиной Марии, студентки. Обязательство перед нею, отодвинутое в конец недели, никуда не делось, и теперь, когда "Чайка" была позади, чувство моей вины, оттого, что приоритеты я расставил против человеческого достоинства, вернулось с удвоенной силой.

За прошедшую неделю я порядочно поднаторел в безуспешных попытках встретиться с Машиной группой. Сегодня я действовал решительно. Я отправился в деканат факультета "Технической Кибернетики", расположенный в коридоре с вывешенным расписанием, и напрямую обратился к секретарю с вопросом по студентке четвертого курса. Напор мой и неведомо откуда взявшаяся уверенность поколебали секретаря деканата, бывалую Декабрину Борисовну. Представляла она собой немолодую и обманчиво хрупкую женщину, закаленную в баталиях с напирающим студентом. Не потребовав подтверждения от руководства факультета, Декабрина Борисовну послушно выдала мне зарегистрированный адрес Шагиной Марии. Свою роль по-видимому сыграло частое мое мотание в деканат к Олег Палычу, по совместительству, заместителю декана. Знала меня Декабрина Борисовна в лицо и вопрос мой подозрений не вызвал. С некоторым даже разочарованием, записал я адрес Марии в записную книжку, рядом с расписанием ее группы. Проживала девушка в шестом студенческом общежитии.

После этого я поднялся на кафедру, где значилось у меня по расписанию практическое занятие по "Теории Автоматов", да еще обещал я явиться к Олег Палычу, обсудить вопросы подготовки к министерской комиссии.

В оставшееся перед парой время, я позвонил с кафедры во внутреннюю справочную университета и выяснил телефоны шестого общежития. Там был один общий телефон, в кабинете коменданта, и два дополнительных: вахтера и почему-то "отопительной". Я принялся звонить по всем телефонам. На вахте не отвечали, комендантский был занят. Удалось дозвониться только до "отопительной", с которой состоялся у меня экзистенциальный разговор о давлении в трубах с горячей водой. Вопросы мои пропускались, грустный, но настойчивый сантехник из трубки докладывал мне о состоянии котельной на начало отопительного сезона. После двух минут суетливого бессвязного разговора я повесил трубку.

Практическое мое занятие прошло спокойно. Студенты не особенно беспокоили меня, после короткой вводной как-то самостоятельно и негромко разобрались в методических пособиях и принялись ковыряться в стенде на стареньких кафедральных компьютерах.

Я тем временем, продолжал конструировать свой с Шагиной несостоявшийся разговор. Занимал он меня даже больше, чем предстоящая встреча с Олег Палычем. Захочет ли она вообще вспоминать о неприятном вечере понедельника? Какую помощь собираюсь я ей предложить?

В конце занятия я отнесся к студентам миролюбиво, не придирался и принял результаты с некоторыми поблажками. Даже прочитал повторно теоретическую часть для опоздавших и растерявшихся.

Следующим по плану у меня был Олег Палыч. Пятницу свою он освобождал от занятий и обыкновенно принимал у себя в кабинете. Я прошел через секретарскую, где за высокой плоской стойкой сидела секретарь кафедры, одна из студенток-ассистенток. Они работали на кафедре по году-два во время учебы на старших курсах, и не было во всем университете учащихся важнее. Ведь они знали поименно каждого преподавателя своей кафедры! Те конечно делали скидку знакомым секретарям. Тут же в секретарской стоял огромный шифоньер, куда заведующий кафедрой и его замы прятали верхнюю одежду, в противовес остальным сотрудникам, ютящимся в шкафу преподавательской. В отдельной стенной нише, запирающейся на замок, хранились кафедральные ключи.

– Олег Палыч у себя? – спросил я молоденькую Свету.

Она кивнула.

Я постучал и отворил дверь в кабинет заведующего кафедрой.

Олег Палыч сидел за большим рабочим столом, наполовину заваленном бумагами. Со всех сторон стол окружали книжные шкафы с учебной литературой – книгами, методическими пособиями, а также огромными папками с наклеенными неведомыми номерами. На одном из кафедральных юбилеев я отважно поинтересовался у Олег Палыча, что это за номера такие, и он хмельной, битых полчаса объяснял мне о какой-то устаревшей уже университетской нумерации ведомостей успеваемости. Планировалось, что постепенно переедет эта информация в компьютерные информационные системы, или, на худой конец, в электронные таблицы, и даже исполнялась эта активность, однако вовсе не значило это, что огромные файлы с номерами когда-нибудь перестанут пугать внушительным своим видом посетителей кафедры.

Разговор с Олег Палычем вышел скомканным. Он торопился, нас регулярно прерывали звонками, в общем, обстоятельного обсуждения не получилось. Мы наскоро успели пробежаться по важнейшим аспектам предстоящей встречи: выбор правильной лаборатории, подготовка доклада, пример работы нейронной сети. Перед тем как Олег Палыч меня выпроводил, я все же успел ввернуть несколько слов в защиту Геннадь Андреича, которому сильно досталось в последние пару дней. Я высказал осторожное предложение, что помощь его мне бы пригодилась. Отлично умел Геннадь Андреич жонглировать словами, именами и ссылками, из чего могла получиться неплохая вводная, достаточно поверхностная и велеречивая для высокопоставленных гостей. Олег Палыч со мною не спорил, только отмахнулся, и отправил меня составлять речь и готовиться к назначенной на следующую пятницу репетиции министерского визита.

Я предпринял еще две попытки дозвониться до общежития, обе безуспешные. Мой опыт взаимодействия с университетскими общежитиями был весьма ограничен – учась, жил я с родителями, потом снимал квартиру, и снова обходился без общежитий. Бывал в "общагах" пару раз за карьеру, по приглашению. Помнил ощущение бесхозности. Роль коменданта, неуловимого и всесильного. Практически недоступный телефон, хотя по действительно срочным вызовам, пробиться в святую святых – кабинет коменданта или к вахтеру, было возможно.

После обеда я в течении двух пар принимал курсовые работы в кафедральной лаборатории. Процесс это забавный и подчиняется из года в год одному циклу. В начале семестра в эти учебные часы я долго и тщательно разжевываю, что и как требуется делать, чтобы успешно защитить курсовую работу. Средние месяцы, студенты традиционно игнорируют, и я сижу в аудитории в гордом одиночестве, а то и просто вешаю на дверь записку о том, где меня найти. Ну а в конце семестра весь курс выстраивается на сдачу длинной галдящей очередью, перегородив коридор.

В эту пятницу явилось три человека. Студенты пришли с простыми вопросами, я провел с каждым минут по пять и с чистой совестью отпустил. К тому времени только двое отличников значились у меня защитившимися. Остальные, как водится, забросили "курсовики" в долгий ящик до декабря. Подумалось мне о Маше Шагиной. Исходя из того, как активно несколько недель назад, она приходила за разъяснениями, Маша могла бы уже вероятно быть в числе сдающих.

Я посидел в лаборатории еще полчаса. Новых посетителей, судя по всему, не планировалось. Я вспомнил об Анатолии, который скорее всего торчал сейчас на кафедре "Вычислительных машин" со своим аспирантом и строчил, вычищал модель нейронной сети. На кафедре я его не видел целый день.

А потом вдруг пришла мне в голову смелая мысль отправиться в общежитие к Марии Шагиной. Решение созрело быстро и бесповоротно. Занятие мое еще не закончилось и мог я в совершеннейшем спокойствии посвятить час своего времени анализу обновленной модели, но поступил иначе. Я встал, сложил аккуратно журнал свой с бумагами и отнес в преподавательскую. После чего облачился в видавшее виды свое пальто и отправился по адресу, который записал утром в записную книжку – адрес университетского общежития номер шесть, расположенного в глухом углу центрального района города N.

Про университетские общежития стоит рассказать поподробнее. Как я упоминал, сам университет раскинулся совсем неэкономно среди по-паучьи вытянутых районов города N. Старейшие университетские здания группировались в центре и расстояния между ними покрыть можно было пешком. В то же время отдельные учебные корпуса, выстроенные специально для авиастроительным и моторостроительным факультетов, расположились в удаленных районах, близ соответствующих производств. Добраться пешком до них нечего было и думать, троллейбусу, трамваю и даже автобусу требовалось около часа, чтобы довезти до них студента. Поэтому учебное расписание обыкновенно выстраивалось так, чтобы студенту не приходилось бегать из здания в здание, разве только в обед, когда сорокаминутный перерыв давал возможность, с определенной сноровкой переместиться между близстоящими корпусами. Казалось бы, логично и общежития разместить подобающим образом, чтобы приезжие студенты, проводящие большую часть времени в определенных учебных корпусах, не тратили много времени на дорогу. Ан нет! Разброс общежитий не поддавался простой логике, спорадическая россыпь их никак не соответствовала расположению учебных зданий. Только первых два общежития, тяжеловесные, сталинского проекта, находились в непосредственной близости с первым старинным зданием университета, более административным чем учебным. Остальные видимо выхватывались из строительной сетки города впопыхах, потому что определить логику, выявить причинно-следственную связь появления студенческих общежитий на городских окраинах, мне, по крайней мере, не удалось.

Шестое университетское общежитие расположилось на улице с говорящим названием "Дружная". Улица была интересной еще и потому, что она кривилась, заворачивалась в петлю и пересекала сама себя, пугая жильцов сложным, буквенно-числовым обозначением домов. Общежитие представляло собой мрачного вида девятиэтажное здание сложного плана, то ли буквы "Г", то ли "Т". Первый этаж, приподнятый от земли на метр, был выбелен, отчего плитка, которой облицован был кирпич имела некоторый больничный вид. Окна комнат до самых бойниц чердачного этажа были вдавлены в стены цвета мокрого песка. К единственному подъезду вела широкая лестница, образуя у самого козырька просторное крыльцо с массивными белыми клумбами. Когда комендант считал нужным, он высаживал в клумбах цветы, зацветающие летней порой невероятными красками, в прочее же время утилитарного настроя студенты использовал клумбы в качестве урн, скамеек, тумб и так далее. Торцы здания "украшала" многоэтажная гирлянда балконов с пожарными лестницами, обыкновенно используемых в качестве курилок. Люки пожарных лестниц были привернуты мощными ржавыми болтами, что естественно не предполагало их использования по назначению.

Всех этих деталей, по правде сказать, я еще не знал, когда сошел с автобуса неизвестного маршрута, подбросившего меня настолько близко к улице Дружная, насколько диктовало мое примерное представление о карте районов города.

В автобусе, средних размеров "Икарусе", с тремя двустворчатыми дверями, случился со мной любопытный эпизод. Салон был битком, все-таки пятничный вечер. Я стоял между передней и средней дверьми, уцепившись за перекладину, взвисая знаком вопроса над пожилым гражданином в меховой кепке с опущенными ушами. За окном запруженный город суетливо готовился к выходным. Это было забытое, постороннее мне чувство, ведь сколько я себя помнил, в субботу мою всегда присутствовало хотя бы одно занятие, превращавшее ее в рабочий день. Поэтому ощущение оконченной рабочей недели, если и присутствовало, смещалось в моем случае на субботу, обыкновенно тихую и малолюдную.

Из-за спины доносились копошение и голоса. Как всегда в подобном случае, пытался я поначалу игнорировать чужие разговоры, однако автобус сегодня наполняли угрюмые одиночки, вроде меня, которые только кряхтели, цепляясь за поручни и смотрели недовольно по сторонам, поэтому всякие беседы становились назойливы и хорошо слышны.

– Задний двор огорожен и туда машины ставят, – говорил строгий девичий голос. – Мне соседи говорили, что она открытым текстом предлагала ставить туда машину за плату.

– Зоя Пална, вообще, добрая, звонить дает всегда, – сказал другой, тоже женский, с некоторой задумчивостью.

– Подождите, пожалуйста, девушки, – раздался третий женский голос, более взрослый, хорошо поставленный, как будто я слышал его раньше. – Огороженный двор – это по закону. Как прилегающую территорию, вполне допускается его огородить. Однако я хочу понимать, что используется она в соответствии с нуждами учреждения, а не коменданта. То, что я слышу, у меня создает обратное впечатление.

Затем была какая-то остановка, сопутствующая ей возня, на нас поднажали со стороны дверей, отчего взвис я над кепкой сидящего гражданина еще больше.

– Там парикмахерская открылась, – сказала первая с нажимом. – Дорогая. Я хожу в другую, которая за "уфэмээс".

– Вот это интересно, – ответила третья. – Я доходную часть внимательно просматривала, не видела там арендаторов.

Снова шум и возня за спиной.

– А вы Зою Палну увольнять будете? – спросила вторая, снова задумчиво.

В скором времени была моя остановка, и я перестал слышать продолжение этого разговора. Когда автобус остановился, солнце как раз исчезало за лесенкой домов, бросая длинные косые лучи в загроможденный салон. Я встроился в неповоротливую очередь к выходу через переднюю дверь и медленно протолкался сквозь тугую толпу, мимо пассажиров отчаянно цепляющихся за поручень водительской двери, отказывающихся выйти, потому что потребуется потом втискиваться обратно, в противоборстве с пассажирами хищно скучившимися на улице.

Я вышел в толпу и неуютные сумерки, на широком перекрестке. Предстояло мне пройти еще полкилометра вдоль улицы имени писателя Достоевского, после чего погрузиться в лабиринт состоящий из одной улицы Дружной. Я предполагал, что можно было бы срезать дворами, но юность моя отбила у меня всякую охоту ходить вечерними дворами, хотя и другое совсем теперь было время.

Выбравшись с запруженной остановки, миновав продуктовый магазин и уличный ларек, я разглядел впереди, в небольшом отдалении, три женские фигуры лесенкой. Самая правая была высокой, пожалуй, выше меня ростом, в длинной зимней куртке и шерстяной шапке. Крайняя слева, напротив, низкая, широкой кости, в некоем шерстяном нахлобученном берете над пухлым пуховиком, я не мог разглядеть точнее. Та, что в центре была без шапки и я видел только ее пышную шевелюру и строгое приталенное пальто. Ветер дул нам на встречу и как только пошли мы по прямой, я снова стал различать разговор своих нечаянных автобусных собеседниц.

– Есть официальные часы приема, – эмоционально говорила низкая, которую в автобусе я окрестил "первой", – но я, например, когда заселялась в прошлом году, прождала в очереди два с половиной часа. Сначала ее вообще не было, потом пришла с бутербродом и каким-то грязнущим сантехником. Нас там человек тридцать набралось.

– А я быстро заселилась, – замедленно, словно-бы в противовес говорила высокая, вторая. – Я заселялась в начале сентября, мне комната еле досталась, а Зоя Пална мне помогла, сама меня с соседками познакомила.

Та что в середине, встряхнула волосами.

– С процессом тоже надо будет разобраться. Я уверена, что у Зои Палны могут быть причины, чтобы отсутствовать в часы приема. Непременно что-то случается в начале учебного года. Я, пожалуй, припоминаю, что в позапрошлом году трубу прорвало и общежитие без канализации осталось.

Потом широкая барышня принялась бойко рассказывать про пьяных студентов, которые лазали в общежитие по пожарной лестнице, и в какой-то момент меня осенило, что разговаривают они о том самом общежитии номер шесть, куда направлялся я без четко сформулированной причины пятничным вечером.

– Может быть пройдем двором, – спросила взрослая, тряхнув гривой, – здесь ведь можно пройти, за стройкой?

На обратной стороне дороги высился высоченный многоэтажный долгострой, окруженный забором вдоль самого тротуара. Там где забор заканчивался, черной дырой, с одиноким глазком фонаря в глубине, темнел поворот во двор.

Первая и вторая не сговариваясь повернулись к ней с немым вопросом о безусловно необдуманном предложении. Поворот в темный переулок действительно не внушал мыслей о безопасной прогулке.

– Мы тут не ходим, – назидательно сказала широкая. – Мы идем до Дружной.

Я шагал в десяти шагах позади и тоже твердо решил не срезать двором. Вообще, мне повезло со спутницами, не подозревавшими о моем существовании. Они хорошо знали дорогу, мне оставалось только следовать за ними.

Ответственная докладчица "первая", тем временем, отчитывалась о смрадном тренажерном зале без окон, который разрешила Зоя Пална разместить в подвале общежития, минуя все правила санитарных норм:

– Вечером невозможно войти в подъезд – потом несет на весь первый этаж!

Последовала пауза, после которой ее мечтательная оппонентша проговорила:

– Зато парни из спортзала за общежитских заступаются. Своих в обиду не дают.

На перекрестке с улицей Дружная, они остановились, ожидая сигнала светофора. Мне пришлось подойти поближе и встать за их спинами. Разговоры они прекратили. Я разглядел собеседниц чуть подробнее. Те две, что рапортовали о происшествиях в общежитии были типичными студентками средних курсов, с большими студенческими сумками наперевес, с румяными, подмерзшими щеками. Средняя отличалась от них. На ней было длинное дымчатое кашемировое пальто до щиколоток, приталенное, с воротником стойкой. Волосы ее, пышные, каштановые, лежали свободно, но в то же время ровно, ниспадая на плечи и спину. Я разглядел сзади сторону ее лица. Ровный изгиб щеки уходящий от глазницы к подбородку. Среднего роста, высокий каблук. Неопределенного возраста.

Я почувствовал, что она чуть повернула голову, словно бы ощутив мой взгляд и поспешно отвел глаза. Загорелся зеленый и троица двинулась через дорогу.

– Мне в магазин надо зайти, – проговорила широкая. – Тут осталось по прямой два дома и будет общага.

– Да, конечно, Ирина. Спасибо, за подробнейшую информацию.

Я шел теперь в двух шагах, и слышал их уже без прерываний на ветер и скрип шин.

Широкая Ирина, свернула в сторону, к яркой витрине.

Я решил, что совсем не к лицу мне идти в непосредственной близости с ними и ускорился, поймав на себе взгляд этой, средней. Я глядел прямо перед собой, однако взгляд ее обжег меня и я подумал, что видимо чересчур пристально разглядывал ее на светофоре.

Быстрым шагом я прошел мимо длинной пятиэтажки с вываленными на тротуар лестницами учреждений. Тут была аптека, мясная лавка, парикмахерская, потом какая-то миграционная служба. На Дружной было менее людно, чем на Достоевского, однако и здесь сновали люди, из-под ботинок и сапогов разлеталась мокрая грязь.