Текст книги "Бабник: Назад в СССР 2"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Домой я не шел – я летел. Сумка с обновками приятно оттягивала плечо, а в кармане куртки лежала та самая мятная пачка «Ригли». Я старался дышать ровно, но сердце колотилось не унимаясь, выдавая моё возбуждение встречным прохожим.

Когда я добрался до дома, первым делом ввалился на кухню. Родители как раз садились обедать. Батя в домашней майке и трениках с оттянутыми коленками поднял глаза от газеты, а мать так и замерла с половником над кастрюлей. Они явно не ждали меня так рано – в последнее время я заявлялся домой глубоко затемно, пропахший мазутом и потом.

– Ты что-то рано, Лёшка… – начала мама, но вдруг осеклась, увидев в моих руках незнакомую сумку.

– А это что ещё такое? – поинтересовался батя, отложив газету в сторону и кивая на мою ношу.

– Сюрприз улыбнулся я и ушел в свою комнату.

Скинув на стул старую куртку, я начал распаковывать свои «сокровища». Выложил на диван «Вранглеры», следом – куртку, кроссовки «Пума» с белоснежными полосками и, наконец, две тонкие спортивные футболки. «Красота!» – подумал я, как вдруг родители распахнули дверь моей берлоги и очумело уставились на дефицит.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне кипит мамин суп. Они стояли в дверях, буквально оцепенев от увиденного.

– Это… это же «фирма»? – первым подал голос батя. Он подошел к дивану и осторожно, словно боясь обжечься, провел ладонью по жесткому материалу импортных джинсов. – Лёшка… Это же стоит целое состояние. Сколько ты за всё это выложил, сынок?

Мама только всплеснула руками, прикрыв рот ладонью, а затем запричитала:

– Господи, Алексей… Откуда? Неужели сейчас грузчикам столько платят? Это же… это же как у артистов из телевизора! – не унималась она, разглядывая мои обновки с восхищением и любопытством.

Я ничего не ответил родителям, только загадочно улыбался, наслаждаясь моментом. Быстро скинул школьные брюки и натянул «Вранглеры». Они сели так, что я сам себя не узнал в зеркале: прямые, мощные, тёмно-синие. Надел куртку, застегнул медные болты. Батя только крякнул, обходя меня кругом, а мать всё никак не могла успокоиться:

– Ой, красавец… Прямо жених! – тараторила она. – Но деньги, Лёш… Это же бешеные деньги!

Когда под родительские ахи и вздохи я закончил хвалиться обновками, то внезапно вспомнил, что и про маму не забыл.

– Это ещё не всё, – я хитро прищурился и полез в заметно похудевшую сумку. – Мам, это тебе. Держи.

Я протянул ей плоскую блестящую упаковку с длинноногой иностранной моделью. Мать взяла её дрожащими руками, прочитала надпись, и вдруг… такой ультразвуковой визг пронзил квартиру, что у нас с батей, кажется, заложило уши.

– Колготки! Импортные! – закричала она, прижимая пачку к груди как святыню. – Настоящие! Заграничные! Лёшка-а-а!

Батя, как я понял, вообще не врубился, отчего так возбудилась мама. Она же не стала ничего объяснять и с победным кличем, словно пуля, вылетела из моей комнаты. Мать скрылась в спальне, чтобы немедленно примерить этот запредельный советский дефицит.

Мы с отцом остались вдвоём. Он посмотрел на меня – уже не как на пацана, а как на мужчину, который может позволить себе такие вот подарки.

– Это что было, Лёшка? – батя с удивлением уставился на меня, поглядывая в сторону коридора.

Из-за закрытой двери спальни доносились восторженные повизгивания моей родительницы.

– Колготки, пап. Импортные, – пролепетал я, стараясь сдержать рвущуюся наружу улыбку.

Я ожидал от матери бурной реакции, но то, что происходило сейчас, даже меня выбило из колеи. Оказывается, вот как действуют такие подарочки на неизбалованных женщин Советского Союза… И как бы это ни было цинично, подобным эффектом вполне можно пользоваться в своих целях. Недаром я и для Валентины приберёг такой же сюрприз – уж она-то точно оценит мой жест по высшему разряду.

– Ну, ты удивил мать… – батя тоже усмехнулся и похлопал меня по плечу. – Слышишь, как она там жару даёт?

Я только закивал, соглашаясь с ним, а в голове уже вовсю крутилось кино: понедельник, школьный вестибюль, а я в новом прикиде… Весь такой «фирмовый», недоступный. Представил, как девчонки будут локти кусать от зависти, а пацаны – сверлить меня завистливыми взглядами. Школа содрогнётся, это точно.

Дверь спальни распахнулась, и на пороге появилась женщина, которую я, честно говоря, раньше видел разве что на афишах кинотеатров или в заграничных журналах, что иногда приносил в депо Николаич.

Мама вышла к нам в своём самом лучшем выходном платье – тёмно-синем, приталенном, которое береглось для походов в театр или на юбилеи. На ногах – туфли на высоком каблуке, которые обычно пылились в коробке на антресоли. Но главное… Те самые импортные колготки облегали её ножки таким благородным матовым блеском, что мама вмиг стала казаться выше, стройнее и как-то… недосягаемее.

Батя аж присвистнул, выронив газету. Он во все глаза смотрел на ту, которая ещё четверть часа назад стояла у плиты в заляпанном фартуке и грела ему суп. А теперь перед нами предстала дама, ни в чём не уступающая той длинноногой девице с упаковки колготок.

– Королева… – только и смог вымолвить отец, окончательно позабыв про свой остывающий обед.

Мама кокетливо покрутилась перед зеркалом в прихожей, поправила причёску и, победно взглянув на нас, заявила:

– Вот именно так я в понедельник и пойду на работу! Пускай в плановом отделе все лопнут от зависти. А особенно Машка, которая возомнила бог весть что, приторговывая своей прибалтийской косметикой из-под полы. Вот теперь-то мы посмотрим, кто кому нос утрёт!

Она светилась таким торжеством, какое бывает только у женщины, получившей в руки абсолютное оружие. А потом… потом мама подошла ко мне, порывисто обняла и крепко чмокнула в щёку – прямо на глазах у изумлённого отца. Батя только крякнул и отвёл глаза: он понимал, что этот знак внимания я сегодня заслужил.

В воскресенье всё шло как по маслу. Валя ещё в пятницу на работе шепнула, что её мать уедет к подруге на дачу с ночёвкой, а значит, квартира в нашем полном распоряжении до самого утра.

Я собирался с особой тщательностью. Натянул штаны, куртку, под неё – белоснежную футболку, купленную у Вадика. Светить всем прикидом сразу было откровенно боязно. Это в моём будущем дорогими шмотками никого не удивить, а здесь, в семидесятом, на всё заграничное был дикий дефицит. Я понимал: во-первых, это привлечёт ненужное внимание; во-вторых, возникнет куча вопросов – на какие шиши приобретено; а в-третьих, достаточно одной анонимки от завистника, и менты задолбают расспросами: «Откуда дровишки, товарищ комсомолец?». А мне это на хрен не сдалось. Так что поражать общественность решил постепенно.

В зеркале на меня смотрел уже не школьник Лёха, а серьёзный парень, которому всё по плечу. Грудные мышцы, развитые на турнике, плотно обтягивала новенькая ткань. Да и кубики пресса при желании можно было разглядеть. Напоследок закинул в карман упаковку с колготками – мой главный «козырь». Мы почти неделю не были близки: женские дела и прочие физиологии не позволяли, но сегодня я был готов оторваться по полной. Зная Валин характер, я не сомневался – что и она в долгу не останется. Было видно, женщина и сама явно соскучилась по нашим постельным шалостям.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Я шёл по октябрьским улицам, и мне казалось, что прохожие то и дело пялятся на меня, хотя я и не надевал весь свой «нездешний» прикид.

Валя открыла дверь почти сразу. Она была в домашнем халатике, и я заметил, как у неё хищно блеснули глаза, когда я – весь такой из себя – появился в дверном проёме.

– Ну наконец-то… – выдохнула она, отступая в прихожую. – Лёшка, ты с каждым днём всё хорошеешь.

Она чмокнула меня в губы и по-хозяйски опустила ладонь на мою пятую точку. Спустя пару минут, когда мы наконец оторвались друг от друга, я небрежно скинул куртку и протянул ей тот самый дефицит, что приберёг специально для этого вечера.

– Это тебе, Валюша, – я вложил упаковку ей в руки.

Валя повертела упаковку, и её глаза расширились. В семидесятом любая женщина её возраста могла годами мечтать о заграничной лайкре, а тут – пацан приносит её запросто, как буханку хлеба. Валентина не стала жеманиться: со смехом скинула халатик и прямо при мне начала натягивать колготки на свои длинные ноги.

Я замер, не сводя с неё глаз. В тусклом свете комнаты матовый блеск дефицита подчёркивал каждый изгиб её бёдер. Валя выпрямилась, провела ладонями по ногам, проверяя, как сидит обновка, и посмотрела на меня так, что у меня пересохло в горле.

– Ну, Лёшка… – прошептала она, подходя вплотную. – Ты даже не представляешь, как мне угодил. Я давно о таких мечтала. Настоящий искуситель! – засмеялась она.

Валя мягко обхватила мою шею, и я почувствовал жар её кожи.

– Пойдём, – выдохнула она. – Хватит терять время. Я за эту неделю чуть с ума не сошла. Сейчас я тебе устрою такое, что забудешь, как тебя зовут.

Она потянула меня за собой на кровать. Дверь в спальню захлопнулась, отрезав остальной мир. Я почувствовал мягкость одеяла и её настойчивые руки, которые уже вовсю расправлялись с моими пуговицами на брюках.

Это была не просто благодарность за подарок. Это был вулкан, который копился в ней всю неделю. Валя была опытной, страстной женщиной и сейчас выплескивала на меня всю свою нежность и желание, которое томилось в ней в дни нашей разлуки. Весь мой атлетизм, все кубики пресса и мышцы, натренированные в депо, пахали сейчас на пределе. Мы словно пытались наверстать каждую упущенную минуту, растворяясь друг в друге в этой пустой квартире под мерный шум октябрьского дождя за окном.

Финальный аккорд этого вечера вышел тихим и каким-то по-особенному уютным. Буря улеглась, оставив после себя приятную ломоту в мышцах и запах Валиных волос на моей коже. Мы лежали в полумраке, прислушиваясь к тому, как за окном редкие капли дождя отбивают дробь по карнизу.

– Пора тебе, Лёшик, – прошептала Валя, перебирая пальцами мои волосы. – Скоро одиннадцать. Не хочу, чтобы наши соседки-сплетницы утром тебя в подъезде случайно увидели. Да и завтра нам обоим снова на «передовую».

Я нехотя поднялся. Тело казалось налитым свинцом, но в голове была кристальная ясность. Я начал натягивать брюки и футболку. Надевая куртку, я поймал на себе взгляд Вали. Она сидела на кровати, накинув на плечи халат, и смотрела на меня совсем не так, как смотрят на школьника. В этом взгляде было уважение к мужчине, который знает, чего хочет, и умеет это делать.

– В понедельник в депо буду в них, – кивнула она на спинку стула, где аккуратно висели подаренные мной колготки. – Пусть всё управление с ума сойдёт.

– Иди ко мне, – я притянул её к себе для последнего поцелуя.

Я вышел из её подъезда в прохладную октябрьскую ночь. Улицы были пусты, редкие фонари раскачивались на ветру. Я шёл быстрым шагом, чувствуя, как в кармане куртки перекатывается нераспечатанная пачка «Ригли». Весь мир казался мне огромной шахматной доской, на которой я только что сделал свой ход.

Дома я проскользнул в свою комнату бесшумно, как тень. Родители спали. Я аккуратно развесил вещи на стуле, поставил кроссовки «Пума» рядом и лёг в кровать. Засыпая, я уже видел, как завтра распахнутся двери школы и как одноклассники обалдеют, увидев мою новую обувку. Это будет триумф. И я его заслужил.

Утро понедельника встретило бодрящим холодком. После пробежки и турников мышцы приятно гудели, а голова была ясной. Вчерашняя встреча с Валей и груда «фирмы» в шкафу придавали уверенности. Я решил не вываливать на одноклассников всё сразу, чтобы не злить народ раньше времени, поэтому джинсы и куртку приберёг, а вот новенькие «Пумы» натянул. Синие, с ослепительно белой полосой – на фоне советской квартиры они смотрелись как инопланетный корабль. Во дворе, прислонившись к железному столбу, меня уже поджидал Мишка. Традиция. Раньше с нами ещё Ленка Лосева увязывалась, но в последнее время она почему-то перестала выходить. Может, обиделась на что-то, а может, просто почуяла, что ей с нами ничего не светит.

Мишка, лениво жевавший травинку, замер, как только я подошёл ближе. Его взгляд упал на мои ноги и прилип к ним намертво. Травинка выпала изо рта.

– Лёха… это что? – прошептал он, даже не поздоровавшись. – Это же… настоящие? «Пума»?

Он присел на корточки, чуть ли не носом уткнувшись в мои кроссовки.

– Обалдеть! Где взял? В «Берёзке» по чекам? Или родня из загранки припёрла? Сколько отдал, Лёх?

Я только усмехнулся, поправив сумку на плече.

– Места надо знать, Мишаня, – деловито рассмеялся я, глядя на своего друга.

Мишка вскочил, в глазах – дикий азарт и жгучая зависть.

– Слышь, а мне? Мне такие сможешь подогнать? Я бабки найду, у бати в заначке есть, честное слово! Лёха, выручай, а!

– Узнать можно, – протянул я, наслаждаясь долгожданным моментом. – Но вещь недешёвая, да и не обещаю ничего – надо сначала поспрашивать. Ладно, пошли, а то на первый урок опоздаем.

Мы двинулись к школе. Мишка всю дорогу не затыкался, пытаясь выведать, где можно отхватить такие же кроссы. А я шёл, пружиня на импортной подошве, и понимал: это только начало. В душе я похвалил себя за осторожность – правильно сделал, что не стал дразнить окружающих всем прикидом сразу. Дикий дефицит нужно выдавать порциями.

Мишка, как и следовало ожидать, не утерпел. Стоило нам переступить порог раздевалки, как он зычно, на весь вестибюль, проорал: «Серый, глянь, что у Лёхи на копытах!» Через минуту меня буквально впечатали в вешалки. Одноклассники облепили со всех сторон, сопя и толкаясь, лишь бы прикоснуться к «диву дивному». Кто-то пытался разглядеть подошву, кто-то тёр пальцем белую полосу, проверяя фирму на подлинность.

Кое-как я прорвался сквозь этот ажиотаж и направился к кабинету химии на второй этаж. Но не тут-то было: и там одноклассники облепили меня, словно мухи котлету, засыпая теми же вопросами. А Мишка, засранец, стоял в сторонке и довольно скалился, глядя, как мне не дают прохода. В семидесятом эти «Пумы» были для обывателя желаннее, чем орден Ленина. Только Анна Сергеевна, у дверей кабинета которой мы столпились, сумела разогнать эту стихийную демонстрацию.

– В класс, живо! Устроили тут толкучку, как на базаре! – прикрикнула она, однако я заметил, как её взгляд на долю секунды подозрительно прилип к моим ногам.

Первую половину урока класс не затихал. Шепотки справа, смешки за спиной – все обсуждали мой «импорт». По завистливым взглядам я понимал: каждый в этой комнате сейчас готов был продать душу дьяволу за такую обувку. Анна Сергеевна лишь к середине урока сумела навести порядок, да и то то и дело поглядывала в мою сторону поверх очков.

Когда прозвенел звонок, она негромко произнесла:

– Гаранин, задержись. Остальные свободны.

Я внутренне сжался, ожидая нагоняя за дисциплину в классе. Но когда дверь за последним учеником захлопнулась, её тон внезапно изменился. Она подошла ближе, и в её голосе послышались заискивающие нотки.

– Скажи, Лёша… ты ведь парень толковый, комсорг как никак. Не хочешь ли ты иметь пятерку по химии за год? Без лишней нервотрепки и контрольных работ?

Я опешил. Предложение было заманчивым, но с чего бы такая щедрость?

– Анна Сергеевна, я-то конечно не против, – осторожно ответил я. – Только за какие такие заслуги?

Она сначала замялась, поправляя прическу, а потом заговорила быстро, вполголоса. Следующие десять минут мы обсуждали совсем не валентность. Выяснилось, что деньги у неё есть, а вот выхода на качественные вещи – нет. У старшей дочери скоро день рождения, и она очень сильно мечтает о «забугорном» подарке, чтобы не хуже, чем у дочек партийных шишек.

– Понимаешь, Лёша, – в пол голоса проворковала она, – я ведь вижу, что кроссовки у тебя не с нашей барахолки. Помоги достать, а я в долгу не останусь. Пятерка в аттестат – это ведь только начало нашего сотрудничества, верно?

Я смотрел на неё и понимал: мой статус комсорга в сочетании с «Пумами» сотворил чудо. Теперь передо мной была не грозная учительница, а обычный советский человек, жаждущий прикоснуться к заветному дефициту.

Неопределенно пожав плечами, я взглянул Анне Сергеевне прямо в глаза. Ситуация была щекотливая: с одной стороны – годовая пятерка, с другой – 154-я статья УК РСФСР за спекуляцию. Срок по ней давали реальный, и подставлять Вадика, а уж тем более себя, в мои планы точно не входило.

– Я поспрашиваю у знакомых, Анна Сергеевна, – тихо ответил я, понизив голос. – Но стопроцентной гарантии не дам. Сами понимаете, времена сейчас суровые, за такие дела по головке не погладят. Да и опасно это.

Она понимающе закивала, и в её глазах мелькнул заговорщицкий блеск. Я вышел из класса, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. На Вадика у меня были свои большие планы: не вечно же мне в депо спину гнуть, надо и на себя поработать. Только очень аккуратно, чтобы не загреметь в мои-то годы на малолетку.

Но стоило мне выйти в коридор, как я понял: похоже, даже первоклашки знали, что Лёха Гаранин пришёл сегодня в школу в «забугорных» кроссовках. И сейчас я даже не сомневался, что эта новость долетела и до директора.

Следующей была физика, которую вёл такой старичок‑лесовичок с виду, а на деле – очень опытный педагог. В середине урока дверь кабинета бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял комсорг школы Игорь Соколов.

– Простите, Пётр Иванович, – чеканно произнёс он, глядя на старого учителя. – Комсомольские дела не терпят отлагательств. Гаранин, на выход. Срочно.

Учитель только рукой махнул. Игорь взял меня под руку и потащил на первый этаж, в свою каморку. Первые десять минут он работал «по протоколу»: задвигал мне про моральный облик, про авангард молодёжи и про то, что комсомолец должен быть скромен в быту, как строитель коммунизма. Я стоял и слушал это словоблудие, глядя куда‑то в окно, пока запал комсорга школы наконец не иссяк.

Игорь вдруг замолчал, вытер пот со лба и сунул кипятильник в литровую банку с водой.

– Ладно, Алексей, – голос его стал непривычно мягким, – присядь. Чайку попьём? У меня «Индийский», со слоном.

Он разложил заварку по стаканам в подстаканниках, плеснул туда кипятку и начал издалека, очень осторожно закидывать удочку.

– Ты пойми, я ведь тоже обычный человек. Нам в райком скоро ехать, делегация из ГДР прибывает… Надо соответствовать. Чтобы видели: наш актив тоже не лыком шит. Ты вот парень способный, в депо связи налаживаешь… – он замялся, помешивая сахар. – Слышал я, у тебя знакомые есть, кто «дефицит» толкает.

Игорь почесал нос и заговорил тише:

– Мне бы прикид справить… куртку там или джинсы. Не бесплатно, конечно же.

Я отхлебнул обжигающий чай, чувствуя, как внутри разливается азарт.

«Ну что, комсорг, – подумал я про себя, – кажется, и ты попался в лапы развитого капитализма. А кто только что соловьем разливался про партию и скромность комсомольца⁈»

Вслух я этого, конечно, не озвучил. Ссориться с таким человеком было не с руки, а вот использовать его в своих делишках – идея заманчивая. Главное – обставить всё так, чтобы комар носа не подточил. Влететь под статью сейчас – плёвое дело. Тут спешить нельзя.

– Понимаю тебя, Игорёк, – протянул я, копируя его серьёзный тон. – Идеологический фронт требует… Но ты сам знаешь: я такими делами не занимаюсь. Днём в школе, вечером в депо вагоны разгружаю – когда мне ещё такими делишками промышлять?

– Но как же?.. – он выразительно скосил глаза на мои синие «Пумы».

– Ах, ты об этом, – я постарался, чтобы голос звучал как можно убедительнее. – Да просто случайно вышло. Знакомому привезли из ГДР, а по размеру не подошли. Мне же – в самый раз. Повезло, в общем.

– А ты не можешь поспрашивать? Может, ещё что-то твоему знакомому не подошло? – не унимался комсорг.

Он чувствовал, что я не договариваю, а чуйка у таких людей развита дай бог каждому. Он смотрел на меня в упор, ожидая, когда я дам слабину.

– Без проблем, – согласно кивнул я, выдерживая его взгляд. – Обязательно поговорю при встрече. Только сам понимаешь – обещать ничего не могу.

Глава 13

Я отхлебнул ещё глоток, чувствуя, как кипяток обжигает горло, и пристально посмотрел на Игоря. Он сидел напротив, нервно покусывая губу, – его алчность почти физически ощущалась в воздухе.

– Слушай, Игорёк, – начал я неторопливо зондировать почву, со стуком ставя стакан на стол. – Значит, тебе нужна настоящая «фирма́»? Я могу попробовать выйти на нужных людей, но сам понимаешь: просто так, за красивые глаза, сейчас даже значок ГТО не дают. Ты парень вроде неглупый, понимающий: услуга, как говорится, за услугу.

Школьный комсорг насторожился, и его густые брови поползли вверх.

– Что ты имеешь в виду? – явно не ожидая от меня таких заходов, поинтересовался он, нервно поправив воротничок нейлоновой рубашки.

– Да так, сущие пустяки, – я небрежно пожал плечами и посмотрел ему прямо в глаза. – На следующей как ты только что сказал в Райком приезжает делегация из самой ГДР. Так вот. О чем это я?. Хочу значится тоже на эту встречу попасть. Но не в качестве обслуги, а полноценным участником. Послушать, о чём немцы говорить будут, так сказать, из первых уст.

Игорь нервно заёрзал на стуле, и его лицо вытянулось:

– Ты с ума сошёл, Алексей! Туда только актив берут: вожаков, передовиков производства, отличников. А ты… ты же просто рядовой школьник!

– А ты разве не школьник? – усмехнулся я, всё так же не отрывая от него взгляда. – Такой же десятиклассник, как и я. Единственное, что нас отличает, Игорёк, это то, что ты – комсорг школы, а я нет. Но при этом ты хочешь «фирму́» из-под полы. Всё это пахнет, знаешь ли, моральным разложением. Ты мне тут лозунги и прочую агитацию десять минут излагал, а на деле сам видишь, что выходит. Диссонанс, Игорёк.

Он молчал, тяжело дыша. В нём боролись страх перед выговором по партийной линии и жадность. И жадность, похоже, уверенно побеждала.

– И как я это должен сделать? – наконец выдавил он, вытирая скомканным платком выступившую на лбу испарину. – Списки в райкоме утверждают, там всё строго…

– Просто возьмёшь меня с собой. Скажешь, что я твой заместитель по культурно-массовой работе или активист из района… Придумай что-нибудь, у тебя язык по части демагогии будь здоров подвешен. А я решу твой вопрос с дефицитным прикидом. Джинсы «Левис», куртка – всё будет в лучшем виде, как по каталогу. Идёт?

Игорь снова долго молчал, нервно теребя край своего лацкана. Потом медленно, словно через силу, кивнул:

– Ладно, Алексей, договорились, – с явной неохотой выдавил он. – Но смотри: если что-то пойдёт не по инструкции – я тебя в глаза не видел. Понял? Ответственность персональная.

– Понял, не маленький, – я поднялся и протянул ему руку. – Значит, по рукам?

Он нехотя пожал мою ладонь. Я почувствовал, как его пальцы стали влажными от волнения. Механизм завертелся. Теперь оставалось главное – не ударить в грязь лицом перед немцами и, что куда важнее, не засветиться перед «органами».

Через пару часов я снова стоял у той самой знакомой железной двери, отбивая костяшками пальцев три коротких и два длинных. Обустроенный под склад подвал Вадика встретил меня густым запахом дорогого табака и того самого «забугорного» духа, который в советское время прочно ассоциировался у любителей «фирмы» с успехом.

– А, это опять ты, комсомольчик? – брякнул фарцовщик, пропуская меня внутрь.

Он захлопнул дверь и привычно задвинул массивную щеколду.

– Чего хотел пацан? – поинтересовался Вадик, присаживаясь за стол и принимаясь лениво листать замусоленный зарубежный журнальчик с красивыми девушками, который ценился в это время не меньше любой дефицитной шмотки.

Я присел на край видавшего виды дивана, стараясь выглядеть максимально деловито.

– Я по делу, Вадик. Есть заказ, причём от человечка не совсем простого. Наш школьный вожак вдруг воспылал любовью ко всему заграничному, – усмехнулся я. – Хочет «упаковаться» по высшему разряду: штаны штатовские, «клифт» фирменный – чтобы в райкоме среди своих серым мышонком не выглядеть. На следующей неделе делегация из ГДР прикатывает, так ему кровь из носу надо перед ними за своего сойти.

Вадик прищурился, выбивая дробь пальцами по столешнице.

– Комсорг, значит… – задумчиво протянул он. – Стрёмная это публика, Лёшка. Сегодня он у тебя «левиса» клянчит, а завтра ему сверху план по борьбе с «паразитическим образом жизни» спустят – и он тебя первым под монастырь подведёт. Ты уверен, что он не подсадной? Что не «шьёт» нам дело прямо сейчас?

– Уверен, – твёрдо отрезал я. – Говорю же: у него на носу встреча с немчурой, ему фасад нужен, а взять негде. Я его на этом деле плотно за жабры взял. Он за этот шмот не только отслюнявит по полной, но и такие двери откроет, что мы с тобой не просто «фирмой» торговать, а нужными связями обрастём – на самом верху.

Вадик встал, подошёл к покосившемуся шкафу, непонятно как тут появившемуся, и выудил оттуда пачку дефицитного «Мальборо».

– Ладно, – буркнул он, чиркнув спичкой. – Попадёшься – пеняй на себя, но обо мне ни слова. Значит так, – сказал он, явно прикидывая что-то в уме. – Куртка – сто двадцать, штаны – девяносто. Итого двести десять за комплект. Для твоего «вожака» подберём в лучшем виде, и размер подходящий и цвет. Но учти, Лёха: деньги вперёд. В долг я даже родной бабушке не верю. И это я тебе ещё по-божески считаю, – добавил фарцовщик, – как постоянному клиенту.

Я кивнул. Цена в принципе была божеская. Вадик закладывал свой интерес, я – свой.

– Договорились. Завтра бабки принесу. И ещё… – я немного замялся, вспоминая про нашу химичку. – Там одна учительница тоже интересовалась. Хочет дочке подарок. Что-нибудь женское, импортное. Платье или хотя бы колготки, а может, ещё что-то по женской части. Глянь в своих закромах?

Вадик расхохотался, хлопнув себя по колену.

– Ну ты даёшь, Лёха! Скоро у тебя весь педсовет в «фирме» щеголять будет. Директор в джинсах – картина маслом! Ладно, тащи размеры, подберём что-нибудь «фирмовое» для её дочки. Есть, кстати, пара комплектов белья из ГДР, «дедерон» – отдам почти по номиналу, залежались, спроса на них сейчас нет, все джинсу просят.

Я вышел из подвала, чувствуя, как внутри всё поёт. Игра, которую я затеял, становилась по-настоящему крупной. Пора было заканчивать горбатиться в депо на разгрузке вагонов – пришло время менять приоритеты. Школьная иерархия дала трещину: теперь у меня на крючке и химичка, и школьный вожак, а дефицит стал самым безотказным инструментом для моих целей.

Впрочем, попав в Союз, я сначала планировал просто адаптироваться, но теперь пора было двигаться дальше. Перспектива день за днём тянуть лямку на заводе меня совсем не прельщала. Чтобы не превратиться в «винтик» системы, нужно было обязательно брать вышку, а заодно – активно карабкаться вверх по комсомольской и партийной лестнице. Только так здесь можно было стать «человеком» и получить доступ к реальным рычагам власти.

Так же я прекрасно понимал: для таких, как Игорёк, комсомол – это не про стройки века, а про удобный социальный лифт. Активная возня в райкоме – отличный трамплин, чтобы запрыгнуть в партийную номенклатуру или в тёплое кресло какого-нибудь управления. Главное – вовремя демонстрировать рвение и колебаться строго вместе с линией партии. За это система выпишет тебе «путёвку в жизнь»: закроет глаза на огрехи в учёбе, подкинет рекомендацию в престижный вуз и обеспечит быстрый рост по службе. Сегодня он школьный вожак, а завтра – уже важный чин в кожаном кресле. И сейчас этот лифт ехал именно туда, куда мне и было нужно.

На следующий день, за несколько минут до первого урока, я заглянул в кабинет комсомольской организации. Игорь в кабинете был один. Он сидел за столом, обложенный какими-то протоколами, и вид у него был немного потерянный.

– Комсомольский привет, – громко бросил я, прикрывая за собой дверь. – У меня хорошие новости.

Игорь даже вздрогнул и сразу выпрямил спину, недовольно уставившись на меня.

– Алексей, ты с ума сошёл так орать? – зашипел он, но в глазах тут же вспыхнул предвкушающий огонёк. – Ну? Что там… Говори же быстрее!

– Всё на мази шеф, – я подошёл ближе и по-хозяйски опёрся руками о край стола. – Договорился на счёт тебя. Будут тебе и «левиса» штатовские, и куртка фирменная – всё по высшему разряду, «муха не сидела». Уже на следующей неделе сможешь перед немцами форсить как заправский мажор, – уже тише порадовал его я и улыбнулся.

Игорь сглотнул, и на его лице отразилась смесь восторга и дикого страха.

– Прямо настоящие? Не самопал какой-нибудь? – неуверенно выдохнул он.

– Обижаешь Игорёк. Вариант стопроцентный, – я пристально посмотрел ему в глаза. – Но ты же сам понимаешь: такие вещи за красивые глаза не дают. С тебя – двести тридцать рэ. И бабки нужны завтра, крайний срок. Как говорится, куй железо, пока горячо.

Комсорг побледнел. Сумма для школьника была заоблачная – две средние зарплаты его родителей.

– Двести тридцать… – неуверенно пробормотал он, лихорадочно соображая, где же ему достать такую кучу наличности. – Слушай, Лёха, но это же… это же бешеные деньги. А если нас вдруг накроют, когда я буду мерить?

– Да не дрейфь ты, дружище, – я снисходительно похлопал его по плечу. – Всё сделаем красиво. Я сам тебе «прикид» доставлю куда скажешь, хоть на дом. Никакого для тебя риска. Но решай сейчас. Кто не рискует, тот в райком на встречи с иностранцами в сатиновых шароварах ходит, – подбодрил его я. – А если передумал – я не настаиваю. Предложу твои шмотки кому другому, у меня враз с руками оторвут за такую цену.

До начала первого урока оставалась всего минута. Я бросил Игорю короткое «Думай» и покинул его комсомольскую коморку, оставив того решать: нужны ли ему эти заграничные шмотки или он так и продолжит ходить, как все.

Игорь долго смотрел на закрытую дверь, за которой исчез Лёха, и почувствовал, как внутри всё горит от напряжения. Перед глазами, как наяву, всплыл его прошлый визит в райком: тот холёный инструктор в безупречном финском пиджаке, его едва заметная, брезгливая усмешка при взгляде на Игорев костюм из «Промтоваров» – топорный, мешковатый, с каким-то унылым отливом дешёвой шерсти.

Но неудобнее всего в тот раз было перед Аней. Секретарша из приёмной, чью улыбку он ловил в коридорах райкома целый год, тогда посмотрела на него с какой‑то щемящей, невыносимой жалостью – как на бедного родственника из деревни, который словно явился без приглашения.

«Больше никогда», – пронеслось в голове у комсорга школы. Он до хруста сжал кулаки. Двести тридцать рублей. Это конечно безумная сумма. Но разве цена Аниного внимания или его будущей карьеры измерялась в каких-то бумажках?

Он лихорадочно начал прикидывать. В жестяной банке из-под чая дома лежали – сорок рублей, его личная заначка, которую он копил полгода, экономя на обедах и кино. У родителей в серванте, за стопкой постельного белья, хранилась «сотка» на новые зимние сапоги для матери. Если взять её сейчас, можно будет соврать, что потерял кошелёк, или… нет, лучше сказать, что дал взаймы одному хорошему комсомольцу и тот обязательно отдаст. Родители поверят – они всегда гордились его «человечностью».