Текст книги "Бабник: Назад в СССР 2"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

– Ну вот и всё, – облегчённо сказала Никонова, обернувшись к нам. – Товарищи комсомольцы, всем спасибо за работу, а теперь можете ехать по домам.

Она поправила немного растрепавшиеся на осеннем ветру волосы и посмотрела на своих подчинённых уже вполне дружелюбно, без тени недавнего напряжения.

– Леночка и Люда, едем в райком. Надо кое-какие дела на сегодня доделать.

Она коротко кивнула своим помощницам, давая знак следовать за ней, и направилась к чёрной «Волге», ждавшей у тротуара. Водитель распахнул дверцы перед пассажирками, и Никонова, бросив на всё ещё стоящих на крыльце ресторана комсомольцев последний взгляд, скрылась в салоне. Двери захлопнулись, и автомобиль плавно тронулся, через мгновение растворившись в общем потоке.

Как только машина второго секретаря скрылась за поворотом, крыльцо ресторана мгновенно опустело – вся комсомольская братия заторопилась по своим делам. Я же, сунув руки в карманы куртки, спустился со ступеней, поправил на плече потяжелевшую сумку с трофеями и зашагал к остановке троллейбуса.

Октябрьский воздух был холодным, но бодрящим. Небо затянуло плотными серыми облаками, в лужах отражались фасады домов и редкие автомобили. Я шёл не спеша, с наслаждением вдыхая запах уходящей осени. В голове лениво крутились события этого сумасшедшего дня – от утренней суеты у райкома до финального прощания с Майерами.

Стоять на остановке долго не пришлось. Нужный мне троллейбус подкатил почти сразу. Я запрыгнул в салон, опустил четыре копейки в полупрозрачный монетоприёмник и, отмотав билет, сунул его в карман. Затем плюхнулся на свободное сиденье у окна. Троллейбус дёрнулся и повёз меня в сторону дома.

Я смотрел на проплывающие мимо мокрые от дождя улицы, на редких прохожих под зонтами, автоматически читая вывески мелькающих магазинов, и думал о том, какой же шикарный подарок сегодня преподнесла мне судьба: «Я-то планировал сложную многоходовку, рассчитывал, как элегантно подставить этого карьериста. А Игорёк взял и всё исполнил сам. Классика. Дай дураку немного власти – он и рад петлю на своей шее затянуть».

Наконец троллейбус с шипением затормозил, двери распахнулись, и я вышел на тротуар, поудобнее перехватив за лямку тяжёлую сумку. До дома оставалось пара минут ходьбы дворами.

Когда я повернул ключ и переступил порог квартиры, в прихожей меня встретил знакомый запах домашних пирожков и уютное шарканье тапочек – это была бабушка. Родители ещё были на работе, а сестру забирать из детского сада было пока рановато.

– Лёшенька, а чего так рано вернулся! – всплеснула бабуля руками, оглядывая мой официальный наряд. – Как всё прошло? Голодный, небось? Раздевайся, я как раз суп сварила, садись пообедаешь.

После ресторанного жульена, мясной нарезки и десерта в меня, честно говоря, еда уже не лезла, поэтому пришлось отказаться.

– Спасибо, ба, я сыт. Нас там по высшему разряду накормили, – улыбнулся я, стараясь говорить убедительно, чтобы не обидеть её отказом. – Ты лучше глянь, что я принёс.

Мы прошли в мою комнату. Расстегнув молнию сумки, я выудил оттуда увесистый свёрток в серой обёрточной бумаге и аккуратно разорвал шпагат. Перед глазами предстали две пары новеньких, пахнущих хорошей кожей кроссовок «Zeha».

– Вот, ба, немецкие, фирменные, – я продемонстрировал ей обувь. – Две пары: мужская и женская. Вечером пускай мать с отцом примерят. Если по размеру подойдут – пусть носят на здоровье, это мой им подарок.

«В конце концов, я ведь не совсем жлоб, – подумал я. – Да, это не моя настоящая семья из прошлой жизни, но эти люди приняли меня как родного, заботились, и не сделать им ответный жест мне, честно говоря, совесть не позволяла».

У бабушки от вида такого дефицита даже дар речи пропал – в 1970 году получить просто так две пары заграничной спортивной обуви было чем-то запредельным.

А вот со второй частью «улова» всё было не так однозначно. Если кроссовки в случае несовпадения размеров я мог со спокойной душой загнать каким-нибудь пижонам или реализовать через Вадика рублей за восемьдесят, то маленький, стильный транзистор продавать не спешил. Аппарат был чертовски хорош: компактный, с чёткой шкалой, да и ловил отлично. Иметь такую импортную вещицу у себя в комнате – особый шик для любого парня.

Я убрал коробку с приёмником в письменный стол, поглубже под старые номера журнала «Техника – молодёжи», решив подумать о его судьбе чуть позже.

Бабушка тем временем наконец пришла в себя и, всплеснув руками, запричитала:

– Лёшка, да откуда же у тебя такое богатство⁈

– Да ты не переживай так, ба, всё официально, – я улыбнулся как можно беззаботнее. – Это нам немецкие товарищи из ГДР в знак нерушимой дружбы презент сделали. Сказали, для развития физкультуры и спорта среди советской молодёжи.

У бабушки на лице отразилась сложная гамма чувств: от священного трепета перед международной политикой до чисто житейского недоверия.

– Прямо-таки взяли и подарили? – недоверчиво протянула она, поправляя очки. – Две пары? Да ещё и простому школьнику… Ишь ты, немчура, до чего додумалась.

– Ну ладно тебе, ба. У них там, в Германии, с этим делом всё гораздо проще – заграница, – я уверенно сгрёб шпагат с обёрточной бумагой и пошёл на кухню, чтобы выбросить в ведро. Бабушка засеменила за мной, снова причитая, что я отказываюсь кушать её суп.

– Так, – твёрдо сказал я, переводя разговор с темы обеда, – пускай мама с отцом вечером обязательно примерят. Главное, чтобы размер подошёл. Ладно, бабуль, я побежал, а то у нас концерт на носу, Инна Петровна меня живьём съест за опоздание, – соврал я, чтобы не провоцировать новые вопросы. А то, право слово, прямо ощутил себя на допросе у следователя.

Я чмокнул растерянную бабулю в щёку, подхватил сумку и поспешил в прихожую. Разбитую губу она, к счастью, разглядеть толком не успела – в полумраке коридора я быстро натянул куртку и выскочил за дверь, пока домашний следователь не пошёл на второй круг со своими вопросами.

На улице по-прежнему шёл мелкий октябрьский дождь, но сейчас мне было не до него. Ноги сами несли обратно к школе. Там начинались настоящие дела. Соколов уже, без сомнения, давал показания в кабинетах на Лубянке или в районном отделении, а это значило, что кресло секретаря школьного комсомола пустовало.

Я прекрасно понимал, что предстоящий концерт должен стать моей официальной путёвкой на эту должность. Но для этого требовалось как следует поработать. К тому же я обещал пацанам из школьного ВИА новую песню, про которую, если честно, в этой суматохе напрочь позабыл. И вот теперь я шагал под дождём и лихорадочно перебирал в голове весь репертуар, который слышал в своей прошлой жизни.

И тут меня буквально осенило. «Мой адрес – Советский Союз»! Идеально. В это время песню ещё никто не слышал, её напишут года через три, как подсказывала память. Патриотично, масштабно, а если пацаны на электрогитарах накрутят плотный ритм – это будет настоящий взрыв. И Никонова придерётся разве что к излишней бодрости, но тему-то хрен оспоришь – чистая верность Родине!

Я вошёл в школу, взлетел по лестнице на второй этаж и толкнул тяжёлую дверь актового зала. Внутри тут же пахнуло мастикой для старого паркета и пыльным театральным занавесом. Инна Петровна у сцены как раз муштровала девчонок из хора, Ленка сидела за клавишами, а Мишка хмурился у микрофона. Чуть в стороне, вполоборота, сидела Зоя, державшая в руках толстую тетрадь и что-то писавшая в ней карандашом.

Но стоило мне войти, как Инна Петровна резко опустила руки, обрывая хор на полуслове. Все взгляды тут же скрестились на мне.

– Лёшка Гаранин! Ну наконец-то! – строго, но без прежней злости прикрикнула хормейстер. – Где тебя черти носят? Мы тут третий час бьёмся над кодой, а ты куда-то пропал!

– Простите, Инна Петровна, был на приёме делегации от райкома, – ответил я, стараясь держаться уверенно. – Освободиться раньше не было никакой возможности, но уверяю вас: как только нас отпустили, я сразу же бросился сюда. И кстати, я принёс новую песню для нашего ВИА.

Зоя молча поднялась со своего места и быстрыми шагами направилась ко мне, пристально вглядываясь в мою разбитую губу. Пацаны из ВИА, сидевшие со своими гитарами на задних рядах, тоже зашевелились, ожидая обещанный материал.

Я аккуратно перехватил Зою за локоть, останавливая её, и едва заметно качнул головой – мол, всё под контролем, поговорим позже. Жест получился уверенным, по-мужски бескомпромиссным, и она, хоть и нахмурилась, пристально разглядывая мою губу, промолчала. Хотя вопросы в её глазах так и остались. Сейчас было не до личного – на кону стояло нечто большее, чем разбитая губа, да и пацаны из ВИА уже откровенно заждались.

– Ребята, расчехляйте инструменты, – громко скомандовал я, проходя мимо Зои прямо к подмосткам. – Нам нужен плотный, качающий ритм. Инна Петровна, дайте нам буквально десять минут. Мы сейчас набросаем одну вещь, и вы поймёте, что это как раз то, чего не хватало для программы нашего концерта.

Музыканты мигом оживились. Ударник Юрка, запрыгнув на сцену, завертел палочками, а гитарист Серёга принялся судорожно подкручивать колки своей чехословацкой «Иоланы».

Я тоже поднялся к ребятам, взял у опешившего Мишки микрофон и обернулся к ансамблю:

– Запоминайте аккорды. Гармония простая, но качать должно как надо. Серёга, давай чистый, уверенный бой.

Я попросил у Зои листок бумаги, тут же набросал текст песни и напел парням первый мотив. Через пару минут в зале раздались первые, ещё немного грязные, но уже узнаваемые раскаты будущего всесоюзного хита:

«Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…»

Ленка за пианино тут же подхватила гармонию, а девчонки из хора удивлённо переглянулись – такой бешеной энергетики от патриотической песни они явно не ожидали.

Зоя так и осталась стоять у сцены, крепко прижимая к себе толстую тетрадь. Она смотрела на то, как я с разбитой губой уверенно дирижирую школьным ансамблем, и в её взгляде удивление медленно сменялось искренним восхищением.

Инна Петровна медленно, словно ещё не до конца веря своим ушам, сделала несколько шагов вперёд и громко зааплодировала. Девчонки из хора тут же подхватили этот порыв, и зал наполнился звонкими овациями. Пацаны из ВИА переглянулись, расплываясь в довольных улыбках – они сами обалдели от того, какой мощный драйв выдала их скромная аппаратура.

– Гаранин… – Инна Петровна покачала головой, и на её строгом лице впервые за день появилась широкая улыбка. – Ну подлец! Ну удивил! Какой напор, какая свежесть! Это же… это же настоящий комсомольский хит! Откуда эта песня у тебя?

– Написал вчера вечером, Инна Петровна, – скромно соврал я и улыбнулся, спрыгнув со сцены. – По-моему, получилось вполне идейно и безупречно. А партийное руководство, я уверен, останется в полном восторге. Можете даже не сомневаться, – заверил я хормейстера и подошёл к Зое.

Она всё так же стояла у края подмостков, приоткрыв рот от изумления, а тетрадь теперь прижимала к груди не так крепко. Восхищение в её глазах всё ещё боролось с суровым прагматизмом активистки, хотя взгляд то и дело возвращался к моей разбитой губе.

– Так, товарищи музыканты и хор, – скомандовал я, оборачиваясь к притихшему залу. – Перерыв пять минут. Отдохните пока, попейте водички. Серёга, – обратился я к гитаристу, – пока есть время, перепишите текст и раскидайте аккорды, – я протянул ему листок со словами. – Зоя, отойдём? Нам нужно ещё раз сверить номера в концертной программе.

Зоя молча кивнула. Я подхватил свою школьную сумку, сиротливо стоявшую на кресле в партере, и мы направились в комсомольскую комнату. Как только тяжелая дверь закрылась, отсекая гул детских голосов из коридора, Зоя ловким, отточенным движением повернула ключ в замке. Она круто развернулась, скрестила руки на груди и уставилась на меня своим фирменным, пронизывающим взглядом.

– А теперь, Гаранин, выкладывай без дураков: что с тобой стряслось? Кто тебе физиономию так разукрасил? – тихо, но со сталью в голосе потребовала она, кивая на моё лицо.

– А ты про губу? – я хмыкнул и потрогал ссадину языком. – Да чепуха, издержки большого спорта. Утром на брусьях занимался и неловко спрыгнул. На снаряд напоролся.

– На снаряд, говоришь? Ну-ну, – Зоя прищурилась, явно не поверив ни единому слову. – Ладно, с этим потом разберёмся. А где, кстати, наш драгоценный Соколов? Почему ты один вернулся?

Я цинично усмехнулся, поставил сумку на стол, заваленный кумачом, и, глубоко вздохнув, тихо сказал:

– Присаживайся, Зойка, – я придвинул ей стул, перехватывая инициативу. – Сейчас я расскажу тебе, как наш доблестный комсорг Игорь Соколов сегодня лично, без нашей скромной помощи, вырыл себе глубокую карьерную могилу.

Зоя опустилась на стул, подавшись вперёд, и вся превратилась в слух. Я опёрся ладонями о край стола и не стал ходить вокруг да около, сразу выдав ей весь ресторанный фарс, со смехом смакуя самые сочные детали.

– Наш примерный комсомолец погорел на самом банальном – на глупости и водке, – ухмыльнулся я. – Нас после экскурсии завезли на обед в ресторан «Интуриста». И надо же было такому случиться, что Игоря посадили прямо напротив мужика по имени Курт. Он у немцев в делегации был вроде как передовой рабочий из ГДР, а сам – здоровенный амбал с красной, пропитой мордой. Ну, этот Курт под шнапс и брякнул при Игорьке: мол, наша советская водка – сущий фуфел, в Союзе пить не умеют, да и продукт делают плохой.

Зоя округлила глаза, но перебивать не решилась.

– Игоря, который к тому моменту уже успел втихаря от Никоновой опрокинуть рюмашку, от такой «политической провокации» конкретно переклинило. Комсомольская гордость взвилась до небес. Он давай доказывать немцу про ГОСТы и про то, что на их загнивающем Западе всех химией травят. В общем, Курт зацепил его за больное, и они устроили что-то вроде дуэли – кто кого перепьёт. Пока я с дочерью главы делегации мило беседовал о музыкальных предпочтениях, Игорёк в одиночку уговорил почти целую бутылку «беленькой» и полез за следующей. Галстук уже на ухе, морда цвета спелого помидора…

Я сделал паузу, драматически выдержав преломление момента, и тихо рассмеялся:

– И тут нашего секретаря накрыло окончательно. Представляешь, Зоя? Он резко вскакивает, с грохотом опрокидывает стул. В зале наступает мёртвая тишина. А этот гений комсомольской мысли вскидывает руки, будто автомат держит, и на весь ресторан орёт: «Гитлер капут! Хенде хох, фашисты! Сдавайтесь, гады!»

Зоя в ужасе и восторге прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу смех.

– Да ты придумываешь всё! – не в силах поверить моему рассказу рассмеялась она. – Что? Прямо так и заорал на весь зал⁈

– Всё чистая правда, до единого слова. Честное комсомольское, всё так и было! – заверил я её, победоносно улыбаясь. – Представляешь? У Майера-старшего вилка аж из рук выпала. А наша Никонова стала бледнее скатерти в ресторане. Но самое главное – рядом с нами за столом сидел переводчик. Как я и думал, он оказался из «конторы», весь день за нами бдил. Он рванулся паковать Игорька, когда тот начал буянить, а наш комсорг отбиваться вздумал – локтем в челюсть чуть кгбэшнику не зарядил! Пришлось мне подключиться. Скрутили мы этого буяна и утащили в сортир. Пока я Игорька приводил в чувство под струёй ледяной воды, переводчик вызвал подмогу, и Соколова тёпленьким, в полной прострации, оттащили прямиком в воронок.

Я выпрямился, победно глядя на ошарашенную сообщницу.

– Так что всё, Зойка. Спекся наш комсорг. Бумаги из «конторы» уже ушли по инстанциям – и в обком, и на самый верх, на Лубянку. Теперь Соколова из школы стопроцентно вышибут со справкой, ну и из комсомола, само собой, с треском. А Светлана Андреевна, которую я лично прикрыл от позора и международного скандала, прямо заявила: с завтрашнего дня все дела Игоря официально переходят к нам.

Зоя сидела, словно громом поражённая, переводя взгляд с меня на кумачовую скатерть. На её лице медленно расцветала хищная, торжествующая улыбка. Она понимала: мы только что без единого выстрела взяли власть в этой школе.

После моего рассказа Зоя протянула мне исписанную карандашом толстую тетрадь, демонстрируя план будущего концерта. Я бросил короткий взгляд на её аккуратные записи, быстро прикинул хронометраж и уверенно кивнул в знак согласия: программа была выстроена грамотно, оставалось только закрепить наш новый музыкальный номер.

Не теряя драгоценного времени, мы заперли комсомольскую комнату и вернулись в актовый зал. Когда мы вошли, пацаны из ВИА уже переписали слова и раскидали аккорды. Инна Петровна, заметив нас, сразу засуетилась.

– Так, ребята, отдых окончен! – бодро скомандовала она, занимая своё место перед сценой. – Давайте сначала ВИА исполнит новую песню, а потом хор покажет «Прекрасное далёко». Вы готовы? – обратилась она к пацанам из ансамбля.

В ответ Серёга ударил по струнам своей «Иоланы», выдавая сочный, плотный аккорд, Юрка на заднем плане отчеканил ритм на барабанах, а их солист Генка, сверяясь с бумажкой, запел красивым, поставленным голосом:

«Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…»

На этот раз вышло гораздо чище. Хотя ребятам следовало ещё немного порепетировать, слова идеально легли на плотный гитарный драйв. Энергетика в зале стояла бешеная.

Далее эстафету принял хор, безупречно исполнив «Прекрасное далёко». Едва стихли последние хрустальные ноты, Зоя подошла ко мне и уверенно заявила, что можно приглашать комиссию из райкома на генеральный прогон. На её лице читалось полное удовлетворение. Концерт, который мы готовили, обещал стать не просто школьным праздником, а грандиозным триумфом, который не стыдно показать даже перед представителями горкома.

Все юные артисты остались чрезвычайно довольны проделанной работой. На лицах девочек из хора читался неподдельный восторг, а пацаны из ВИА так и вовсе поймали настоящий кураж.

Когда Инна Петровна уже начала собирать свои папки с нотами, к краю сцены подошёл Серёга, бережно прижимая к себе гитару.

– Алексей, Инна Петровна, – обратился он к нам, переминаясь с ноги на ногу. – А можно нам ключи от зала оставить? Мы бы хотели ещё немного задержаться и порепетировать свой номер. Нам бы ритм-секцию в новой песне до блеска довести, чтобы на прогоне не опозориться.

Я вопросительно посмотрел на хормейстера. Инна Петровна, которая уже собралась уходить, добродушно улыбнулась Серёге. Новый хит явно размягчил её сердце.

– Ладно, ребята, оставайтесь, – бросила она, направляясь к выходу. – Только как закончите, ключи принесёте мне в кабинет. И попрошу вас сильно не задерживаться: в шестнадцать ноль-ноль мне нужно будет ехать в гороно.

– Мы всё понимаем, Инна Петровна! – ответил Серёга за всех и заверил её, что лично принесёт ключи вовремя и проконтролирует, чтобы актовый зал закрыли и свет выключили.

Педагог удовлетворённо кивнула и вместе с хористками покинула актовый зал. Мы с Зоей тоже не стали задерживаться и, попрощавшись с пацанами из ансамбля, которые снова подключали гитары к усилителям, собираясь рубить «Мой адрес – Советский Союз» до седьмого пота, вышли в коридор. Я закинул на плечо сумку и повернулся к Зое, задумчиво закрывшей свою толстую тетрадь со сценарием.

– Ну что, комсомольский актив, – с улыбкой пошутил я, кивая на дверь. – Раз музыканты остаются репетировать, то нам тут точно делать больше нечего.

Мы с Зоей вышли на крыльцо школы под унылый октябрьский дождь. Погода окончательно испортилась, но на душе у меня было солнечно. Дороги наши здесь расходились: мне нужно было поворачивать направо, к своему дому, а Зое – налево.

– Ну, до завтра, товарищ Зоя, – с улыбкой произнёс я и по-деловому протянул девушке руку.

– До завтра, Алексей, – пожала она мою ладонь в ответ, явно не поняв иронии, и напоследок пристально мазнула взглядом по моей многострадальной губе. Она раскрыла простенький советский зонтик и быстро посеменила по мокрому асфальту в сторону своего переулка.

Я же закинул пустую сумку на плечо и пошагал к себе. Впереди меня ждал тихий вечер, примерка обуви родителями и отдых перед завтрашним учебным днём. По крайней мере, я так думал. Однако дома меня ждал настоящий…

Глава 21

Впрочем, дома меня встретила вовсе не взбучка от родителей за непонятно откуда принесённые кроссовки. Они были настолько увлечены примеркой, что поначалу даже не заметили моего появления. «Вот блин, сам себе всё навыдумывал», – пролетела в голове мимолётная мысль. Из гостиной доносились весёлые голоса моих женщин и скупое ворчание отца. Я разулся в прихожей, тихонько прошёл к дверям комнаты и замер на пороге, оценивая обстановку.

Мама вовсю дефилировала перед отцом в новеньких заграничных кроссовках и синем спортивном костюме с надписью «Динамо», плавно покачивая бёдрами. Белоснежные «Цеха» сидели на её маленькой ножке практически идеально. Зато батя хмурился, усевшись на диване, и с явной завистью поглядывал в сторону счастливой супруги. Та пара кроссовок, что предназначалась ему, оказалась немного мала.

Иришка, сидя у бабушки на коленях, то и дело пыталась вырваться, чтобы тоже поучаствовать в примерке, но бабуля держала её крепко и только подливала масла в огонь.

– Ну-ка, Поль, пройдись ещё разок, – приговаривала она, поглаживая сестрёнку по голове. – Повернись… Ну как, не жмут?

– Что ты, мам! Сидят так, будто прямо на меня шили, – улыбалась мама, крутясь перед зеркалом и то и дело поправляя олимпийку. – Лёгкие, подошва пружинит. Одно удовольствие!

Она нахваливала немецкую обувь и радовалась как девчонка.

«Какая же дикость, – подумал я, глядя на хмурого отца. – Ну настоящий сюрреализм».

В моём времени, там, в XXI веке, у меня было всё. Стоило только щёлкнуть пальцами – и родители покупали мне любую одежду по первому требованию. Последний «Айфон», топовые «Найки», дизайнерские худи, куртки из лимитированных коллекций – я швырял их где попало, даже не задумываясь о стоимости. Для меня и моих сверстников это было само собой разумеющимся. Мы вечно были чем-то недовольны, кривили носы, если модель оказывалась прошлогодней или цвет «не тот».

А здесь, в Советском Союзе, взрослые, состоявшиеся люди радовались, как дети, каким-то кроссовкам – причём далеко не самого лучшего, не топового мирового бренда. Какая-то восточногерманская «Цеха», про которую в будущем вообще мало кто помнит! Но для мамы это был предел мечтаний: пройтись перед подругами на работе и поймать на себе их завистливые взгляды.

Странно, но за кусок хорошо прошитой кожи и резиновую подошву люди здесь были готовы стоять в километровых очередях, переплачивать спекулянтам огромные деньги или искать связи в закрытых распределителях.

«В какой же дефицитный голод загнали эту страну, – размышлял я, чувствуя, как цинизм смешивается с лёгкой жалостью к собственным предкам. – Диктатура дефицита. Если ты достал фирму – ты бог. Если нет – носи дубовые кеды и не отсвечивай».

– Да уж, – буркнул отец, с досадой глянув на кроссовки, и положил их на диван. – У меня вот палец упёрся так, что дышать больно. У этих фрицев всё через одно место! На этикетке написано сорок второй, а на деле – сорок первый, да и то с большой натяжкой. Повезло же тебе, Полин, – со вздохом пробубнил он себе под нос.

Во мне пробудился прагматик. Жалость жалостью, но для меня вся эта изголодавшаяся по импорту система представлялась идеальной питательной средой. То, что в моём времени считалось копеечным ширпотребом, здесь превращалось в мощный рычаг влияния и источник дохода. С помощью дефицитного товара можно было обеспечить себе безбедное существование и гарантировать стремительный карьерный рост.

Правда, за спекуляцию полагалась уголовная статья: если попадёшься, отправишься далеко и надолго – валить лес. Именно поэтому я решил не афишировать наличие заграничных вещей, сосредоточившись на учёбе и комсомольской активности. Кресло секретаря долго пустовать не будет, а Светлана Андреевна ко мне благоволит. Пока.

Я подошёл к зеркалу, окинул взглядом припухшую, разбитую губу и подмигнул собственному отражению.

«Ладно, предки, носите на здоровье, – подумал я, выключая свет в комнате. – А мне пора спать».

Все выходные я провёл за учебниками – зубрил без передышки всё подряд. С моей новой памятью информация запоминалась буквально на раз-два. Прочитал страницу – и готово, знания ложились в голове ровными рядками. А за окном всё барабанил и барабанил противный осенний дождь. Впрочем, к вечеру воскресенья он уже почти утих – да и октябрь закончился как-то совсем быстро.

Уже второго ноября, в понедельник, мы с Мишкой, как обычно, топали на учёбу. Утро, сырость, холод – ноги сами несут по знакомому маршруту. У самого входа в школу я неожиданно заметил Зою. На ней буквально не было лица. Бледная, глаза так и бегали по толпе ребят, которые небольшими ручейками тянулись к крыльцу. Однако стоило нашим взглядам встретиться, как она быстрым шагом направилась в мою сторону, на ходу поправляя куртку.

– Зойка, ты чего такая взвинченная? – спросил я, когда она поравнялась с нами. – Что стряслось-то?

– Да тихо ты! – шикнула она, заговорщицки оглядевшись по сторонам. – Никонова здесь!

– Да ладно? – я даже притормозил от такой новости. – И чего ей прямо с утра тут надо?

– А мне-то откуда знать? – Зоя ухватила меня за рукав и нервно поправила воротник куртки. – Она сидит в комсомольской комнате и ждёт именно тебя. Уже десять минут! Представляешь? Сама, лично! Второй секретарь райкома, Лёш! Шевелись давай! – дёрнула меня девчонка, заставляя ускорить шаг.

У меня аж брови на лоб полезли от такого напора. Обычно сдержанная и расчётливая Зойка сейчас напоминала натянутую струну.

– Короче, я не знаю, что ей от тебя потребовалось, – быстро бормотала она, буквально волоча меня к крыльцу и полностью игнорируя опешившего Мишку. – Но вид у неё очень озабоченный. Лёшка, ну идём же быстрее! А то, неровен час, она сама отправится искать тебя по всей школе, – не отпуская мою руку, скомандовала девушка.

Я на ходу обернулся к приятелю:

– Мих, ты иди, не жди меня. Я, считай, на первый урок уже точно опоздал.

– Ты серьёзно, Лёх? – Мишка даже вытаращил глаза от такой новости. – Может, моя помощь нужна? – с надеждой поинтересовался он. Приятель явно и сам искал повод прогулять физику или химию, не помню, если честно, что там у нас по расписанию шло первым.

– Да нет, ничего такого не надо, – отмахнулся я. – По комсомольской линии дела. Давай топай, а то опоздаешь, и классная на родительском собрании будет твоих предков перед всеми чехвостить.

Мишка обиженно зыркнул на нас с Зойкой, но развивать тему не стал и поплёлся в сторону гардероба. А мы быстро взлетели по ступеням школьного крыльца и поспешили по забитому учениками коридору в сторону комсомольской комнаты.

– Есть предположения, чего ей от меня потребовалось в такую рань? – шепнул я спутнице, поправляя сумку.

– Не паникуй ты, Гаранин, – тихо ответила Зоя, бросив на меня быстрый взгляд. – Всё будет нормально. Ты главное держись уверенно, но вежливо. Очень вежливо. И не вздумай ей перечить. Понял? – уставилась на меня девчонка.

А вот я, в отличие от комсомольской активистки, как раз паники совсем не испытывал. Ну вот от слова совсем. Скорее, это было здоровое любопытство. Ведь не каждый день с утра пораньше такие райкомовские шишки наведываются в обычную рядовую школу.

«Да пофиг… – усмехнулся я про себя, чувствуя, как внутри меня разгорается азарт. – Варианта было всего два: либо какие-то новости из-за пятничных художеств Игорька, или же приехала насчёт концерта, который мы с Зойкой уже фактически подготовили. Осталось убрать всего пару шероховатостей – и дело сделано».

Мы подошли к кабинету. Зоя глубоко вздохнула и негромко постучала. Она приоткрыла створку и заглянула внутрь:

– Светлана Андреевна, вот, как вы и просили, привела Гаранина, – доложила она и легонько подтолкнула меня в спину.

– Спасибо, Мартынюк, – раздался из глубины комнаты строгий голос Никоновой. – Можешь идти, ты свободна.

Дверь за моей спиной тихо закрылась, отсекая гул школьного коридора. Щёлкнул замок. Я остался один на один со Светланой Андреевной. В комсомольской комнате пахло дорогим табаком и уже знакомым шлейфом «Climat». Никонова сидела во главе стола, где совсем недавно грел свой зад Игорёк, на стуле у окна, поджав под себя одну ногу – поза для официального руководителя в стенах школы была, мягко говоря, немыслимой. В руках она держала дымящуюся сигарету, а перед ней на столе лежала невзрачная папка из плотного серого картона. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, но стоило мне сделать шаг вперёд, как её взгляд мгновенно сфокусировался на мне. Холодный, оценивающий, но в глубине – всё тот же, поплывший. Она сделала долгую затяжку, выпустила струю дыма в потолок и кивком указала мне на стул.

– Присаживайся, Гаранин. Разговор у нас будет непростой и не для чужих ушей.

Я молча опустился, закинув ногу на ногу, и демонстрируя абсолютную готовность слушать. Сумку я небрежно бросил на соседний стул.

– Ну, рассказывай Алексей, как провёл выходные? – неожиданно мягко спросила она, внимательно разглядывая моё лицо. Её взгляд предсказуемо зацепился за припухшую губу. Она чуть заметно вздрогнула, видимо, вспомнив свою пятничную вспышку ярости в кабинете райкома.

– Губа… сильно болит?

– Заживает как на собаке, Светлана Андреевна, – цинично усмехнулся я, слегка коснувшись ссадины языком.

– Издержки комсомольской работы на благо района. Я не в обиде, если что.

Никонова едва заметно расслабила плечи, и на её губах промелькнула мимолётная благодарная улыбка. Ей определённо облегчило жизнь то, что я не собирался строить из себя оскорблённую невинность и разыгрывать эту карту.

– Ладно, личное в сторону, – её голос снова приобрёл строгий номенклатурный оттенок. Она придвинула к себе серую папку и постучала по ней идеальным ногтем. – Из «конторы» пришло спецсообщение. Семён Иванович рапорт составил грамотно, ко мне вопросов у руководства больше нет. Но Соколов… Соколов окончательно вычеркнут. Навсегда. Прямо сейчас его отец в горкоме пишет заявление «по собственному». Насчёт Игоря вопрос решённый: исключение из комсомола с треском и волчий билет вместо аттестата.

Она сделала паузу, внимательно следя за моей реакцией. Я оставался невозмутим. Потеря этого надменного придурка меня вообще не волновала.

– Школу нельзя оставлять без руководства перед праздником, – продолжила Никонова, туша сигарету в хрустальной пепельнице. – Первому секретарю я доложила, что ситуацию контролирую лично. В пятницу на концерте в честь Великого Октября будет вся комиссия и даже представители обкома. Так вот, мне нужно, Алексей, чтобы этот концерт прошёл идеально. Ошибок быть не должно. Понял?