Текст книги "Бабник: Назад в СССР 2"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Утро понедельника встретило нас с Мишкой хмурым небом и противным мелким дождём. Мы топали в школу, перепрыгивая лужи и пиная консервную банку, которая звенела на весь квартал. Мишка что-то увлечённо бубнил про новую схему радиоприёмника из журнала «Радио», а я шагал рядом, понимая, что с сегодняшнего дня я неофициально – практически рабочий человек.

Уроки пролетали один за другим, словно заезженная киноплёнка. Математика, химия, география – всё, что давали нам учителя, впитывалось в мою голову мгновенно, не доставляя мне никаких неприятных ощущений.

А вот на переменах в школьных коридорах сегодня разыгрывался настоящий немой спектакль. Ленка Лосева, завидев меня, тут же утыкалась в учебник или начинала оживлённо обсуждать что‑то с подругами, боясь даже мельком встретиться со мной взглядом. Обида в ней боролась с любопытством, но девичья гордость пока побеждала.

А Танька со своей страшной подружкой и вовсе прошла мимо, демонстративно задрав подбородок, и даже не взглянула в мою сторону. Словно и не было между нами ничего, и не она шептала мне на ухо про свою любовь, извиваясь под моим сильным телом. Женские хитрости, ясное дело. Желает, чтобы я мучился, гадал, бегал за ней.

Но страдал ли я? Совсем нет. Внутри было странное, холодное спокойствие. Все эти школьные интриги казались мне теперь какими-то мелкими, детскими играми. Все мои мысли были сейчас там, на станции, где вечно мимо пролетали тепловозы. Денег у родителей просить не хотелось – отец и так вкалывал на заводе от звонка до звонка, а мать каждую копейку на книжку откладывала. Чтобы чувствовать себя по-настоящему свободным, нужно было иметь свой рубль в кармане. Тот, что пахнет потом и тяжёлой работой.

До конца последнего урока оставалось всего ничего, но я уже мысленно переодевался. Сразу после звонка рванул домой. Дома никого не было – отец с мамой на работе, бабушка ушла за Иришкой в сад и еще не вернулись. Самое время, что бы ни кто не мешал собраться. Я вытащил из глубины шкафа старые, застиранные до белизны рабочие штаны отца и поношенную штормовку из плотного брезента. Она пахла всё ещё костром. На ноги натянул побитые жизнью, но крепкие рабочие ботинки на толстой подошве.

Заглянул на кухню. На столе под салфеткой стояла тарелка со вчерашними пирожками. Я быстро запихнул две штуки в рот, почти их не жуя, и запил холодной водой из-под крана. Энергия мне сегодня ох как понадобится. В карман штормовки отправилась заветная бумажка с адресом от Светланы и старые брезентовые рукавицы – без них ладони в кровь быстро сотрёшь о грубые доски ящиков или мешковину.

Я бросил взгляд на настенные ходики. Без двадцати пять. Пора.

Выбежав из подъезда, я не пошёл, а потрусил легким бегом в сторону станции. Сердце колотилось в предвкушении. На горизонте уже виднелись высокие мачты освещения товарной станции и слышался натужный свист маневрового тепловоза. Мои пятнадцать лет начинались не с праздничного торта, а с первой настоящей мужской работы.

На товарном депо было шумно: лязгали буфера вагонов, надрывно свистел маневровый «чух-чух», а воздух густо пропах мазутом и угольной пылью. Возле открытого вагона-рефрижератора курили четверо мужиков. В центре стоял кряжистый дядька в замасленной кепке и спецовке – тот самый бригадир Савельев, о котором говорила мне моя знакомая.

– Здорово, мужики! – я подошёл уверенно, стараясь не выглядеть как школьник. – Я от Светланы. Сказала, Савельева спросить. Работать пришёл.

Бригадир медленно выпустил струю дыма из трубки и оглядел меня с головы до ног. Мужики за его спиной ухмыльнулись. Один, жилистый, в тельняшке под пиджаком, хохотнул:

– Слышь, Николаич, у нас тут ясли открыли? Гляди, совсем молоденький. Он же после первого мешка муки упадёт.

– Ша, – рявкнул на него бугор, сплюнул под ноги и подошёл ко мне ближе. – Помню, помню, Светка за тебя просила, сказала: двужильный. Но у нас тут не стадион, парень. Вагон муки сам себя не разгрузит. Ящики по двадцать кило, таскать на горбу придётся на склад. Не сдрейфишь?

Я молча подошёл к открытой двери вагона. Там, в полумраке, высились штабеля каких-то мешков. Не дожидаясь команды, я подхватил один – брезентовые рукавицы крепко обхватили его. Мешок весил прилично, но для моих мышц он показался не тяжелее школьного портфеля. Я легко закинул его на плечо и повернулся к Савельеву.

– Куда нести, дядь Коль? – спросил я спокойным, ровным голосом.

Улыбки с лиц мужиков сползли. Савельев удивлённо приподнял бровь, глядя, как я держу груз, даже не пошатнувшись.

– Ишь ты… – протянул он, выбивая трубку о сапог. – Ловко. Ну, раз такой шустрый, вставай в цепочку. Склад номер четыре, вон туда. И смотри, не бегай – здесь ритм важен, а не рекорды.

Я бодро зашагал к складу, чувствуя на спине их оценивающие взгляды. Первый мешок и первая заработанная копейка начала свой путь в мой карман.

Спустя два часа непрерывной работы спина под брезентовой штормовкой взмокла. Вагон постепенно пустел – штабеля мешков с мукой перекочевали на склад. Тело работало без сбоев, но непривычный ритм давал о себе знать: в висках глухо постукивало.

– Хорош, мужики! – Савельев зычно хлопнул ладонью по железному борту вагона. – Перекур двадцать минут. Остыньте малёк.

Мы попрыгали на бетонную рампу. Мужики по привычке потянулись за кисетами, тяжело отдуваясь и утирая пот грязными ладонями. И тут из-за угла пакгауза показалась молодая симпатичная женщина в белом халате, накинутом поверх одежды, и в повязанном по-фабричному платке. В руках она несла тяжёлую плетёную корзину.

– О, кормилица наша! – оживился жилистый в тельняшке. – Вовремя ты, Валюша.

– Ешьте, работнички, – улыбнулась она, ставя корзину на ящик. – Совсем заморил вас Николаич.

Она достала огромную буханку свежего чёрного хлеба и принялась ловко кромсать его на толстые ломти. Следом из корзины пошли пузатые стеклянные бутылки с кефиром, запечатанные мягкой зелёной фольгой.

– Ой, мужики, поглядите-ка, а это кто у нас тут такой! – певуче протянула она, и в её голосе зазвучала та самая весёлая наглость, на которую способны только бывалые станционные девчата. – У Николаича в бригаде никак заграничный артист завёлся?

Мужики заржали, довольно пережёвывая хлеб.

Валя подошла ближе, бесцеремонно поправила мне воротник штормовки и заглянула прямо в глаза. От неё пахло приятными духами. Валя протянула мне бутылку и горбушку, густо посыпанную крупной солью.

– Ишь ты, какой сокол ясноглазый, – она шутливо прищурилась, нарочно похлопав меня по плечу. – Ты, парень, смотри, тут работа тяжёлая. Может, давай ко мне в каптёрку? Я тебя там чаем с вареньем напою… а то и поинтереснее чего придумаем.

– Да ладно тебе, Валька, не пугай пацана, – хохотнул жилистый в тельняшке. – Он у нас сегодня первый день.

– Первый день? – Валя картинно всплеснула руками и лукаво прикусила губу. – Ну, тогда ладно. Я через пару часов мимо склада пойду, загляну проверить, не сдулся ли наш богатырь. Она звонко рассмеялась, качнув бедрами, и направилась обратно к пакгаузу. Мужики одобрительно загудели ей вслед, а я почувствовал, как уши предательски горят – не столько от её шуточек, сколько от того, как жадно и по-женски она на меня смотрела.

Глава 8

Последний мешок муки глухо шлёпнулся в штабель на складе. Внутри вагона теперь было пусто, только белёсая пыль медленно оседала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь открытую створку. Я вышел на рампу, стряхивая белую пудру со штормовки. Мышцы гудели приятной, честной усталостью, а на душе было непривычно легко.

Мужики уже сидели в ряд, утирая пот и перекуривая окончание смены. Из глубины пакгауза показался Савельев. Он шёл не спеша, похлопывая по ладони какой-то помятой бумажкой.

– Ну что, работнички, – прогудел он, подходя к нам. – Стахановцы, мать вашу. Вагон за четыре часа раскидать – это рекорд.

Он остановился прямо передо мной, внимательно посмотрел в глаза, будто проверяя, не задрожат ли колени у «школьника». Потом полез в глубокий карман ватника и выудил пачку денег.

– Держи, Алексей. Твоя доля, – он отсчитал несколько хрустящих купюр и протянул мне. – Двенадцать рублей. Червонец за вагон, а остальное – премия от меня лично за то, что не сдрейфил и мужиков подстегнул работать быстро.

Я взял деньги. Пальцы после брезентовых рукавиц ощутили непривычную лёгкость бумажек. Двенадцать рублей! Сумма, что я сегодня заработал за один вечер, откровенно меня радовала. В голове сразу начали представляться картинки, как я уже через неделю смогу справить себе приличный прикид.

– Спасибо, Николаич, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-мужски.

– Заработал, – скупо улыбнулся Савельев и хлопнул меня по плечу. – Завтра ещё вагон будет. Придёшь?

– Обязательно, – кивнул я, пряча деньги во внутренний карман, поближе к сердцу.

Мужики одобрительно зашумели, заулыбались. Тот, что в тельняшке, подмигнул мне:

– Всё, Лёшка, теперь ты официально наш, станционный. Обмыть бы надо первый заработок, да Савельев с нас шкуру спустит. Так что дуй домой, мать порадуй.

Я спрыгнул с рампы и зашагал к выходу со станции. На душе было легко, и такое ощущение, будто этот мир наконец-то начал прогибаться под мои хотелки.

Я уже миновал длинный ряд пакгаузов и вышел на неосвещённую тропинку, ведущую к жилым кварталам, когда из густой тени старой водонапорной башни отделился силуэт.

– И кто это у нас тут такой богатый и красивый домой топает? – раздался смешливый голос Валентины.

Она стояла, прислонившись спиной к кирпичной кладке, уже без халата – в одной приталенной кофточке, которая в сумерках казалась тёмно-синей, и узкой юбке. Валя неспешно оттолкнулась от стены и преградила мне путь, лукаво сощурившись.

– Ну что, богатырь, не перетрудился? – Она подошла вплотную, так что я почувствовал тепло её тела и знакомый аромат «Ландыша». – Николаич не сильно тебя загонял?

– Да не особо, – ухмыльнулся я, делая вид, что усталость мне нипочём. Впрочем, так оно и было: в отличие от мужиков, я был полон сил и чувствовал, что при надобности разгружу ещё один вагон.

Женщина протянула руку и как бы невзначай провела ладонью по моей груди, прямо там, где во внутреннем кармане лежали заработанные рубли. Пальцы её задержались на плотной ткани штормовки.

– Ты не бойся, Лёшенька, я тебя плохому не научу, – прошептала она, обдав моё лицо горячим дыханием. – Может, ко мне заглянешь? Чайник вскипятим… А варенье у меня знаешь какое? Малиновое, сладкое – за уши не оттянешь.

Она смотрела на меня совсем не так, как Ленка или Танька. В её взгляде была опытная, взрослая уверенность женщины, которая знает, чего хочет, и не собирается тратить время на разные глупости. Я почувствовал, как сердце ускорило ритм. С одной стороны – дома ждали родители и гости, с другой – этот манящий прищур и перспектива закончить понедельник куда интереснее, чем я планировал. Однако, немного помолчав, я решил, что сегодня к Валентине точно не пойду.

– Валюша, – перебил я её воркование про варенье нарочито томным голосом, – а может, завтра? Встретимся тут же, на этом самом месте, и я обязательно загляну к тебе на огонёк. А сегодня ну никак не получается, честное слово, – я состряпал самое жалобное лицо, на которое был способен. – День рождения у меня сегодня, пятнадцать стукнуло. Гости уже, небось, собрались, и через полчаса я должен быть дома как штык.

Женщина несколько секунд молча смотрела мне в глаза. В полумраке трудно было понять – то ли обиделась, то ли прикидывает что-то в уме. Наконец она мягко рассмеялась и легонько толкнула меня в плечо:

– Ладно, именинник, согласна! – голос её зазвучал весело. – День рождения – дело святое, тут не поспоришь. А варенье и завтра никуда не убежит.

Валентина по-хозяйски взяла меня под руку, и мы вместе зашагали по узкой тропинке, заросшей лопухами, в сторону жилых кварталов. Тепло её тела даже через брезент штормовки действовало посильнее всяких афродизиаков.

– Слушай, Валь, – начал я нерешительно. – Я вот что подумал… Денег подзаработал, хочу торт купить, родителей побаловать, гостей. Всё-таки днюха. Только время-то… В нашем гастрономе, поди, шаром покати: одни сушки да пряники «Осенние». Не знаешь, где вечером можно хоть какой «Полет» или «Сказку» раздобыть.

Валентина притормозила, задумчиво прикусила губу, глядя на тёмные силуэты пятиэтажек.

– Торт, говоришь? – Она помедлила, а потом её лицо озарилось лукавой улыбкой. – Считай, повезло тебе, Лёшка. У меня в центральном гастрономе Лизка работает, одноклассница бывшая. Она как раз в кондитерском отделе заправляет. Если смена её – что-нибудь из-под прилавка да выудит. Пошли быстрее, а то скоро закрытие!

Она прибавила шагу, увлекая меня за собой. Я чувствовал, как двенадцать рублей во внутреннем кармане приятно греют грудь. Если получится достать настоящий «Киевский» или хотя бы «Прагу» – это будет не просто день рождения, а настоящий триумф.

Мы неслись по вечерним улицам, срезая углы через проходные дворы. Каблуки Вали гулко стучали по асфальту, а я, подстраиваясь под её шаг, чувствовал, как азарт погони за дефицитом бодрит не хуже крепкого кофе.

На часах над входом в центральный гастроном было уже без пяти. Тяжёлые стеклянные двери уже закрывал на засов суровый дядька в кепке.

– Степаныч, родненький! – выдохнула Валентина, почти налетая на него. – Свои мы! Мне к Лизке в кондитерский, дело жизни и смерти!

Мужик недовольно нахмурился, глядя на мою запылённую штормовку, но, узнав Валю, нехотя приоткрыл входную дверь.

– Только мухой, Валька. Пять минут вам, и ни минутой больше! – буркнул он нам в спину.

Мы влетели в пустой зал. Пахло кофе, ванилью и влажными опилками. В кондитерском отделе за высоким прилавком стояла полная крашеная блондинка, уже накрывавшая остатки товара белой простынёй.

– Лизок, дорогая! – вскрикнула Валя, перегибаясь через прилавок. – Выручай! У парня юбилей, пятнадцать стукнуло. Есть чего в закромах Родины?

Лиза медленно подняла взгляд, окинула меня оценивающе и вдруг улыбнулась, сверкнув золотой фиксой.

– Ну, раз именинник просит… Заждался тебя твой торт, паренёк.

Она нырнула под прилавок и извлекла круглую картонную коробку, перевязанную грубой бечёвкой. Через прозрачное окошко в крышке виднелись шоколадные потёки и россыпь жареного фундука.

– «Киевский», настоящий, – торжественно глядя на коробку, прошептала она. – Свежий, утренний завоз. Пять сорок. Бегом на кассу!

Недовольная запоздалыми посетителями кассирша отсчитала мне сдачу и швырнула чек. Я бережно принял коробку из рук Лизы. Мы от души поблагодарили её и выскочили на улицу под ворчание Степаныча.

Фонари уже разгорелись в полную силу. Я осторожно держал бесценный груз за бечёвку, а Валя, довольная успехом, снова взяла меня под руку.

– Ну что, Лёшенька, теперь ты мой должник, – рассмеялась она. – А долги принято отдавать!

Мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились. Валентина притормозила, развернула меня к себе и, обхватив за шею, звонко чмокнула в щёку. Тут же спохватилась и принялась старательно стирать ярко-алый след помады кончиком платка.

Оказалось, мы живём в десяти минутах ходьбы друг от друга, но Вале нужно было сворачивать направо, к своим пятиэтажкам, а мне – топать прямо по улице.

– До завтра, Лёшенька, – лукаво пропела она, обдав меня на прощание ароматом духов. – И помни: за тобой должок! – Она выразительно кивнула на коробку с дефицитом.

Я только подтвердил кивком: мол, согласен, про долги я не забываю.

Валя махнула рукой и легко зашагала прочь, а я припустил во всю прыть. Погоня за «Киевским» съела драгоценное время, и теперь я всерьёз рисковал получить нагоняй от родителей за опоздание к собственному столу.

Через несколько минут, запыхавшийся, но довольный, я уже стоял у двери квартиры. Одной рукой бережно поддерживал коробку за бечёвку, стараясь не растрясти хрупкое безе, а другой – решительно нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаги и приглушённый гул голосов. Мои пятнадцать лет начались по-взрослому, и эта жизнь мне нравилась всё больше и больше.

Открыла мама. Она уже была в своём праздничном платье, с нарядно уложенными волосами.

– Ну наконец-то, Лёша! Мы уже… – начала она и вдруг осеклась, вглядываясь в моё лицо.

Её взгляд мгновенно зацепился за край щеки. Не говоря ни слова, она шагнула вперёд, заслоняя меня от любопытных гостей, уже толпившихся в прихожей. Молниеносно выхватила из кармана передника чистый платок, лизнула уголок и одним точным движением стёрла предательский алый след, который Валя в темноте так и не заметила.

– Мам, прости… – выдохнул я. – Задержался, за тортом полгорода оббежал. Свежий, сегодняшний!

Мама на мгновение замерла, глядя то на дефицитное кондитерское чудо, то на мою перепачканную мукой куртку.

– Так… – строго, но уже с затаённой гордостью произнесла она, забирая торт. – Быстро в ванную, переодевайся – и марш за стол! Пять минут тебе. А я пока похвалюсь гостям дефицитом и скажу, что ты только из-за его поисков немного задержался.

Она подмигнула мне и, грациозно развернувшись, понесла «Киевский» в комнату, откуда уже доносились восторженные вскрики Мишки и притихшие голоса остальных.

Я рванул в ванную, на ходу сбрасывая штормовку. В зеркале мелькнуло моё лицо: чистое, без следов помады.

Выйдя из ванной, я ощутил приятную свежесть во всём теле. Белоснежная хлопковая футболка туго облегала раздавшиеся плечи и грудь – скрывать физическую форму было уже невозможно. Темные брюки с острыми стрелками довершали образ именинника.

Когда я переступил порог комнаты, гомон за столом на мгновение стих. Праздничный стол ломился от маминых закусок: салат «Оливье», селедочка с луком, домашние соленья и, конечно, в центре – тот самый «Киевский», уже освобожденный от бечевки.

Отец, сидевший во главе стола, медленно отставил налитую стопку и внимательно оглядел меня. В его глазах я прочитал немое одобрение: он сразу заметил и мою усталость, и то, как натянулась ткань на мышцах.

Мишка первым нарушил тишину, вскочив со стула:

– Лёха! Ну куда пропал? Мы тут уже полчаса сидим. Я чуть слюной не захлебнулся, а когда тётя Полина внесла торт – вообще в осадок выпал! – его шутка мигом разрядила напряжение.

Ленка Лосева подняла на меня глаза. В её взгляде обида смешалась с искренним изумлением. Она явно не ожидала увидеть меня таким… повзрослевшим всего за один вечер.

– Так, Алексей, – веско сказал отец. – Проходи, садись. Не тяни время.

Он позвал с кухни маму с бабушкой. Когда все собрались, отец разлил женщинам вино, а нам, школьникам, плеснул в тонкие фужеры «Советского шампанского». Когда за столом воцарилась торжественная тишина, он поднял свою стопку и произнес тост.

Когда торжественная речь главы семьи закончилась, отец пригубил стопку и аккуратно поставил её на скатерть. В комнате повисла торжественная пауза. Мама загадочно улыбнулась, поднялась из-за стола и на минуту скрылась в бабушкиной комнате.

Вернулась она не одна. В её руках был заветный жёсткий футляр, из которого она извлекла мечту любого советского пацана – новенькую чехословацкую «Кремону». Лакированная дека из светлой ели сияла в свете люстры, а гриф с идеальными ладами обещал божественный звук.

Мишка чуть не подавился салатом, а Ленка Лосева даже приоткрыла рот от изумления – такой инструмент в то время был настоящим сокровищем, которое «доставали» через десятые руки. Бабушка, глядя на моё онемевшее лицо, тихонько всхлипнула и прижала платочек к глазам.

– Ну, Алексей, нравится? – довольно крякнул батя. – Мать все пороги оббила в культтоварах, пока её выискала. С днём рождения!

– Спасибо! – только и сумел прошептать я.

Тишину нарушила Иришка. Она подбежала ко мне и, дергая за край футболки, звонко потребовала:

– Лёша, ну сыграй! Сыграй мне песенку на новой гитаре!

Я бережно принял инструмент. Пальцы, ещё хранившие шероховатость от брезентовых рукавиц, осторожно коснулись нейлоновых струн. Звук был глубокий, бархатный – не чета моим старым «дровам» из фанеры. Я быстро подтянул колки, настраивая «ми-си-соль», и задумался.

В голове вертелись десятки хитов: от дворового Высоцкого до запретных «Битлов». Нужно было что-то такое, чтобы и Иришку порадовать, и Ленку зацепить, и родителей не шокировать.

После недолгих раздумий я решил сыграть что-то лирическое – такую песню, которая никого не оставит равнодушным, но при этом будет уместна в семейном кругу.

Я взял первый аккорд, и комната наполнилась чистым, глубоким звуком чехословацкой ели. Пальцы сами нашли нужные лады – старая добрая классика, которую в семидесятые знал каждый детсадовец и каждый взрослый.

– Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам, а вода по асфальту рекой… – запел я, стараясь придать голосу чуть больше мягкости.

Иришка тут же засияла и принялась неумело хлопать в ладоши, притопывая в такт. Мама с бабушкой переглянулись, заулыбались и подхватили припев. Даже отец, обычно сдержанный, начал мерно покачивать головой, отстукивая ритм пальцами по краю стола.

А Ленка Лосева… Ленка смотрела на меня совсем иначе. В её глазах застыло странное выражение: она видела не того Лёху, который ушёл провожать Коровкину, а уверенного парня с дорогой гитарой. Обида на мгновение отступила, уступив место чистому восторгу и веселью.

Когда я доиграл последний аккорд и приглушил струны ладонью, в комнате на секунду повисла тишина. А потом Иришка закричала:

– Ещё! Лёша, ещё одну!

Я улыбнулся, чувствуя, как тепло инструмента передаётся мне. «Кремона» действительно была сказкой.

– Молодец, Алексей, – веско сказал отец, снова разливая алкоголь по бокалам. – А теперь давай что-нибудь для души, для взрослых.

Я задумался, перебирая пальцами по грифу, и вдруг пальцы сами вывели мелодию песни, которую так любила мама – там, в моем будущем. Про то, что «один раз в год сады цветут».

Гитара отозвалась глубоким, породистым звуком. Я запел негромко, вкладывая в каждое слово ту щемящую нотку, от которой сжимается сердце:

– Один раз в год сады цветут, весну любви один раз ждут…

Мама замерла с фужером в руке. Бабушка тихо опустила вилку на край тарелки. Отец перестал жевать и уставился куда-то в темное окно, за которым качались тени сентябрьского вечера.

Ленка Лосева даже дышать перестала, глядя на меня широко открытыми глазами – в этот миг я казался ей бесконечно взрослым и загадочным, а Иришка притихла, прижавшись к маминому плечу. И только Мишка пока все слушали песню Анны Герман наяривал мамины салаты и был вполне себе доволен жизнью.

Когда я закончил, в комнате долго не смолкали аплодисменты.

– Откуда ты знаешь эту песню? – тихо спросила мама, вытирая уголки глаз. – Я слышала её только раз, по радио. И думала, что больше никогда не услышу…

– Слышал, – просто пожал плечами я. – И запомнил. Потому что красивая песня.

Отец кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого, громко сказал:

– А ну-ка, наливай, Полина. За сына. За его талант. И за… за песню.

И мы снова выпили. А я держал на коленях «Кремону».

Батя, заметно оттаявший после третьей рюмки, крякнул и, прищурившись, произнёс:

– А ну-ка, Лёха… Раз пошла такая пьянка, давай ту самую про Экзюпери? Мать её ещё всё время напевает.

Я не заставил себя ждать. Перебор на «Кремоне» пошёл мягкий, рассыпчатый – нейлоновые струны придавали песне ту самую глубину, которой не хватало старой фанере.

– Опустела без тебя земля… – запел я, глядя в окно на далёкие звёзды, которые после шампанского казались такими близкими.

В комнате снова стало тихо, но это была уже не печальная тишина, а светлая. Мама подхватила вторым голосом, бабушка начала мерно покачиваться, а отец, положив тяжёлую руку на стол, подпевал своим баритоном:

– Если можешь – прилетай скорей…

Ленка Лосева смотрела на меня так, будто видела впервые. Её обида на Таньку, на субботу, на мои непонятные исчезновения – всё это словно смыло этой чистой мелодией. Даже Мишка перестал жевать кусок колбасы и замер, боясь шелохнуться.

Когда я взял финальный аккорд, отец веско уронил ладонь на скатерть:

– Вот это – по-нашему. Настоящий мужик! Так песню спеть – аж за душу взяло.

В конце вечера мама торжественно разрезала «Киевский». Нож с хрустом проходил сквозь слои безе, а по комнате плыл умопомрачительный аромат фундука и ванили. Мы сидели и дружно работали ложками. Даже Мишка на время затих, самозабвенно уплетая дефицитное лакомство.

– Лёха, – пробормотал Мишка с набитым ртом, – если ты каждый день такие торты будешь приносить, я к тебе насовсем жить перееду! Все дружно рассмеялись.

Ленка уже сидела рядом со мной, крохотными кусочками смакуя дефицитное угощение. Обида в её глазах окончательно растаяла, сменившись мягким, задумчивым светом. Когда пришло время расходиться, я поднялся из-за стола.

– Пошли, Лен. Провожу, – сказал я, перехватив короткий одобряющий взгляд отца. Тот едва заметно кивнул: мол, всё правильно, по-мужски.

Возле её подъезда мы остановились. Вечерний воздух был прохладным, пахло прелой листвой и осенью.

– Спасибо за вечер, Лёш, – тихо произнесла она, глядя на меня снизу вверх. – Песня была… удивительная. А торт просто бесподобен. И ещё раз с днём рождения! – Ленка нерешительно подалась вперёд и быстро чмокнула меня в щёку.

Я проводил её до самой квартиры. В пустом подъезде гулко, как в пещере, отдавались наши шаги.

– До завтра, Лен, – сказал я негромко. – Спокойной ночи.

Ленка улыбнулась, нажала на кнопку звонка, и дверь почти сразу открыла её мать. Девушка бросила мне прощальный взгляд и скрылась в освещённой прихожей.

Я медленно спускался по лестнице, чувствуя на губах едва уловимый вкус шоколадного крема от «Киевского» торта и какое-то странное, новое ощущение правильности всего происходящего.