Текст книги "Бабник: Назад в СССР 2"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

События завертелись с такой скоростью, что я едва успевал перевести дух. На переменах я пропадал в актовом зале, где Зоя вместе с Инной Петровной уже вовсю муштровали хор. А по вечерам вкалывал в депо, поддерживая легенду «простого работяги», и при этом не забывал изредка заглядывать к Вадику за новой партией дефицита.

За последнюю неделю Мишка порядком меня утомил – судя по всему, не меньше он досаждал и собственным родителям, – ведь каким‑то образом ему всё же удалось раздобыть деньги на импортные кроссовки. Теперь он с горделивым видом расхаживал в новеньких «Адидасах» с тремя фирменными полосками, чем вызывал нескрываемую зависть у одноклассников.

Наш отличник Борька, не сдержавшись, с досадой бросил:

– Кто носит фирму «Адидас», тому любая баба даст.

Фраза заставила стоявших неподалёку девочек густо покраснеть.

Спустя три дня, когда я после очередного урока выходил из класса, меня перехватил Игорь. Его лицо выражало странное сочетание торжества и подавленности – похоже, груз ответственности перед «верхами» уже начинал его тяготить. Он отвёл меня в угол рекреации, осторожно огляделся по сторонам и негромко произнёс:

– Всё, Лёха, немцы завтра будут. В десять утра – сбор у райкома. Говорят, они подъедут прямо туда, так что будь готов. И, кстати, Светлана Андреевна лично звонила. Интересовалась, планируешь ли ты участвовать в этом мероприятии.

Он вдруг окинул меня критическим взглядом с головы до ног.

– Ты это… оденься завтра поприличнее, что ли, – пробормотал Игорь, озабоченно глядя на мои кроссовки. – Иностранцы – народ аккуратный, особенно немцы, у них всё должно быть по струнке. И вот ещё что: ты, Лёха, кроссовки свои не вздумай надевать, мы ведь не на стадион идём. Лучше брюки со стрелками, туфли и свежую сорочку. Пусть видят, что советский школьник – человек культурный, а не какой-нибудь разгильдяй. Не хватало ещё, чтобы нас за таких приняли. В райкоме за это по головке не погладят, я тебе точно говорю.

Я лишь усмехнулся, глядя на его мандраж.

– Не дрейфь, комсорг, – я дружески хлопнул его по плечу. – Не посрамлю честь школы, обещаю, – улыбнулся я во все тридцать два зуба. – Буду вовремя, в наилучшем виде.

Игорь согласно кивнул, покровительственно поправил ворот моей рубашки и поспешил к директору – видимо, чтобы добиться официального освобождения от уроков на завтра. А я остался на месте, размышляя, что надеть на встречу и как найти правильный подход к «друзьям по соцлагерю».

Дома я устроил настоящий смотр гардероба. Вывалил на кровать всё, что было в нём, и критически оглядел разложенные вещи. Задача стояла непростая: на встрече в райкоме нужно было выглядеть своим, но при этом выделяться на фоне серых костюмов – чтобы немцы сразу поняли: перед ними современный молодой человек.

Сначала я примерил школьный костюм. Бросил взгляд в зеркало – и поморщился. Типичный активист‑зубрила, только значка ГТО на лацкане не хватает. Скучно. Даже если выгладить стрелки на брюках до бритвенной остроты, всё равно видок так себе.

Затем достал джинсы – новенькие, цвета «индиго», ещё пахнущие заграницей. Натянул их, накинул сверху джемпер. Получилось броско – первый парень на деревне. Но для официальной встречи в райкоме это был точно перебор. Игорёк Соколов прав: за такой вид Никонова точно не погладит по головке. Уж слишком вызывающе.

В итоге я нашёл ту самую золотую середину. Тёмно‑синие брюки от костюма сидели идеально – ни одной лишней складки. К ним – белоснежная рубашка, которую мама накрахмалила так, что воротничок стоял, словно каменный монумент. А вместо пиджака я решил надеть тонкую водолазку под рубашку – сейчас это считается верхом моды среди «выездной» интеллигенции. Или, может, всё‑таки рубашку, а сверху – строгий тёмный пуловер с V‑образным вырезом?

Я покрутился перед зеркалом. Вот теперь – то, что нужно. Строго, по‑деловому, но с лёгким «западным» налётом, который так ценился в это время. Не чиновник, но и не разгильдяй.

– Ну как? – спросил я, когда в комнату вошла мама.

Она прищурилась, поправила мне воротничок и довольно кивнула:

– Красавец. Прямо как дипломат на приёме. Только волосы причеши аккуратно, а то вихры в разные стороны, как у битла какого.

Я усмехнулся. Мама попала в точку. Именно «дипломата» я и собирался завтра играть.

Завтрашний день должен был показать, насколько я умею держать себя в высоких кругах. Аккуратно повесив выбранный наряд на плечики, я проверил, лежат ли в кармане купленные сегодня значки для «презентов», и лёг спать с чувством полной боевой готовности.

Утро выдалось прохладным и серым, типичным для московского октября. Здание райкома – приземистое, сталинской постройки, с массивными колоннами – выглядело сегодня особенно торжественно. У входа уже суетились люди: пара дружинников с красными повязками лениво патрулировала округу, а из дверей то и дело выскакивали озабоченные инструкторы с папками.

Игорь уже ждал меня у самого входа, на ступеньках. Сегодня он явно переборщил с подготовкой: пробор на волосах выведен по линейке, галстук затянут так, что лицо казалось слегка припухшим, а новые джинсы на фоне официальных серых пальто встречающих смотрелись почти вызывающе.

– Ну наконец-то! – выдохнул он, нервно глянув на свои «Командирские». – Гаранин, ты как штык, минута в минуту.

Он окинул меня взглядом. Мой строгий вид с водолазкой и отглаженными брюками явно его успокоил – я не выглядел как стиляга, но в то же время в моём облике читалось что-то, чего не было у него самого: спокойная уверенность.

– Слушай сюда, – Игорь понизил голос, – сейчас подъедут машины. Светлана Андреевна выйдет встречать. Мы стоим во второй линии, за активом вузов. Когда она кивнёт – делаем шаг вперёд. И не вздумай чего-нибудь отчебучить! Делай всё, что тебя попросят, и улыбайся, понял?

Я лишь кивнул, не желая вступать с ним в споры. В этот момент со стороны проспекта показалась кавалькада чёрных «ГАЗ-24». Машины шли плотно, блестя лакированными боками в слабом утреннем свете. Двери райкома распахнулись, и на крыльцо вышла сама Никонова. На ней было элегантное тёмно-синее пальто и фетровая шляпка, которая делала её похожей на героиню французского кино, а не на партийного функционера.

Она обвела взглядом собравшихся и на секунду задержала свой взгляд на мне. Едва заметный наклон головы – и я понял: она меня заметила.

Машины прошуршали шинами по асфальту и остановились прямо перед нами. Из первой «Волги» вышел рослый мужчина в очках в толстой оправе – типичный немецкий профессор или крупный партиец из Берлина. Вслед за рослым немцем из задней двери появилась девушка. На вид ей было лет семнадцать – сверстница, не иначе. Она уверенно встала рядом с мужчиной, и по тому, как непринуждённо она держалась, стало ясно: это не просто случайный член группы из ГДР.

Из второй «Волги» начали выходить гости. Немцы выглядели как с картинки: добротные пальто, кожаные портфели, лица спокойные и сосредоточенные. Светлана Андреевна, сияя гостеприимной улыбкой, двинулась навстречу к мужчине с девушкой.

– Гюнтер Майер, – представился он на вполне сносном русском, хотя и с тяжёлым акцентом. – Глава немецкой делегации. А это моя дочь, Хельга. Она настояла на поездке, очень хотела увидеть Москву и познакомиться с советскими сверстниками.

Выглядела Хельга по-европейски шикарно: короткое светлое пальто, аккуратный беретик и сапожки на небольшом каблучке, каких в наших универмагах днём с огнём не сыскать. Светлые волосы, аккуратное каре и внимательный, чуть ироничный взгляд голубых глаз.

Когда Никонова обменялась рукопожатиями с немцем, она обернулась к нам и мазнула взглядом по Игорю, который так и стоял истуканом.

– А это наш школьный актив, – звучным голосом произнесла она, и её глаза на секунду встретились с моими. – Молодая смена, будущие кадры.

Это был мой выход. Пока Игорь судорожно соображал, что делать, я спокойно сделал шаг вперёд.

– Добро пожаловать, – произнёс я, не дожидаясь, пока Игорь очухается. – Мы рады приветствовать друзей из Германской Демократической Республики в нашей стране.

Я протянул руку главе делегации. Немец, чуть удивлённый такой уверенностью простого школьника, крепко пожал её. Он не спешил отпускать мою ладонь, внимательно изучая моё лицо.

– Очень приятно видеть такую энергичную молодёжь, – кивнул он.

Хельга тоже протянула мне руку. Её ладонь была тонкой и прохладной, а взгляд задержался на мне чуть дольше, чем того требовал этикет. Видимо, мой «западный» прикид и наглая уверенность выделили меня из общей массы застёгнутых на все пуговицы активистов. Она что-то тихо сказала отцу по-немецки, и тот одобрительно хмыкнул.

– Хельга у нас любопытная, – усмехнулся Гюнтер. – Всё твердила: «Хочу увидеть настоящую Москву, хочу поговорить с советскими школьниками!» Вот и взяли её с собой.

– И правильно сделали, – поспешил я поддержать разговор. – У нас тут много интересного. А вы, Хельга, уже успели что‑то увидеть?

Она смущённо пожала плечами и ответила на ломаном русском:

– Пока… немного.

– О, тогда я могу показать ещё кое‑что, – подмигнул я. – Если, конечно, ваш отец разрешит.

Гюнтер рассмеялся:

– Думаю, он не будет против. Главное – не потеряйтесь.

Мы все трое рассмеялись, и атмосфера сразу стала легче.

Светлана Андреевна едва заметно улыбнулась – мой маневр ей явно понравился. Она оценила, что я спас ситуацию и избавил её от необходимости краснеть за молчащего, как партизан на допросе, комсорга.

– Пройдёмте в здание, товарищи, – распорядилась она. – Программа у нас плотная.

Когда мы заходили в вестибюль райкома, Игорь наконец обрёл дар речи и зашипел мне в спину:

– Ты чего вылез⁈ Я должен был первым представляться!

Я ничего ему не ответил, поскольку в этом не было никакого смысла, да и устраивать скандал перед иностранными гостями – сомнительное удовольствие.

Зал заседаний райкома встретил нас торжественной прохладой и скрипом паркета. Гостей усадили за длинный стол президиума, покрытый неизменным зелёным сукном. Светлана Андреевна заняла место во главе, а мы с Игорем и остальными встречающими расположились в креслах напротив сцены – как представители «молодой смены».

К моему удивлению, Хельга не пошла с отцом, а ловко устроилась в свободном кресле рядом со мной. Игорь, оказавшийся по другую сторону от меня, так надулся от важности, что, казалось, сейчас лопнет.

Пока Майер-старший толкал речь о нерушимой дружбе между нашими народами и успехах социалистического строительства в ГДР, в зале повисла та самая сонная тишина, которую прерывал только монотонный голос переводчика.

Я краем глаза наблюдал за Хельгой. Она сидела очень ровно, сложив руки на коленях, но её взгляд то и дело «гулял» по залу, задерживаясь на массивных люстрах, портретах на стенах и, наконец, на мне. В какой-то момент наши глаза встретились. Она едва заметно улыбнулась уголками губ и, чуть наклонившись ко мне, прошептала на ломаном русском так тихо, что услышал только я:

– Здесь всегда так скучно?

Я не растерялся. Понимая, что сейчас – лучший момент, чтобы окончательно закрепить за собой статус «необычного советского школьника», я так же тихо ответил ей на чистом английском:

– Only during the official part. Don’t worry, it will be much more interesting next. (Только во время официальной части. Не волнуйся, дальше будет намного интересней.)

Хельга удивленно приподняла брови, её глаза весело сверкнули. Она явно не ожидала услышать такой чистый английский от обычного советского школьника. Игорь, заметив наше шушуканье, заёрзал на стуле и попытался вклиниться:

– Лёха, вы чего там шепчетесь? – прошипел он, брызгая от негодования слюной. – Официальный приём же идёт!

Я проигнорировал его выпад. В этот момент Майер закончил вступительное слово, и зал взорвался дежурными аплодисментами. Светлана Андреевна, заметив нашу коммуникацию с Хельгой, бросила на меня одобрительный взгляд.

Далее официальная часть перешла в нудное зачитывание списка достижений нашего района, и внимание второго секретаря райкома в какой-то момент переключилось на бумаги, а я почувствовал, что сейчас – самое подходящее время. Осторожно запустив руку в карман брюк, я нащупал там один из заготовленных «сувениров» – эмалированный значок с изображением первого спутника Земли и надписью «СССР». Вещь простая, но для иностранца – настоящий артефакт.

Пока Игорёк, словно болванчик, увлечённо кивал каждому слову Никоновой, пытаясь изобразить глубокое понимание геополитики, я легонько толкнул руку Хельги.

– A small souvenir for you, – шепнул я ей и, чтобы никто не видел, протянул девушке сувенир.

Хельга опустила взгляд на значок. Её тонкие пальцы коснулись синей эмали и серебристой ракеты, и лицо девушки осветилось искренним, вовсе не «протокольным» восторгом.

– Danke. Он… есть очень красивый, – ответила она, забавно смешивая немецкий и русский, и тут же спрятала подарок в сумочку.

Она посмотрела на меня с такой теплотой, что Игорь, заметивший это краем глаза, едва не подавился воздухом. Он дернулся было, чтобы вставить свое веское слово, но я осадил его таким взглядом, что комсорг моментально прикусил язык.

В этот момент Светлана Андреевна закончила официальную часть и поднялась, предлагая гостям пройти в малый зал на «товарищеское чаепитие».

– Алексей, – обратилась она ко мне, и в её голосе слышалось явное покровительство. – Помоги Хельге сориентироваться, поухаживай за ней. А ты, Игорь, следуй за товарищами из делегации – покажи, где они могут оставить свои чемоданы и верхнюю одежду.

Игорёк позеленел от обиды. Его, «целого комсорга», отправили работать носильщиком, в то время как его зама официально назначили кавалером для дочки самого главы делегации.

Когда мы вышли в длинный, устланный ковровой дорожкой коридор, Хельга чуть замедлила шаг, позволяя основной группе уйти вперёд. Официальный гул голосов стал тише, и в этой паузе она вдруг посмотрела на меня без тени той чинности, что была в зале. Официальная процессия во главе с Майером и Никоновой скрылась за поворотом коридора, и мы остались одни – не считая Игоря, который, навьюченный чемоданами и сумками, плёлся где-то в начале коридора, злобно ворча себе что-то под нос.

– Хельга, – вполголоса начал я, решив окончательно сломать лед, – скажи честно, ты ведь не только ради докладов о дружбе народов сюда приехала? Какую музыку вы слушаете у себя в Берлине? Только не говори, что одни марши, – пошутил я, бросив красноречивый взгляд на медленно подтягивающегося к нам комсорга.

Она весело блеснула глазами и заговорщицки понизила голос, переходя на довольно беглый английский – видимо, чтобы Игорёк, даже если и услышит что-то, ровным счетом ничего не понял:

– Oh, please! У нас в Берлине сейчас все сходят с ума от современных ритмов. Я обожаю Deep Purple и Led Zeppelin. А папа наивно полагает, что в моих наушниках играют песни немецких пионеров, – она озорно улыбнулась и доверительно взяла меня под руку, уводя подальше от пыхтящего за спиной комсорга.

– Значит, хард-рок? – я понимающе кивнул. – Рискованно для дочери такого важного человека. – я понимающе кивнул, слегка сжав её ладонь, лежащую на моём локте.

Хельга лишь кокетливо вскинула подбородок:

– В Берлине говорят: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. К тому же папа слишком занят мировой революцией, чтобы обращать внимание ещё и на мои пластинки. А ты, Алексей? Не боишься обсуждать такие «буржуазные» темы прямо в коридорах власти?

– Я предпочитаю называть это обменом культурным опытом между дружественными народами, – парировал я с полуулыбкой.

В этот момент нас почти настиг Игорь. Его лицо, побагровевшее от натуги и злости, напоминало перезрелый помидор. Чемоданы и сумки в его руках ходили ходуном.

– Гаранин! – прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. – Хватит тут лясы точить! Светлана Андреевна уже за стол садится, а вы всё плетётесь…

Он не успел договорить, как его перебила Хельга. Она с любопытством взглянула на багрового комсорга и уже на ломаном русском, и с забавным акцентом, спросила:

– Простите, а что это значит – «точить лясы»? Это какой-то ваш… промышленный термин?

Игорь поперхнулся на полуслове и замер с открытым ртом, не зная, как объяснить русскую идиому иностранке. Я же, не удержавшись, тихо рассмеялся, глядя на его растерянность.

Глава 18

– Почти, Хельга, – улыбнулся я, галантно подталкивая её к дверям зала и пресекая любые попытки Игоря вклиниться в наш разговор. – Это наш старинный русский способ обработки информации: когда очень много слов, а дела мало. А наш комсорг просто очень переживает, что пока мы тут стоим, чай остынет.

Хельга весело рассмеялась, оценив иронию, а Игорь только обиженно засопел, пытаясь поудобнее перехватить чемоданы.

Мы вошли в малый зал, где уже царила атмосфера так называемого «социалистического гостеприимства»: накрахмаленные белые скатерти, тяжёлые фарфоровые чашки и вазочки с дефицитными конфетами «Мишка на севере». Светлана Андреевна, занявшая место во главе стола рядом с Майером‑старшим, прищурилась и окинула нас взглядом – как мне показалось, не слишком доброжелательным.

– Ну наконец‑то, – произнесла она мягко, но с ощутимой прохладой в голосе. – Алексей, Хельга, присаживайтесь. Мы как раз начали обсуждать завтрашний график. Запланирована большая обзорная экскурсия на автобусе по Москве, а после – торжественный вечер в горкоме.

Я учтиво отодвинул стул для Хельги – по правую руку от себя, – демонстративно не замечая Игоря, который всё ещё возился у вешалки с багажом. Майер‑старший посмотрел на нас поверх очков и довольно хмыкнул: похоже, его вполне устраивало, что дочь быстро нашла общий язык с советским сверстником.

Я поймал на себе её взгляд – короткий, словно укол иголкой. Никонова была профессионалом до мозга костей, настоящей дочерью номенклатуры: лицо её оставалось безупречно вежливым, но я‑то заметил, как сузились её глаза, когда Хельга, присаживаясь рядом, ненароком коснулась моего плеча.

«Опаньки, – пронеслось у меня в голове. – Кажется, я ступил на тонкий лёд».

Взгляд Светланы Андреевны выражал не просто недовольство начальника из‑за нарушения протокола. В нём читалась чистая, концентрированная женская ревность, умело задрапированная под комсомольскую строгость. Для неё я был не просто «удачной находкой» или перспективным парнем из рабочей среды. Я был её личным открытием, её «проектом» – тем, на кого она уже успела положить глаз тогда, в закрытом кабинете, когда невольно задержала руку на моём бицепсе.

И тут вдруг появляется эта «фирменная» немка – молодая, шикарно одетая, с живым блеском в глазах – и без всяких согласований с «инстанциями» забирает всё моё внимание. Непорядок. Для Никоновой это стало настоящим вызовом. Она привыкла, что в этом районе всё, имеющее хоть какую-то ценность, принадлежит только ей – пусть даже негласно. А тут какая-то девчонка, пусть и дочь самого Майера, ведёт себя так, будто я – её персональный сопровождающий.

«Ситуация складывается скверная, – подумал я, размешивая сахар и наблюдая, как по поверхности чая расходятся круги. – Если Светлана решит, что я слишком увлёкся иностранной гостьей, она может вмиг прикрыть мой „карт-бланш“. Ей точно не нужен исполнитель, способный сорваться с крючка ради симпатичной фрау».

С другой стороны, Майер-старший довольно улыбался. Для него наше общение было живым залогом «укрепления дружбы между народами». И Никонова это прекрасно понимала. Она оказалась в ловушке: с одной стороны, ей было необходимо, чтобы немецкие гости остались довольны, но видеть, как я непринужденно обхаживаю Хельгу, ей было откровенно неприятно.

Немного поразмыслив, я всё же решил идти ва-банк. В конце концов, ревность – это тоже некая форма привязанности, и если Светлана Андреевна сейчас «закипит», значит, я зацепил её гораздо сильнее, чем даже предполагал.

Никонова сидела, натянутая как струна. Внешне – идеальный функционер: вежливо кивала Майеру, подкладывала ему лимон, но я кожей чувствовал исходящий от неё ледяной холод. Каждый раз, когда Хельга заливисто смеялась над моей очередной шуткой, пальцы Светланы Андреевны чуть сильнее сжимали фарфоровую ручку чашки. Она злилась на себя за эту минутную слабость, за то, что какой-то школьник заставил её, без пяти минут хозяйку района, чувствовать себя брошенной женщиной. В её голове наверняка уже зрел план, как отомстить мне за это унижение, но статус принимающей стороны сейчас связывал ей руки.

«Злись, Светлана, злись, – цинично рассуждал я, пододвигая Хельге вазочку с конфетами. – Чем сильнее ты сейчас ревнуешь, тем охотнее будешь закрывать глаза на мои будущие грешки. Хельга для меня – лишь яркая обёртка, способ показать Никоновой, что я парень непростой и общаться мы с ней будем только на равных».

«Самое главное сейчас – не перегнуть палку, – мелькнула осторожная мысль. – Ведь женская обида даже в это время – штука страшная, а в партийных кругах она вообще может стоить карьеры. Надо будет потом, после чаепития, шепнуть ей что-то такое, – решил я, – что вернёт ей чувство собственного превосходства. Но пока… пока пусть помучается».

Я намеренно наклонился к Хельге чуть ближе, чем позволяли приличия, и тихо зашептал ей что‑то на ухо. Хельга кокетливо ударила меня ладонью по плечу и звонко расхохоталась.

В этот миг в малом зале раздался отчётливый звон: Светлана Андреевна всё-таки слишком сильно сдавила чашку, и та с лязгом выскочила из её пальцев, опрокинувшись на белоснежную скатерть. Тёмное пятно чая начало стремительно расползаться по крахмальному полотну.

Светлана Андреевна вспыхнула. Густой румянец залил её лицо, шею и скрылся под воротничком дорогой сорочки. На мгновение она потеряла свою каменную уверенность, превратившись в обычную растерянную женщину, совершившую досадную оплошность на глазах у всех.

– Простите… Какая неловкость, – выдавила она, судорожно пытаясь спасти положение.

Игорь, словно ждавший этого момента всю жизнь, подскочил к ней первым.

– Светлана Андреевна, не беспокойтесь, сейчас всё исправим! – засуетился он, размахивая крахмальной салфеткой.

Тут же, как из-под земли, выросла та самая её «деловая» помощница в очках. Она действовала профессионально: парой точных движений промокнула скатерть и заменила испорченную посуду. Через минуту чаепитие продолжалось так, будто никакого «инцидента» и не произошло.

Минут через десять очкастая помощница снова возникла за спиной Никоновой и что-то быстро зашептала ей на ухо.

Светлана кивнула и обратилась к гостям:

– Товарищи, мне сообщили, что транспорт подан. К райкому прибыл новенький «Икарус», он отвезёт вас в гостиницу.

Переводчик – невзрачный мужчина в сером костюме, за всё время не проронивший ни одного лишнего слова, – принялся быстро дублировать её слова на немецком. Я догадывался, что этот товарищ, скорее всего, представляет «контору глубокого бурения». Весь приём он просидел с каменным лицом, но уши держал топориком, бдительно контролируя темы бесед с представителями братской, но всё же заграничной страны. Он то и дело пытался вникнуть в наш с Хельгой диалог, вылавливая из моего английского хоть какие-то знакомые слова. Однако, судя по его хмурому и слегка растерянному виду, английский явно не был его коньком. Для «соцлагеря» немецкий был привычнее, а мои лингвистические выкрутасы так и остались для него белым шумом.

Хельга, тоже заметив его тщетные потуги, ещё раз заливисто рассмеялась, глядя мне прямо в глаза. Она прекрасно понимала, что мы затеяли опасную игру, а потому внешних приличий мы старались не нарушать. А смех? Мало ли что я ей там рассказываю? Может, просто травлю на английском анекдоты про Василия Ивановича и Петьку, а этот «товарищ» не смыслит в языке Шекспира ни бельмеса.

– Ну что же, – Майер-старший поднялся, церемонно поправляя пиджак. – Благодарим вас за тёплый приём, – произнёс он торжественно на ломаном русском, давая передохнуть переводчику. – Нам пора.

Он коротко добавил что-то по-немецки, и делегация зашевелилась, потянувшись к выходу: автобус до гостиницы уже ждал у входа в райком.

Выходя из зала, Никонова окончательно взяла себя в руки после инцидента с чашкой. Она чеканила шаг по паркету и на ходу, словно опытный дирижёр, раздавала указания:

– Игорь, помоги немецким товарищам с багажом! Проследи, чтобы ничего не оставили в приёмной, – скомандовала она, и комсорг, преданно кивнув, тут же бросился к чемоданам.

– Людмила, – обратилась она к своей помощнице, – распорядись, чтобы немедленно убрали со столов. Посуду – на мойку, оставшиеся угощения – в буфет. Порядок должен быть образцовый. Лично проверю.

– Хорошо, Светлана Андреевна, – робко ответила девушка, не смея перечить руководителю, и быстро исчезла – по всей видимости, отправилась за подмогой к работникам буфета.

Сия чаша не миновала и меня. Когда мы с Хельгой показались у выхода на лестницу, Светлана Андреевна на секунду замедлила шаг. Она обернулась и посмотрела на меня, чуть прищурив глаза. В этом взгляде уже не было официальной скуки – там плескалось что-то острое, обещающее не самый простой разговор.

– Алексей, – строгим голосом произнесла она, – после того как проводим делегацию, я жду тебя у себя в кабинете. Нам нужно очень серьёзно поговорить.

Я лишь молча кивнул, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. «Ну всё, – подумал я, – доигрался. Кажется, сегодня меня ждёт выволочка с пристрастием».

У входа в райком урчал мотором новенький «Икарус» – его сине-белый борт блестел под дождём, словно заморское чудо. Хельга, ступив на подножку, вдруг обернулась и помахала мне рукой, а Майер-старший учтиво кивнул на прощание. Переводчик в сером зыркнул на меня исподлобья и скрылся в салоне автобуса, отряхивая свой костюм от дождя. Двери с шипением закрылись, и автобус плавно тронулся.

Я стоял на крыльце, глядя вслед уезжающим немцам, и кожей чувствовал, как мою спину буквально прожигает взгляд Светланы Андреевны.

Обернувшись на этот взгляд, я увидел лишь её спину – она снова заходила в здание райкома. Выждав ровно три минуты – достаточно, чтобы не выглядеть суетливым мальчишкой, но и не заставлять Никонову ждать слишком долго, – я поднялся на второй этаж, миновал пустую приёмную (помощницы, видимо, всё ещё убирали зал после чаепития) и дважды коротко постучал в массивную дверь.

– Входите! – донёсся из-за двери резкий голос Светланы Андреевны. В кабинете было душно от густого аромата духов и табачного дыма. Никонова стояла у открытой форточки с тонкой сигаретой в руке – верный признак крайнего раздражения. В советских учреждениях женщинам-руководителям курить при подчинённых было не по чину, но сейчас она, видимо, плевать хотела на все приличия. Она медленно повернулась, окутанная сизым облаком, и окинула меня взглядом с головы до ног, словно видела впервые.

– Ну что, Алексей… – она сделала акцент на имени, выдохнув дым в потолок. – Нагулялся? Понравилась тебе гдэровская фройляйн? – с явным сарказмом спросила она, стряхивая пепел прямо в горшок с пыльным фикусом.

Я прикрыл дверь и остался стоять у порога, сохраняя на лице маску невозмутимого спокойствия.

– Как же так, Алексей? – голос ее дрогнул от сдерживаемого гнева. – Я поверила в твою порядочность, в твою комсомольскую сознательность, а ты что устроил на приёме?

– Светлана Андреевна, если вы по поводу Хельги… – начал я оправдываться, но она резко меня перебила.

– По поводу Хельги⁈ – словно фурия она сделала шаг ко мне, и её глаза полыхнули испепеляющим огнём. – Ты даже не понимаешь, что натворил! Этот переводчик из «конторы» уже через полчаса будет строчить отчёт о том, что какой-то комсомолец шептался на английском с дочерью главы делегации. Ты понимаешь, что я теперь под ударом из-за твоих… «шашней»?

Она подошла вплотную, и я снова почувствовал густой аромат «Climat», смешанный с едким запахом дорогого табака.

– А может, тебе просто захотелось выделиться? Почувствовать себя этаким «заграничным» мальчиком на фоне нашего Игоря? – она почти прошипела это мне в лицо. – Решил, раз я дала тебе карт-бланш, то тебе теперь всё дозволено? Что можешь безнаказанно подставлять меня перед иностранцами?

И вдруг она наотмашь влепила мне пощёчину. Удар вышел хлёстким и неловким: она задела кольцом мою губу, и та мгновенно лопнула. Я почувствовал солоноватый вкус, и через секунду тяжелые алые капли закапали на мою ослепительно белую сорочку.

Я впервые увидел настоящую панику в глазах этой железной леди. Светлана замерла, её рука, только что совершившая шлепок по моей физиономии, мелко дрожала. Она сама была до смерти напугана своей выходкой – в советской иерархии рукоприкладство было за гранью, это был «волчий билет» и позор для будущей карьеры, если инцидент выплывет наружу.

– Лёшенька… – выдохнула она, и её лицо из пунцового стало мертвенно-бледным.

Тут же Никонова бросилась ко мне. Достав кружевной, пахнущий лавандой платок, она дрожащими пальцами приложила его к моей губе.

– Больно? – еле дыша, спросила она, снизу вверх заглядывая мне в глаза. В этот момент она меньше всего походила на секретаря райкома. – Прости… Я не хотела… Я не знаю, что на меня нашло.

– Ну и методы воспитания кадров у вас в райкоме, Светлана Андреевна, – тихо произнёс я, глядя на неё сверху вниз.

Мои слова подействовали на неё словно детонатор. Она вдруг ринулась ко мне, обняла за шею и начала осыпать мои щеки и лоб быстрыми, судорожными поцелуями, приговаривая:

– Прости меня, Лёшенька… Прости, пожалуйста. Я не хотела… Я…

В общем-то, мне было не привыкать получать по лицу – что в той моей прошлой жизни, что в этой. Разбитая губа была такой мелочью по сравнению с тем, какую рыбу я сейчас подсек. Я почувствовал, что «фурия» окончательно сломалась, и, не теряя момента, приобнял её за талию, аккуратно притянув к себе.

Глаза Светланы Андреевны от такой дерзости полезли было на лоб, она судорожно вдохнула, но не отстранилась. Напротив – на мгновение она обмякла в моих руках. Но стоило моим ладоням соскользнуть с её талии ниже, на её весьма аппетитный зад, как в дверь деликатно, но настойчиво постучали.

«Сука… – выругался я про себя. – Такой момент испортили».

Мы отпрянули друг от друга за секунду до того, как дверь приоткрылась. Это оказалась та самая активная помощница Людмила. Она замерла на пороге, близоруко щурясь и стараясь не смотреть на тяжело дышащую Никонову, которая судорожно поправляла причёску у окна.

– Светлана Андреевна, извините… Я только доложить: в малом зале всё убрано, столы чистые, посуда сдана под расписку в буфет.

Я тоже отвернулся к окну, прижимая платок к губе, чтобы Людмила не заметила крови на сорочке и моей довольной улыбочки.