Текст книги "Бабник: Назад в СССР 2"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Я вышел из подъезда. Затылок после парикмахерской приятно холодило, а от меня разило «Шипром» по-взрослому. Мишка уже сидел на лавке возле подъезда в ожидании нас с Ленкой. Вырядился мой приятель, как говорят, по моде. На нём была чёрная водолазка-лапша и тёмный пиджак. Только вот на его плотной фигуре это смотрелось немного комично. Водолазка обтянула его так, что он был похож на толстого тюленя. Высокий воротник почти спрятал шею, а голова в больших очках торчала прямо из плеч.

Но главное – причёска. Мишка старательно зачесал свои вихры на лоб, чтобы было точь-в-точь как у «битлов».

– Ну как? – спросил он, старательно втягивая живот и поправляя роговую оправу очков. – Похож на Джона Леннона?

Я внимательно посмотрел на него. Сходство было поразительным, но специфическим. Если бы Джон Леннон бросил гитару, переехал в Рязань и всё лето усердно налегал на бабушкины пирожки с капустой, он выглядел бы именно так.

– Вылитый, – подтвердил я с улыбкой, решив не озвучивать свои мысли, чтобы не портить другу праздник.

– Ну ты тоже, Лёх, прибарахлился знатно! – присвистнул Мишка, окинув взглядом мой батник и наглаженные стрелки. – Прямо артист с обложки «Советского экрана». Не узнать парня! – рассмеялся он.

Мы торчали у подъезда, стараясь лишний раз не прислоняться к пыльным стенам, чтобы не извозиться в побелке. Ждать Ленку пришлось недолго: тяжелая дверь скрипнула, и на крыльце появилась она.

На ней было приталенное платье из нежно-голубого кримплена с белым воротничком, а на ногах – туфли на изящном каблучке-рюмочке. Волосы Ленка уложила волной, и в мягком вечернем свете она казалась какой-то неземной, совсем не той девчонкой, что сидела со мной за соседней партой.

Мишка так и застыл с открытым ротом, не договорив шутку на полуслове. Я же, вспомнив отцовский наказ, уверенно шагнул вперёд:

– Прекрасно выглядишь, Лен. Идём?

Она чуть смущённо улыбнулась, поправила маленькую сумочку на цепочке и, взяв нас с Мишкой под локти, сказала:

– Идём, мальчики.

Мы важно шагали по улице: Ленка, вся такая нарядная, посередине, а мы с Мишкой – по бокам. Мой друг с модной причёской в стиле «Битлов» выглядел немного несуразно, да и я в своём наглаженном батнике тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Мода этих лет меня совсем не впечатляла, но всё-таки сильно выделяться в это время было как-то не принято – приходилось подстраиваться.

И тут вдруг раздался громкий звук мотора. Из-за угла выскочила вишнёвая «Ява», оставляя за собой сизый дымок. На сиденье, обтянутом чёрным кожзамом, красовались два перца лет по восемнадцать в кожаных куртках, хотя на улице стоял сентябрь и было довольно тепло. Мотоцикл остановился у тротуара прямо возле нашей компании и окутал нас запахом бензина.

– Опачки! – сидевший за рулём парень откинул стекло шлема и присвистнул, оглядывая Ленку с ног до головы. – Слышь, куколка, зачем тебе эти малолетки? Прыгай к нам, прокатим с ветерком!

Его дружок на заднем сиденье заржал, картинно хлопая по кожаной сидушке. Ленка инстинктивно прижалась к моему плечу, а Мишка замер, испуганно моргая за стёклами очков. Раньше я бы тоже отвёл глаза и ускорил шаг, но сейчас я просто остановился.

– Слышь, щегол, – твёрдо произнёс я, глядя на водилу этого драндулета. – Езжай отсюда по-хорошему, пока я добрый. И бензин зря не жги.

Пацан в шлеме замер, его ухмылка застыла на лице. Мой спокойный, уверенный взгляд, широкие плечи, которые батник едва сдерживал, и полное отсутствие страха подействовали сильнее любых слов. Он почувствовал, что здесь не та ситуация, где можно показывать свой гонор перед девчонками.

– Ты чё, самый крутой тут нашёлся? – процедил он, пытаясь сохранить лицо.

– А ты проверь, если не зассал, – ухмыльнулся я.

– Да пошёл ты! – выкрикнул он уже на ходу, когда «Ява» стремительно рванула прочь, унося горе-кавалеров подальше.

Ленка облегчённо выдохнула и крепче сжала мой локоть.

– Ну и наглые же они, – прошептала она, глядя на меня с каким-то новым, почти благоговейным удивлением. – Спасибо, Лёш.

А Мишка только и смог, что вытереть пот со лба:

– Ух… Пронесло! Это же Колька Косой, он раньше в нашей школе учился. У него отец в горкоме, ему всё можно. А ты его так… как пацана сопливого умыл.

Со стороны парка, где возвышался подсвеченный огнями ДК, доносился глухой, ритмичный рокот бас-бочки. Он пульсировал в такт сердцу, заставляя невольно ускорить шаг. Мы зашагали по тротуару, шурша опавшей листвой – сентябрь уже успел припорошить асфальт жёлто-рыжим ковром.

Возле входа в Дом культуры уже толпился народ. Яблоку негде упасть. Девчонки жались кучками, стреляя глазами по сторонам и делая вид, что обсуждают что-то ужасно важное. Парни курили в сторонке, пуская дым в небо и старательно изображая бывалых.

Одеты девушки были по-разному, но в толпе легко угадывались приметы этого времени. Девчонки щеголяли в кримпленовых платьях – голубых, розовых, зелёных. У тех, чьи родители посостоятельнее, платья украшали брошки или белые воротнички. На ногах – туфельки на невысоком каблучке, а то и элегантные «лодочки».

Пышные кудряшки на голове у каждой второй после бигудей, а кое-кто из особо продвинутых успел даже сделать модную «химию». Некоторые особы пришли в брючных костюмах – такие в это время шили только в ателье, чтоб сидели как влитые. Кое у кого были накинуты на плечи болоньевые куртки или лёгкие плащи: от сентябрьского вечера уже тянуло прохладой.

А вот парни выглядели кто во что горазд. Одни щеголяли в узких брюках-дудочках и пиджаках с широченными плечами, другие пришли в дефицитных джинсах, которые можно было достать только у фарцовщиков.

Многие были в рубашках-батниках с острыми воротниками, некоторые – в водолазках-«лапше» и пиджаках, тесноватых в плечах. Обувь у всех была начищена до зеркального блеска – в основном полуботинки.

Причёски у парней тоже различались: у большинства были длинные волосы, зачёсанные на лоб или уложенные с прямым пробором.

Из приоткрытых окон ДК доносились пробные аккорды гитар и звуки настройки микрофонов – там, внутри, уже готовилось то самое действо, ради которого все собрались. В воздухе витало предвкушение праздника, смешанное с запахом дешёвого табака и духов «Красная Москва».

У входа стояли дружинники – суровые мужчины с красными повязками на рукавах. Они внимательно осматривали каждого входящего, отсекая тех, кто успел «принять для храбрости» в подворотне. Парочку подвыпивших парней уже завернули обратно, и те матерились в сторонке, но спорить не решались – дружинники при случае могли и в милицию сдать.

Татьяну я заприметил ещё в тот момент, когда мы подходили к ДК. Она не просто ждала нас у дверей – она держала оборону. Вокруг неё, как мухи на мёд, роились кавалеры всех мастей: от прыщавых десятиклассников до заматерелых парней в модных прикидах. Один, особо ретивый, в кепке-восьмиклинке, навис над ней, пытаясь приобнять за плечо, но та ловко ускользнула от его хамских объятий.

– Слышь, красавица, скучаешь? – гундел «восьмиклинка». – Пойдём, у меня в машине музыка поинтереснее будет.

– В машине своей маме огород пахать помогай, – отрезала Таня, высматривая нас в толпе. – А я занята. У меня кавалер посимпатичнее тебя будет.

Заприметив меня, она тут же преобразилась. Лицо её просияло, а назойливый поклонник был забыт в ту же секунду. Таня решительно шагнула навстречу, заставив толпу расступиться.

– Ну наконец-то! – воскликнула Таня. – Думала, вы уже не придёте.

Она по-хозяйски подхватила меня под свободный локоть. Теперь я шёл в окружении двух первых красавиц: Ленка Лосева – с одной стороны, Таня Коровкина – с другой. Мишка, стараясь не отставать, вытащил оставшиеся билеты и раздал нам.

– Ну что? – сказала Ленка, когда вся компания была в сборе. – Идём внутрь, а то стоять здесь зябко, – она даже поёжилась, плотнее прижимаясь к моему плечу.

Я согласно кивнул, и мы, приготовив билеты на контроль, шагнули к распахнутым дверям ДК.

– Билетики готовим, молодёжь! – басил один из мужчин стоявших у дверей, разглядывая в лица и проверяя на трезвость посетителей танцплощадки.

Мы наконец миновали кордон и вошли в фойе клуба. В нос ударил смешанный запах пудры, дешёвых духов и разогретой аппаратуры. Из-за дверей танцевального зала вырывались яркие вспышки цветомузыки и мощный, пробирающий до костей звук электрогитар.

Всё. Мы были на месте.

– Лёш, ну ты прямо первый парень на деревне сегодня! – Таня ослепительно улыбнулась. – Слышишь, как лабают? Пойдем скорее, а то всё самое интересное пропустим.

Я почувствовал, как рука Ленки, всё ещё лежавшая на моем локте, напряглась. Лосева в своем небесно-голубом кримплене выглядела как принцесса из доброй сказки, а Коровкина – как дерзкая героиня из запрещенного заграничного журнала.

– Таня, ты же вроде с подружкой собиралась? – процедила Ленка, прищурив глаза.

– Да ну её, – отмахнулась она. – У неё каблук сломался, сидит дома, ревёт. Так что я сегодня я одна в вашей компании. Вы же не против?

Мы вошли в зал. В лицо ударил плотный, осязаемый звук бас-гитары. В глубине сцены, затянутой красным кумачом, ворочались тени музыкантов в ярких концертных пиджаках. Над кругом танцплощадки уже крутился зеркальный шар, дробя свет на тысячи зайчиков.

Музыканты на сцене коротко переглянулись, и барабанщик выдал дробь, от которой завибрировал пол под ногами. Гитарист ударил по струнам – зал наполнился драйвом «Шизгары», которую в эти годы ВИА умудрялись протаскивать в репертуар под видом «песен протеста зарубежной молодёжи».

Круг моментально заполнился. Мишка, забыв про свою неловкость, пустился в пляс, смешно выкидывая коленца. Ленка и Таня встали по бокам от меня, и началось негласное соревнование. Ленка танцевала изящно, плавно покачивая бедрами, как и подобает приличной девочке. Таня же выдавала такие движения на своей платформе, что искры летели – она явно работала «на публику», то и дело задевая моё плечо своим.

Я двигался легко, чувствуя каждый бит. Тело слушалось идеально: я не просто топтался на месте, а двигался с какой-то звериной грацией, которую сам от себя не ожидал. Хмурые пацаны, стоявшие вдоль стен, начали переглядываться.

Но тут музыка оборвалась. Гитарист подошёл к микрофону:

– А сейчас, дорогие друзья, – объявил он низким голосом, – объявляется белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

В зале повисла звенящая тишина. Зеркальный шар замедлил вращение, и по стенам поплыли ленивые блики. Зазвучали первые аккорды медляка – чего-то тягучего и нежного, из репертуара какого-то ВИА. Из динамиков полилось: «Так скажи зачем, ты скажи зачем, ты скажи зачем мы с тобою рядом».

Я не успел и глазом моргнуть, как обе девчонки одновременно шагнули ко мне.

– Лёша? – Ленка протянула руку с тихой, почти просящей улыбкой.

– Лёшенька, потанцуем? – Таня бесцеремонно положила ладонь мне на плечо, выжидающе приподняв бровь.

Ситуация была патовая: выберешь одну – смертельно обидишь вторую на глазах у всех.

Я буквально кожей почувствовал, как между девчонками затрещали электрические разряды. Ситуация накалялась, и её нужно было срочно разряжать, пока дело не дошло до открытой ссоры.

– Девчата, – я примирительно улыбнулся обеим, – вы Мишку-то не забывайте, пригласите парня, а то он совсем заскучал. А следующий «медляк» я железно танцую с той, кто сейчас проявит благоразумие и уступит. Договорились?

– Ну, раз ты так просишь… – пропела Татьяна, картинно поправляя причёску. – Ладно, Лена, забирай его на этот раз первой. А ты, Мишенька, чего застыл? Приглашай быстрее меня на танец.

Она сделала шаг к моему другу, и тот, окончательно смущённый таким вниманием, неловко положил руки на её узкую талию. Таня в ответ небрежно закинула ладони ему на плечи, возвышаясь над ним на каблучках, как монумент над сквером.

Ленка облегчённо выдохнула и, не теряя ни секунды, шагнула в мои объятия. Музыка ВИА стала тише, свет зеркального шара рассыпался по залу мириадами бликов, и мы заскользили в медленном ритме. Ленка прижалась ко мне и положила голову на плечо.

– Спасибо, Лёх… – прошептала она мне в самый воротник. – Я уж думала, ты её выберешь. Она ведь… она ведь такая красивая.

Я ничего не ответил, лишь крепче обнял её за талию. Краем глаза я видел, как Мишка, старательно втянув живот, топчется с Коровкиной. Таня же, проплывая мимо нас, многозначительно подмигнула мне поверх Мишкиного плеча, напоминая о нашем уговоре.

А музыка уже захватила зал. Мы медленно закружились в плотном кольце пар. Ленка пахла густо и сладко, она бесстыдно прижалась ко мне всем телом, уткнувшись в моё плечо. Её волосы щекотали щеку, а каблуки туфелек отбивали медленный ритм в такт песне.

Музыка плавно затихала, но Лена не спешила убирать руки с моих плеч, глядя на меня с обожанием, в котором сквозило и торжество, и немой вызов. Я же, чувствуя под ладонями тепло её тела, окончательно понял: долго я так не протяну. Я всё-таки живой мужик, и природа брала своё. До приезда Капустиной оставалось ещё добрых три недели, а терпеть столько у меня не было никакого желания.

Ленка для моих мужских планов совсем не подходила. Слишком молода для взрослой жизни, «зелёная» ещё. Да и родители её, если прознают, живьём меня съедят: либо за решётку упрячут по статье, либо под венец силой потащат. А ни первое, ни второе в мои планы на новую жизнь точно не входило. Так что, как бы ни было лестно, что Ленка втрескалась в меня по самые уши, я твёрдо решил: с ней до восемнадцати – ни-ни.

– Эй, подруга! – раздался сзади голос Таньки. – Я тебе его отдала только на один танец! – едко поддела девушка Ленку в тот самый момент, когда заиграла какая-то энергичная композиция.

Только сейчас я, оторвавшись от своих мыслей, понял, что народ вокруг прыгает, а мы с Ленкой стоим, до сих пор прижимаясь друг к другу.

После нескольких задорных композиций, под которые Мишка в своей узкой водолазке изрядно вспотел и теперь дышал через раз, наступила долгожданная пауза. Солист ВИА, поправив пышную шевелюру, подошёл к микрофону:

– А сейчас, дорогие друзья… белый танец. Дамы приглашают кавалеров! Специально для вас – композиция ливерпульской четвёрки «Гёрл».

Зал наполнился первыми аккордами – той самой вкрадчивой акустической гитары. Над танцплощадкой поплыл характерный вдох, который в СССР знал каждый.

Я не успел и глазом моргнуть, как Танюха возникла прямо передо мной. Её белоснежные, чуть растрёпанные волосы в свете прожектора отливали сталью, а в глазах горел такой азарт, что стало ясно: девочка готова на всё. Она решительно отодвинула плечом зазевавшегося парнишку и, не спрашивая разрешения, положила ладони мне на плечи.

– Должок, Лёшенька, – прошептала она, притягивая меня к себе. – Ты обещал, помнишь?

Ленка Лосева, стоявшая у стены, метала молнии в сторону конкурентки. Но Таня лишь торжествующе вскинула подбородок и ещё крепче прижалась ко мне.

Мы медленно заскользили по кругу. Девчонка бесстыдно игнорировала дистанцию, положенную приличным советским школьникам. Танькины высокие каблуки делали её почти вровень со мной, и я кожей чувствовал каждый изгиб её фигуры в клетчатом мини. В какой-то момент моя рука сползла с талии чуть ниже, и я нежно погладил её по упругой полупопице. Ожидал чего угодно, но Коровкина, похоже, была совсем не против. Наоборот, она положила голову мне на плечо и зашептала на ухо:

– Проводишь меня после танцев до подъезда?

Я молча кивнул.

'Да и как её не проводить после таких жарких танцев? – подумал я.

– Только Мишу с Ленкой отведу до дома, а то я обещал её маме, что верну дочь в целости и сохранности, – почему-то соврал я, не желая выдумывать причин, что просто беспокоюсь за друзей. Мне не сложно, а им приятно.

Мы ещё немного потоптались в душном, пропитанном запахом пота зале, и я честно отдал долг обеим «королевам», оттанцевав с ними по паре медляков. Спустя пару часов в клубе стало душно, и наша компания единогласно решила выбраться на свежий воздух.

Сентябрьский вечер встретил нас бодрящей прохладой. Ленка, зябко поёжившись в своём тонком кримплене, прижалась к моему плечу.

– Ой, как хорошо… – выдохнула она, поправляя сбившийся локон. – Лёш, может, по домам? А то мне домашку делать, да и мама волноваться будет.

Я согласно кивнул. Мишка с Таней тоже были не против.

– Пошли, – коротко бросил я.

Мой друг, чей энтузиазм на танцполе заметно угас (видимо, водолазка всё-таки начала его душить), радостно закивал. Мы двинулись в сторону жилых кварталов, оставляя за спиной затихающий рокот барабанов и огни ДК. Я почувствовал, как Ленка крепко схватила меня под руку слева, а Танька – справа.

Добравшись до нашего дома, я остановился. Ленка, всё ещё сияя от пережитого вечера, вдруг резко подалась вперёд. Видимо, близость Тани, которая стояла рядом, придала ей смелости. Она неловко чмокнула меня в губы, но от волнения промахнулась, задев только уголок рта, и тут же, густо покраснев, юркнула в подъезд, не оглядываясь.

Мишка устало пожал мне руку, коротко кивнул Татьяне – дескать, «счастливо оставаться» – и тоже поплёлся домой.

Мы остались вдвоём. Сентябрьская ночь окутала нас тишиной, нарушаемой только далёким лаем собак в частном секторе да приглушённым рокотом из парка. Таня подошла ближе, и в свете тусклого фонаря её глаза блеснули торжеством. Она прекрасно видела Ленкин промах и теперь чувствовала себя полноправной хозяйкой положения.

– Ну что, мой рыцарь, – усмехнулась она, бесцеремонно беря меня под руку. – Избавился от опеки? Пошли, а то я на своих «копытах» уже мозоли набила, пока твоего прощания с детским садом дожидалась.

Мы свернули в тень липовой аллеи, направляясь к её дому. Таня остановилась и прижалась ко мне плотнее, чем на медляке. Моя рука сама собой легла ей на талию, и на этот раз я не стал скромничать – ладонь уверенно скользнула ниже, под прохладный кримплен платья. Коровкина только ойкнула и впилась в мои губы. Минут десять мы не могли оторваться друг от друга, пока не услышали рядом в темноте голос какого-то мужика, который шёл в нашу сторону и звал свою собаку домой.

До Танькиного подъезда мы добрались спустя пять минут. И тут, когда я начал понимать, что сегодня мне не обломится, девушка как-то робко сказала:

– Лёш, не хочешь зайти в гости? Мать сегодня в ночную ушла, – добавила она, и в её глазах я прочитал снова тот взгляд, готовый на разные безумства.

Глава 7

Квартира Татьяны – типичная «двушка» в кирпичной пятиэтажке, где каждый предмет мебели был пределом мечтаний советской семьи. Здесь не было лишнего нагромождения вещей, всё стояло по линеечке. Танька, включив свет в прихожей, сбросила свои каблуки и, оставшись в одних чулках, схватила меня за руку и увлекла за собой.

Под ногами в узком коридоре пружинила тёмно-красная ковровая дорожка с чёрным геометрическим узором. На стене – вешалка-рогатина из тёмного дерева с одиноко висящим плащом, а под зеркалом – небольшая тумбочка, на которой замер флакон лака «Прелесть» и лежала расческа.

Мы прошли в зал. Здесь высилась «Хельга» – массивный полированный шкаф во всю стену. За стеклом тускло поблескивал «парадный» сервиз из ГДР и хрустальные салатницы, которые доставали только на Новый год; рядом теснились дефицитные томики Дюма и Дрюона.

– Лёш, подожди… – прошептала она, высвобождаясь из моих объятий.

Она подошла к новенькой радиоле «Ригонда». Сухо щёлкнул тумблер, и шкала загорелась тёплым изумрудным светом. Спустя мгновение из динамика полился звонкий голос Мирей Матье – «Pardonne-moi ce caprice d’enfant». Песня словно по заказу звучала в эфире.

Таня включила торшер, и в его приглушённом оранжевом свете под французский шансон начала неспешно расстёгивать молнию на боку своего клетчатого платья. Ткань с тихим шелестом опала к её ногам, открыв тонкую шёлковую комбинацию, которая в полумраке казалась почти прозрачной.

Я шагнул к ней. Всё остальное разом отошло на второй план. Сейчас существовала только эта комната, залитая оранжевым светом торшера, тихий голос Мирей Матье из радиолы и Танька, которая смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всей Вселенной.

Моя рука скользнула по её плечу, нежно сбрасывая тонкую лямку комбинации. Мы повалились на мягкий диван, застеленный тяжёлым гобеленовым покрывалом, и утонули в объятиях друг друга.

Спустя два часа в комнате воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только после бури. В открытую форточку тянуло ночной прохладой и тонким запахом прибитой пыли. Танька, прикрывшись краем простыни, полулежала на подушках и курила, задумчиво пуская тонкие струйки дыма в потолок. Огонёк сигареты в полумраке вспыхивал ярко, подсвечивая её лицо и растрёпанные волосы.

– А ты меня удивил, Лёшка… – негромко произнесла она, стряхивая пепел в пустую жестяную банку из-под леденцов «Монпансье». – Кто бы мог подумать: вроде обычный парень, каких полно в каждом дворе, а такое ощущение, будто побывала в объятиях опытного кавалера. Когда ты успел такому научился?

Я лежал рядом, закинув руки за голову, и слушал, как в коридоре мерно тикают старые настенные часы. Тело налилось приятной свинцовой усталостью, а мысли текли лениво, как патока.

– Да так, Тань, – ответил я неопределённо, наблюдая, как зелёный глаз радиолы «Ригонда» подмигивает нам из угла, наполняя комнату приглушённой мелодией.

Девчонка не производила впечатления опытной в подобных делах, хотя старалась изо всех сил и без лишних слов выполняла мои просьбы.

– Твоя мать, кстати, знает, что ты куришь? – попытался я сменить тему разговора.

– Не а, – с усмешкой ответила она и, затушив окурок, неожиданно прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в плечо.

– Послушай, Лёш… А завтра? Ты со мной останешься или снова под крылышко к этой Лосевой сбежишь? – в её голосе уже не слышалось прежней бравады, только робкая девичья надежда.

Я осознавал, что эта ночь всё перевернула в её жизни. Теперь нельзя было делать вид, будто ничего не случилось. Впереди меня ждала товарная станция с мешками муки и ящиками сгущёнки, но прежде нужно было решить куда более сложную задачу: как не стать подлецом в глазах сразу двух девчонок. А ведь скоро должна приехать Маша Капустина… Узел затягивался всё туже.

Я притянул Таню поближе, чувствуя, как она в мыслях уже строит планы на нашу дальнейшую жизнь чуть ли не до самой свадьбы. Сейчас нужно было рубить сплеча, пока она окончательно не нафантазировала лишнего.

– Тань, послушай только, без обид, – начал я, глядя в потолок, где медленно таял табачный дым. – Ты девка мировая, и вечер сегодня был прекрасен, честно. Но с понедельника мне вообще не до гуляний будет. И не до девчонок, если на то пошло.

Девушка замерла, перестав водить пальцем по моей груди. Огонёк сигареты снова вспыхнул в её руках.

– Это ещё почему? – в голосе Таньки прорезались колючие нотки. – Опять Лосева?

– Да при чём тут Лосева, – досадливо поморщился я. – Работа у меня появилась. На товарную станцию иду, грузчиком. Одна знакомая со стадиона подсобила, дядька её берёт мешки ворочать. Там в пять вечера разнарядка, а когда закончим – хрен знает. Домой буду приползать без задних ног, только бы до подушки добраться.

Я повернулся к ней и накрыл её ладонь своей.

– Так что на все эти шуры-муры, Тань, времени у меня теперь точно не останется. Мне сейчас прибарахлиться надо, копейку в дом принести. Сама понимаешь, жизнь такая – либо ты вагоны разгружаешь, либо в обносках ходишь. Так что, прошу тебя, не обижайся.

Таня молчала долго, только слышно было, как на кухне мерно капает кран. Потом она тяжело вздохнула и как-то по-взрослому горько усмехнулась.

– Грузчиком, значит… – протянула девушка, выпуская очередное облако дыма в потолок. – Ну и вали на хрен, добытчик фигов!

Танька демонстративно отвернулась к стене, натягивая на плечо одеяло. Я понял: оправдание вроде сработало, но осадочек у неё на душе всё равно остался. Впрочем, это было именно то, что мне нужно – официальный повод не заводить серьёзных отношений и держаться на дистанции.

Я осторожно поднялся с дивана, стараясь, чтобы тот не скрипел. В комнате царил полумрак, и лишь изумрудный огонёк «Ригонды» светился в углу. Танька лежала неподвижно, уткнувшись носом в подушку, но по тому, как замерло её дыхание, я понял – она не спит. Просто обиделась и не желает говорить со мной.

Подхватив свои шмотки, валявшиеся на полу, я вышел на цыпочках в прихожую. Быстро натянул свои отглаженные ещё утром брюки – стрелки, на удивление, почти не пострадали. Накинул батник, застёгивая пуговицы через одну, и подхватил туфли. «Блин, носки», – подумал я. Пришлось вернуться в комнату и в темноте шарить руками по полу.

В прихожей я обулся, стараясь не шуметь. В зеркале мелькнуло моё смутное отражение: воротник батника поднят, волосы взъерошены – вид боевой, но больно помятый. Пригладил волосы, поправил воротник. «Нормально», – подумал я.

Я бросил короткий взгляд в сторону комнаты, где лежала обиженная Танька. Хотелось ей что-то сказать, вроде «до завтра», но вовремя прикусил язык. Лишние слова сейчас только всё усложнят.

Взглянул на часы – половина двенадцатого. «Родители уже, небось, все пороги в отделении милиции оббили или по больницам звонят, места себе не находят», – подумалось мне.

Сухо щёлкнул английский замок. Я вышел на лестничную клетку и быстро спустился вниз.

Улица встретила бодрящим холодком и серой дымкой. Город уже спал, только где-то вдалеке надрывно прогрохотал последний трамвай да из соседнего двора доносился ленивый лай собак. Я зашагал к дому, чувствуя, как затылок холодит вечерняя прохлада. В голове было пусто. Суббота закончилась, «любовь» осталась за закрытой дверью, а впереди маячило воскресенье, а за ним – понедельник, который не зря слыл днём тяжёлым.

Помимо школы и товарной станции, мой день рождения тоже никто не отменял. Ровно пятнадцать моему новому телу должно было стукнуть именно в этот понедельник.

«И вот как, спрашивается, я должен везде успеть?» – со вздохом подумал я.

Подходя к родному подъезду, я уже заранее представлял суровую физиономию отца. В окнах нашей квартиры горел свет – это был плохой признак. Значит, не спят, ждут только меня с ремнём и корвалолом.

Я тихо открыл входную дверь. В прихожей, под жёлтым светом слабой лампочки, на табурете сидел отец. Он методично постукивал пальцами по колену. Из кухни доносился негромкий плач матери и успокаивающее бормотание бабушки.

– Явился, – с облегчением произнёс отец, глядя на мои запылённые туфли.

– Время видел, Алексей? Мы с матерью полгорода оббегали, у Мишки мать чуть с ума не сошла – он-то дома уже два часа как, а тебя всё нет. Где болтался?

Я глубоко вздохнул, стараясь, чтобы от меня не слишком пахло Танькиными сигаретами, и решил рассказать версию, которая была бы максимально похожа на правду, но при этом выглядела бы благородно.

– Бать, ну прости… – я виновато опустил голову. – Провожал девушку с танцев. Она живёт на другом конце района, в новых пятиэтажках. Шли медленно, болтали. А потом она… ну, пригласила чаю попить. У неё мать в ночную смену ушла, ей одной скучно было. Пока чайник закипел, пока поговорили – я на часы глянул, а там уже почти полночь. Бежал всю дорогу, честное слово.

Отец нахмурился ещё сильнее, вглядываясь в моё лицо. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание – наверное, он и сам в молодости не раз «чаёвничал» допоздна.

– Чай, значит, пили? – переспросил отец, и в его голосе прорезалась опасная ироничная нотка. – Что-то долго у вас чайник закипал, – ухмыльнулся он, покачивая головой. – Мать вся испереживалась. Хорошо, что завтра ей на работу не надо рано вставать. Мог бы хоть позвонить, чтобы мы не нервничали, – строго добавил он, сверля меня взглядом. – Ты это понимаешь?

Я опустил глаза, чувствуя, как краска приливает к щекам.

– Понимаю, – тихо ответил я, стараясь говорить уверенно. – Больше такого не повторится, бать, честное слово. Но я не мог оставить там девушку одну – тем более у ДК шпана из «Заречья» тёрлась.

При упоминании «Заречья» выражение лица отца изменилось. Он тяжело поднялся с табуретки, подошёл ко мне и, глядя прямо в глаза, крепко сжал моё плечо.

– Ладно, герой-любовник… – уже без злобы, скорее добродушно проворчал отец, покачивая головой. – Марш умываться и спать! Мать я сам успокою. Но чтобы это был первый и последний раз! В понедельник тебе пятнадцать стукнет – вроде взрослый уже, а ведешь себя как мальчишка безответственный. Пора бы уже головой думать.

Он в сердцах ещё раз крякнул, махнул рукой и направился на кухню, где за дверью ждали новостей мама с бабушкой. Я быстро шмыгнул в ванную, чувствуя, как гора свалилась с плеч. «Сработало!» – пронеслось в голове, пока я защёлкивал шпингалет.

Воскресное утро встретило меня бодрящим холодком. Я вошёл на стадион, когда солнце ещё только-только зацепилось за верхушки окрестных девятиэтажек. Тело работало как часы – я бежал по гаревой дорожке, почти не чувствуя усталости. На турнике выдал серию из тридцати подтягиваний, легко, без рывков, ощущая, как под кожей тугими жгутами перекатываются мышцы. После душа и плотного завтрака я решил, что пора пройтись по друзьям и позвать их на свой день рождения. Завтра мне пятнадцать – пусть маленький, но юбилей. Мой первый настоящий юбилей!

Первым делом заглянул к Мишке. Тот встретил меня в семейных трусах и с учебником физики, вид имел помятый, но, услышав про завтрашние посиделки, засиял, как начищенный юбилейный рубль. А вот с Ленкой всё было сложнее.

Я позвонил в её дверь, чувствуя, как внутри шелохнулось нехорошее предчувствие. Она открыла не сразу. Вышла на порог в домашнем халатике, волосы перехвачены простой резинкой, а глаза чуть припухшие.

– Привет, Лен, – я замялся, стараясь не смотреть на её надутые губки. – Я это… зашёл позвать. Завтра у меня днюха – пятнадцать исполняется. Бабушка пирог затеяла, Мишка будет. Придёшь?

Ленка молчала, разглядывая кончики своих тапочек. Внутри неё клокотала обида за то, что вчера я ушёл провожать Таньку Коровкину. В её душе разгоралась настоящая борьба: с одной стороны – жгучая ревность и осознание того, что я повзрослел раньше неё, а с другой – извечное «и хочется, и колется, и мамка не велит».

Она остро чувствовала, что пока не готова начать взрослую жизнь, и из-за этого жутко злилась на распутную Таньку и меня. Эта детская беспомощность раздражала её больше всего, даже заставляя злиться на саму себя и на ту ситуацию, в которой она оказалась сейчас.

– Приду, – наконец тихо обронила она, не поднимая глаз. – Куда я денусь. Только не надейся, Гаранин, что я всё забуду.

Она быстро захлопнула дверь прямо перед моим носом, даже не попрощавшись. А я остался стоять на лестничной клетке, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат её цветочных духов. «Похоже, завтрашний праздник обещает стать настоящим испытанием для моих нервов», – подумал я и, тяжело вздохнув, побежал вниз по лестнице.