Текст книги "Бабник: Назад в СССР 2"

Автор книги: Роман Фабров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Утро вторника началось с суеты. Вместо привычного гула на большой перемене всех девятиклассников, кто ещё не обзавёлся заветным значком, согнали в актовый зал. Над сценой висел тяжёлый кумачовый транспарант: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи!». За длинным столом, покрытым красной скатертью, уже восседала «тройка»: завуч Маргарита Степановна, суровый военрук и замученный общественной работой комсорг школы Игорь – долговязый десятиклассник в очках.

Атмосфера была наэлектризована. Для большинства моих сверстников комсомол был не просто организацией, а билетом в жизнь: без значка путь в институт или приличную организацию был заказан.

– Так, тишина! – Маргарита Степановна постучала карандашом по графину с водой. – Товарищи будущие комсомольцы, напоминаю: вступление в ряды ВЛКСМ – это не формальность, а высокая ответственность. Через неделю – районная комиссия. Если кто-то не знает Устав или запутается в орденах комсомола – пеняйте на себя. Не позволю опозорить нашу школу!

Мишка рядом со мной судорожно листал тонкую синюю книжицу «Устав ВЛКСМ».

– Лёх, – прошептал он, – сколько орденов-то у него? Шесть? Или пять? А за что четвёртый дали? Я всё время путаю…

Ленка Лосева, сидевшая впереди, обернулась и строго шепнула:

– Шесть, Миша! Два ордена Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции и… – Она на секунду задумалась. – Отечественной войны первой степени! Зубри, а то на бюро «завалят».

Ей-то было легко: она ещё в том году стала комсомолкой и теперь носила значок с гордостью. А мы с Мишкой, как и добрая четверть нашего класса, особого значения этому не придавали, вот и приходилось теперь сидеть и слушать наставления «старших товарищей».

Я смотрел на всю эту суету со стороны. С моей нынешней памятью выучить Устав было делом пяти минут, но сам пафос момента казался мне каким-то излишне театральным.

– Гаранин! – голос завуча вырвал меня из раздумий. – Ты у нас в последнее время подтянулся, за ум взялся. Надеюсь, на районной комиссии по истории и международному положению ответишь без запинки? Мы на тебя очень рассчитываем.

Я только сдержанно кивнул. «Международное положение, – усмехнулся я про себя. – Если я им сейчас выдам про политику разрядки и грядущий Афганистан, меня не в комсомол примут – сразу в другое ведомство, на Лубянку, в „черном воронке“ доставят».

После собрания по комсомолу, где нас пугали каверзными вопросами про ордена и международную обстановку, голова шла кругом. Но стоило мне выйти за школьные ворота, как вся эта идеологическая шелуха слетела. В кармане лежали вчера заработанные деньги, а впереди ждал еще один рабочий вечер.

Первым делом я рванул домой. Я быстро скинул школьную форму и выудил из шкафа свою рабочую ' броню' – застиранную штормовку и крепкие штаны, всё так же припорошенные вчерашней мучной пылью.

Переодевшись и наспех глотнув холодного чаю, я снова отправился в депо. Путь мимо замерших на путях маневровых тепловозов был самым коротким. Я шагал уверенно, вдыхая густой запах мазута и креозота.

– О, глядите-ка! Наш стахановец пожаловал! – услышал я знакомый смешливый голос.

Валентина стояла у входа в каптёрку, прислонившись к дверному косяку. Сегодня на ней не было белого халата – только приталенная безрукавка и тёмные брюки, которые очень выгодно подчеркивали её фигуру. Она лениво жевала травику, наблюдая за моим приближением.

– Добрый вечер, Валь, – я остановился, поправляя воротник штормовки. – Николаич уже на месте?

– На месте твой Николаич, в четвёртом пакгаузе вагон с цементом принимает, – она шагнула ко мне, обдав густым ароматом «Ландыша». – А ты, я гляжу, не передумал?

Валя лукаво прищурилась, придвигаясь чуть ближе, чем того требовали приличия на виду у всей станции.

– Не передумал, – усмехнулся я, выдержав её напор.

– Ишь ты, какой уверенный! – рассмеялась она и легонько провела ладонью по моему предплечью, будто пробуя крепость мышц под грубой тканью. – Ладно, беги к своему Савельеву. Но помни: варенье-то не вечное! Забродит – сама съем.

Я кивнул и припустил к пакгаузам. Впереди ждал вагон с цементом – работа пыльная и изматывающая, но это был ещё один шаг к той независимости, которую дают только заработанные своим горбом деньги.

Четвёртый пакгауз встретил тяжёлым, спёртым воздухом, в котором серой взвесью висела едкая пыль. Николаич – мужик сухой и жилистый – кивнул на разверстую пасть вагона, откуда тянуло бетоном и сыростью.

Взялся за первый мешок. Грубая ткань штормовки тут же впилась в шею, обдирая кожу, а через пять минут по спине потекли струйки пота, превращая цементную пыль в липкую кашицу. В горле запершило, каждый вдох отдавался привкусом извести, а ломота в пояснице быстро стала привычным фоном.

Таская эти чёртовы «двадцатипятки», я невольно возвращался к мысли о Валентине. А ведь она – баба справная, что уж там греха таить. В ней была та особая жилка, которая в двадцать с небольшим уже обещает стать хорошей хозяйкой, при этом не растеряв девичьего задора. Запах её духов до сих пор стоял в носу, перебивая даже вонь цемента.

«Замутить с ней, что ли? – думал я, подхватывая очередной мешок. – С такой бабёнкой точно не пропадёшь. Она надёжная, тёплая, и если прижмёт… А варенье у неё наверняка не бродит, – усмехнулся я. – Врёт она всё, просто повода ищет, чтобы в гости зазвать».

Безусловно, такой женщине требовалось крепкое плечо и ясное будущее. А у меня что? Только ноющие мышцы да серая пыль на лице. Но ничего, Москва не сразу строилась, как говорится.

– Чего застыл, Лёшка? – рявкнул Николаич, вытирая лоб грязным рукавом. – Давай навались, до темноты надо закончить!

Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и шагнул обратно в пыльное нутро вагона.

Через час последний мешок глухо шлёпнулся в общую кучу, подняв в свете тусклой лампы густое облако пыли. Вагон был пуст.

– Живой? – усмехнулся Николаич, сдвигая кепку на затылок.

– Живой, – буркнул я, с трудом стягивая задубевшие рукавицы.

Бригадир неторопливо подошёл, достал из внутреннего кармана замусоленный бумажник и, коротко послюнив палец, отсчитал купюры.

– На, держи четвертной, – он протянул мне деньги, испытующе прищурившись. – Думал, сбежишь после пятого мешка. А ты ничего, закусился. Молодец, в общем. Завтра в это же время чтоб как штык. Понял?

– Понял, Николаич, – выдохнул я, сжимая в кулаке хрустящие бумажки. – Буду.

– Ну, добро, – он хлопнул меня по плечу, подняв облачко пыли. – Иди обтрухайся, а то на привидение похож. Мать родная не узнает.

Я вывалился из душного пакгауза на ночной воздух и поплёлся к чугунному умывальнику у стены дежурки. Спина горела, руки тряслись, а каждый шаг отдавался гулом в коленях. Нажал на стоптанную педаль, и из крана ударила ледяная струя.

Кайф… Пригоршнями черпал воду, смывая серую корку цемента с лица и шеи. Однако он поддавался неохотно, размазываясь грязными полосами по коже, зато холод бодрил лучше крепкого кофе.

– Гляньте на него, – раздался за спиной знакомый голос с хитринкой. – Прямо памятник рабочему классу. Хоть сейчас на постамент ставь.

Я выпрямился, отфыркиваясь и протирая глаза. Возле умывальника стояла Валя. В сумерках её глаза словно блестели, а в руках она держала тяжёлую запотевшую кружку.

– На, попей лучше, – протянула она и рассмеялась. – А то зацементируешься изнутри – как тебя потом отковыривать?

Я взял кружку. Пальцы обожгло холодом. Квас – ядрёный, домашний, с резким запахом ржаных корок. Жадно припал к краю, чувствуя, как колючие пузырьки продирают горло и смывают эту чёртову известь.

– Ух… – выдохнул я, оторвавшись. – Ну, Валя… Выручила.

Она стояла рядом, наблюдая, как я жадно пью.

– Ой, а это что? – спросила она и вдруг шагнула ближе.

Я замер. Её пальцы, тёплые и мягкие, осторожно коснулись кожи под ухом – там, где воротник натёр до крови.

– Лёш… Ссадил-то как, – уже без всякого смеха проговорила она. – Пойдём в бытовку. Там и мыло нормальное, и полотенце сухое дам. Хватит тут в корыте мыться.

Она забрала кружку и, поведя плечом, кивнула в сторону освещённой двери. Я машинально отметил, как ладно сидит на ней юбка, и пошёл следом, напрочь забыв про усталость.

В бытовке пахло хозяйственным мылом и лежалым брезентом. Единственная лампочка под потолком чуть подрагивала, отбрасывая на стены ломаные тени.

– Скидывай штормовку, – скомандовала Валя, гремя эмалированным тазом.

Я стянул тяжёлую, задубевшую от цемента куртку. Плечи обдало прохладой, а ссадина на шее заныла сильнее. Валя подошла вплотную, смочила бинт перекисью и коснулась моей кожи.

– Терпи, – прошептала она, осторожно прижимая марлю к ране.

Я затаил дыхание. В тесноте бытовки её близость ощущалась каждым нервом: тепло рук, тихое дыхание и этот неистребимый запах духов, который здесь, рядом с грязными пакгаузами, казался чем-то нереальным.

– Жжёт? – спросила она, чуть склонив голову. Прядь её волос коснулась моего плеча.

– Нормально, – выдавил я, стараясь не шевелиться.

Я глядел на неё сверху вниз: на её сосредоточенно сжатые губы, на то, как ловко и бережно обрабатывала мою рану. Сейчас в ней не было ничего от той прежней кокетливой Вальки. Она была другой – какой-то настоящей.

– Ну вот, – довольно вымолвила она спустя несколько минут и отстранилась, любуясь своей работой. – Жить будешь.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Вечерняя Москва дышала прохладой, а я, несмотря на гудящие ноги, шагал бодро, делая вид, что совсем не устал. Валентина взяла меня под локоть и как бы невзначай, будто случайно, то и дело прижималась бедром. У самого подъезда, под козырьком с тусклым жёлтым фонарём, мы остановились.

– Вот и пришли, – тихо сказала она, поправляя на плече сумочку.

В груди ворочалось что-то вроде азарта вперемешку с благодарностью. Я осторожно взял её ладонь, всё ещё пахнущую мылом, и, глядя прямо в глаза, нежно коснулся губами пальцев.

– Благодарю, спасительница моя, – улыбнулся я, не спеша выпускать её руку.

Она на мгновение смутилась – совсем не та бойкая баба со станции. Но тут же взяла себя в руки и лукаво прищурилась:

– Ишь, какой кавалер галантный попался… – рассмеялась она. – Лёш, а про должок-то не забыл? Помнишь, про что я говорила?

– Забудешь тут, – усмехнулся я.

Валентина кивнула на тёмный зев подъезда:

– Ну, заходи тогда.

Я прекрасно понимал, что варенье – лишь предлог, и от этого становилось только интереснее. Переступив порог вслед за ней, я чувствовал, как внутри меня растёт азарт. С этой женщиной всё будет иначе, по-взрослому, без всей этой подростковой сопливой ерунды. Тут не то что с малолетками по кустам тискаться, а потом слушать их детские обиды и нытьё. Валентина была взрослой женщиной, и ей ни к чему все эти клятвы под луной и тащить меня в загс после первой ночи.

Ей просто нужен был нормальный мужик рядом, а в депо все либо женаты, либо пьют по-чёрному, как мои из бригады. Вот она и приметила меня. И плевать ей на мою молодость и разницу в годах – я трепаться об этом не стану, да и ей лишние слухи ни к чему.

Едва за нами захлопнулась дверь, отрезая нас от мира, её губы прижались к моим – жадно, требовательно. Я обхватил Валентину за талию, чувствуя, как её пальцы запутались в моих волосах. Мои руки скользили по её телу, нащупывая пуговицы на кофте и юбке. Она же прижалась ко мне грудью, и я словно слышал, как быстро бьётся её сердце.

– Родненький мой… – прошептала она, на мгновение оторвавшись, чтобы тут же снова впиться в мои губы.

Её ладони скользнули под мою футболку, задевая ноготками разгорячённую кожу. Мы пятились в полумраке прихожей, пока не упёрлись в стену.

– Ванная там, – выдохнула она, кивнув на дверь.

Уже через минуту вода с шумом наполняла чугунную ванну, окутывая комнату влажным паром. Валя обернулась ко мне, и я замер, любуясь её стройным обнажённым телом в мягком свете лампочки. Никакой подростковой угловатости – зрелая, манящая.

– Раздевайся, – прошептала она, плеснув в ванну шампуня для пены.

Когда мы опустились в воду, я почувствовал, как из натруженных мышц словно уходит последняя тяжесть. Валя устроилась впереди, уютно опираясь спиной о мою грудь. В этот момент я окончательно понял: это именно та женщина, которая мне именно сейчас и нужна.

После ванной я чувствовал себя заново рождённым. Валя выскочила первой, накинув на плечи махровый халат. Пока я вытирался, слышал, как она возится в комнате, поправляя подушки.

– Лёшка иди сюда, – тихо позвала она меня.

Мягкий свет ночника создавал уютную атмосферу, отбрасывая причудливые тени на стены. Её махровый халат уже висел на спинке стула, и теперь она сидела, поджав под себя ноги, в одной длинной ночнушке, которая казалась почти прозрачной.

– Иди ко мне, – она потянула меня за руку, увлекая за собой на белоснежную простыню.

Мы легли на диван. Постепенно объятия становились крепче, поцелуи – глубже. Тела растворялись друг в друге, забыв обо всём. Каждое прикосновение было наполнено желанием быть ближе. С каждой минутой её дыхание становилось чаще, а руки крепче обвивали мою шею. В какой-то момент я ощутил, как Валя напряглась, выгибаясь мне навстречу, и ускорился. Она впилась ногтями в мою спину и с громким стоном на мгновение отключилась. Лишь её тело подрагивало, будто в конвульсиях, а дыхание на миг остановилось.

А дальше всё было неспешно. Мы словно изучали друг друга заново – каждое прикосновение, каждый вздох. Её тело было тёплым, податливым, а губы – мягкими и терпеливыми. Она не возражала, когда я менял позы, и это было главное. Сейчас я забыл про возраст, про разницу в годах, про все эти дурацкие условности. Были только мы, свет торшера и шум города за окном.

– Лёшка, – выдохнула она после очередного оргазма где-то у моего уха, – ты меня заездил?

Я поднял голову, посмотрел на неё. В её глазах не было ничего, кроме тепла и счастья. Потом мы лежали в тишине, переплетясь ногами. Она гладила меня по голове, а я ласкал губами её грудь и слушал, как Валя довольно постанывает.

Когда мы окончательно обессилели, в комнате повисла сонная тишина. Валя лежала, прижавшись щекой к моему плечу, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Мне и самому хотелось провалиться в глубокий, безмятежный сон, но в голове словно щёлкнул «будильник».

– Валь… мне пора, – нехотя прошептал я, осторожно высвобождаясь из её объятий.

– Уже? – она приподнялась на локте, сонная и какая-то беззащитно-домашняя в этом полумраке. – А как же варенье? Я же обещала…

– Прости, родная, в другой раз. Времени в обрез, – я уже натягивал футболку, стараясь не морщиться от того, как ткань задевает саднившую шею. – Мне ведь всего пятнадцать, забыла? Предки и так на взводе, хоть я и предупредил, что задержусь.

Валя тихо вздохнула, накинула халат и проводила меня до двери. У самого порога она коротко, по-хозяйски поцеловала меня в щеку:

– Беги, беги. Завтра-то ждать тебя?

– Конечно, – улыбнулся я и, крепко обняв Валентину за талию, снова впился в её нежные губы.

Домой я летел, не чувствуя ног. Ровно в одиннадцать вечера ввалился в прихожую. Из кухни доносились приглушенные голоса – отец с матерью о чем-то негромко спорили под аккомпанемент радио. В комнатах было тихо: бабушка с сестрой уже видели десятый сон.

Я быстро скинул обувь, стянул пропитанную цементом штормовку и, не заходя в ванную, шагнул на кухню. Родители одновременно замолчали и обернулись ко мне. Мама уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать дежурную тираду о «безответственности» и «поздних гулянках», но я её опередил.

Шагнул к столу и, прежде чем посыпались упреки, выложил перед ней пять синих хрустящих бумажек – те самые двадцать пять рублей, заработанные собственным горбом.

– Это тебе, мам, – сказал я, стараясь говорить уверенно. – Купи себе что-нибудь… что давно хотела.

Гнев в её глазах мгновенно сменился какой-то растерянностью и ещё чем-то – кажется, осознанием того, что сын за один вечер стал взрослым. Отец только крякнул, внимательно посмотрев на мои натруженные руки и ссадину на шее, и в этом взгляде я впервые прочитал настоящее мужское уважение.

На кухне стало тихо. Мама посмотрела на деньги, потом на меня, и губы у неё задрожали. Она подскочила ко мне:

– Лёшка! Да ты же голодный! Иди мой руки, а я пока быстренько разогрею ужин.

Когда я вышел из ванной в свежей майке, на столе уже дымилась тарелка жареной картошки с луком, а рядом стояла миска с крупно нарезанным салом.

– Садись, кормилец, – негромко сказал отец, отодвигая стул. – Ешь.

Мама сидела рядом, подперев щёку рукой. Деньги так и лежали на краю стола нетронутыми. Она смотрела, как я жадно набрасываюсь на еду, и в её глазах стояли слёзы гордости.

Едва я опустошил тарелку, веки налились свинцом. Мама что-то ещё говорила про чистую рубашку на завтра, но её голос доносился до меня словно сквозь слой ваты.

Шатаясь, я добрёл до своей комнаты, на ходу стягивая майку. Сил расправлять кровать не было – просто рухнул поверх покрывала, успев лишь сбросить треники, и мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений.

Глава 10

Неделя закрутилась в бешеном темпе: подъём в шесть утра, стадион, где мои кеды хлюпали по росе, потом школа, а сразу после уроков – бегом на станцию. Мы разгружали всё подряд: от ящиков с ароматными крымскими яблоками до тяжёлого, удушливого цемента.

Николаич, видя моё рвение, сжалился на до мной. Он выдал мне старую, но довольно крепкую спецовку, чтобы я не гробил домашние вещи, и даже выделил личный шкафчик в бытовке. Теперь я чувствовал себя не приживалой, а почти своим.

А вот вечера принадлежали Валентине. Я забегал к ней на часик-другой, и помимо плотских утех мы всё-таки добрались до того самого варенья. Оно и правда было отличным – густым, пахнущим яблоками и чем-то домашним. Валя была женщиной понимающей: лишних вопросов не задавала, в душу не лезла, просто иногда кормила меня ужином и давала ту нежность, которой мне так не хватало в этой гонке на выживание.

А в пятницу жизнь подкинула новый фортель. Весь наш класс, тех, кто ещё ходил в «свободных художниках», наконец-то потащили в райком. После короткого опроса по уставу нам вручили заветные красные книжки.

Домой я шёл, чувствуя на груди новенький, поблёскивающий на солнце комсомольский значок. В кармане лежали честно заработанные деньги, в голове – план на завтрашнюю тренировку, а на губах улыбка. Я чувствовал себя абсолютно самостоятельным, хотя в зеркале на меня всё ещё смотрел пятнадцатилетний пацан с вечно голодными глазами.

В понедельник вместо привычной школьной кутерьмы в классе повисла официальная тишина. За учительским столом, поправив очки, восседала наша классная, а рядом с ней, чеканя каждое слово, разглагольствовал школьный комсорг – десятиклассник с прилизанной чёлкой и взглядом заправского агитатора.

– Товарищи! – вещал он, постукивая карандашом по столу. – Комсорг класса – это не просто должность. Это мотор коллектива. Нам нужен человек волевой, ответственный, который поведёт за собой. Учтите: дисциплина у вас хромает, а по сбору макулатуры показатели вообще никакие.

Классная согласно кивала, вставляя свои пять копеек про «зрелость» и «осознанный выбор».

– Предлагайте кандидатуры, – скомандовал комсорг.

– А давайте Лену Лосеву! – выкрикнул кто-то с первой парты.

Ленка, пай-девочка, тут же выпрямила спину и засияла, словно начищенный пятак.

– А может Борьку! – донёсся с задних рядов чей-то голос, а затем раздались смешки.

Наш главный зубрила вжал голову в плечи, будто надеялся провалиться сквозь пол.

И тут, перекрывая гул, одна из девчонок с задней парты звонко произнесла:

– А давайте Алексея Гаранина! Он у нас парень серьёзный. Спортом занимается, да ещё красиво поёт.

У меня аж в горле пересохло. Несколько девчонок тут же закивали, зашептались, поглядывая в мою сторону с интересом. Видимо, я в их глазах сейчас превратился из просто пацана в «настоящего мачо».

«Только этого не хватало! – пронеслось в голове. – Какая к чёрту работа? Какие собрания? У меня вагоны почти каждый день, Валя, и кроссы до седьмого пота! Мне бы найти время выспаться, а не стенгазеты рисовать».

Я открыл рот, чтобы заявить самоотвод, но класс уже загудел, кто-то поднял руку, и голосование прошло быстрее, чем я успел сообразить. Единогласно. Даже Ленка, хоть и скривилась, подняла руку – видно, всех уже достала своей правильностью, а кандидатуру Борьки вообще никто всерьёз не воспринимал.

– Поздравляю, Алексей, – торжественно изрёк комсорг, пожимая мне руку. – Зайди после уроков ко мне в комитет, поговорим и обсудим ближайшие планы на осень.

Я сидел, тупо глядя на новенький значок на груди. Внутри всё кипело, но впрочем виду я не подавал. Только спросил учительницу, стараясь, чтобы голос звучал безразлично:

– А что, отказаться никак нельзя?

Классная строго посмотрела на меня поверх своих роговых очков:

– Выборы прошли вполне честно, Алексей. Ты хочешь отказаться от доверия коллектива? Как-то это не по-комсомольски.

Я сглотнул. Спорить с этой формулировкой было себе дороже.

«Мотор коллектива, – с тоской подумал я. – Чёрт бы побрал этот мотор».

С одной стороны, комсорг класса – фигура. Это престиж. Мама будет гордиться, в школе – уважение. С другой стороны, теперь моя жизнь окончательно превращалась в бесконечную гонку. Вагоны, спортивная подготовка, Валя, учёба и теперь ещё эта чёртова общественная нагрузка. Я чувствовал себя канатоходцем, который пытается удержаться сразу на пяти канатах. И если один оборвётся – непременно упадёшь. А выберешься ли – неизвестно.

Я посмотрел на новенький значок, поблёскивающий на пиджаке. «Ладно, – решил я. – Попробую, а если не получится, сам подойду к комсоргу и наотрез откажусь от занимаемой должности».

Глубоко выдохнув, я поправил на плече лямку сумки и толкнул тяжелую дверь с табличкой «Комитет ВЛКСМ». В нос тут же ударил запах бумаги, клея и дешевого чая.

За столом, заваленным папками, сидел секретарь школы. Тот самый, что сегодня толкал речь перед нашим классом. Звали его Игорь Соколов, парень был на год старше меня, в идеально отглаженной рубашке и с дурацкой прилизанной чёлкой. Он что-то быстро строчил, не поднимая головы.

Школьный комитет комсомола располагался на первом этаже – под него отвели каморку с круглыми часами над дверью и Т-образным столом. В центре теснились расшатанные стулья, вдоль стен выстроились шкафы с «важными» документами, а стены пестрели всевозможными графиками, стенгазетами и прочим бумажным хламом. Груды макулатуры громоздились повсюду: и в углах кабинета, и на подоконнике.

Большое, вечно немытое окно, забранное решёткой «от американских шпионов», выходило на густые заросли. За ними заманчиво маячил гастроном, где продавали мои любимые пирожки с капустой.

– Проходи, присаживайся, – бросил он, даже не глядя, кто вошел. – Взносы принес или по протоколу собрания?

– Я по поводу назначения, – мой голос прозвучал чуть глуше, чем я хотел. – Из 9-го «А» я. Алексей.

Игорь наконец оторвался от своих бумаг. Его взгляд был цепким, оценивающим. Так смотрят снабженцы на новый товар: годен или сразу в брак?

– А-а, «мотор коллектива», – он едва заметно усмехнулся. – Характеристика у тебя боевая: спортом занимаешься, успеваемость в норме. Нам такие активные люди определённо нужны.

Я скривился, не веря ни единому его слову.

– Ты пойми, Алексей, – начал он, – Комсомол – это не просто значок на лацкане и не обязанность собирать макулатуру. Это, если хочешь, кузница. Мы здесь не бумаги перекладываем, мы характеры куем. Ты думаешь, почему именно тебя выбрали?

Он вскочил со стула и ткнул в мою сторону пальцем.

– Да потому что в тебе есть стержень. Но стержень без направления – это просто лом. А комсомол дает вектор. Мы – авангард. Пока остальные просто протирают штаны за партами, мы с тобой учимся управлять. Людьми, процессами, государством! Сегодня ты организуешь одноклассников на субботник, а завтра, глядишь, будешь руководить целым районом. А это очень большая ответственность.

– Мы связующее звено между теорией в учебниках и реальной жизнью страны. Партия доверяет нам самое дорогое – молодежь. И если ты сейчас вдруг дашь слабину, если решишь, что это просто «нагрузка», то ты предашь не класс и не школу. Ты предашь доверие партии, которая дает тебе шанс стать кем-то большим, чем просто обычный школьник.

Я слушал его, четко понимая, что Игорь просто виртуозно вешает мне лапшу на уши, чтобы я исправно тянул эту лямку.

Впрочем я решил закинуть удочку сразу, пока комсорг был в приподнятом настроении.

– Активность – это хорошо, Игорь. Но вот незадача: чтобы ребят организовывать на субботники или шефскую помощь, мне на предприятиях самому чаще бывать надо. Вникать, так сказать, в нужды рабочего класса. А уроки… уроки иногда мешают общественной жизни комсомольца.

Соколов прищурился. Я уже приготовился к очередной лекции о важности образования, но Игорь вдруг откинулся на спинку стула и достал из ящика стола заполненный бланк с печатью.

– Понимаю, – протянул он, и в его глазах блеснул огонёк одобрения. – Работа с массами требует времени. Если кто спросит, скажешь – ты направлен от в горкома по спецпоручению. Но учти, Алексей: если по предметам у тебя будет «неуд», прикрывать не стану. Договорились?

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается адреналин. Мой план сработал.

– Договорились, – согласился я. – Пойду тогда… «вникать».

Я вышел из кабинета, аккуратно за собой прикрыв дверь. В кармане лежал заветный документик, а в голове уже я строил планы один безумнее другого. Теперь у меня был законный аргумент на пропуск школьных уроков.

Я шёл по коридору, а в кармане лежал мой официальный «щит» от физики, химии и прочих скучных предметов. На школьном дворе я первым делом стянул с шеи галстук и, не глядя, засунул в сумку – теперь можно дышать полной грудью.

– Ты чего так рано, Лёха? – Николаич удивлённо вскинул брови, глянув на часы.

Я усмехнулся и вытащил из кармана заветную бумажку.

– Всё нормально, Николаич. Теперь я тут на законных основаниях. Комсомольское поручение, – я победно помахал бланком перед его носом. – Горком отправил на спецзадание… вникать в нужды рабочего класса, так сказать.

Бригадир взял бумагу, покрутил перед глазами, хмыкнул.

– Ишь ты, комсорг. Ну, раз спецзадание – переодевайся и топай на третий путь. Там вагон с помидорами, надо до вечера раскидать.

Я быстро переоделся и зашагал к пакгаузу. Запах мазута, лязг составов и тяжести, которые предстояло сегодня перетаскать, совсем не пугали. Наоборот – всё это было по-настоящему. Это было моё. На третьем пути уже вовсю кипела работа. Маневровый тепловоз лениво пыхтел, отгоняя пустые платформы, а наш вагон стоял особняком, распахнув тяжелые железные двери, словно голодную пасть.

– Давай Лёшка, принимай эстафету! – крикнул довольный пополнением Саня, вытирая пот со лба. – Помидор нынче нежный, как институтка. Кидать нельзя, только из рук в руки.

Я запрыгнул в прохладное нутро вагона. Штабеля деревянных ящиков уходили под самый потолок. Работа предстояла нудная, монотонная, от которой к вечеру спина откажется разгибаться, а пальцы станет сводить судорогой. Но внутри у меня всё пело. Пока мои одноклассники сейчас морщились над контурными картами или читали учебник истории про съезды КПСС, я был здесь. В самом центре настоящей жизни.

Работа шла споро: подхватил, развернулся, поставил ящик Сане на поддон. Но на третьем ряду что-то пошло не так.

Я потянул на себя очередной ящик с маркировкой «Краснодарский совхоз имени Ленина», и он показался мне неестественно тяжелым. Помидоры сверху лежали как положено – крепкие, сливовидные. Но когда я рванул его на себя, дно предательски хрустнуло, и томаты рассыпались на пол вагона.

– Твою же маковку… – выдохнул я, заглядывая внутрь ящика.

Под тонким слоем томатов, завернутые в промасленную ветошь, плотными рядами лежали новенькие автомобильные фары и пара карбюраторов. Блестящий хром и чистый металл выглядели в этом овощном царстве как инопланетные артефакты. Сейчас такие запчасти ценились на вес золота, и достать их честному человеку было почти невозможно.

– Лёха, че застрял? – голос Сани с перрона заставил меня вздрогнуть. – Давай шевелись, перекур уже скоро!

Я быстро закидал железки рассыпанными помидорами, чувствуя, как вспотели ладони. Это был не просто «левак», это была серьезная подстава. Если сейчас нагрянет любая проверка, этот дефицит станет для меня путевкой в детскую колонию.

В дверях вагона показалась тень. Я резко обернулся, загораживая собой тот самый ящик. Это был не Саня. У проема стоял незнакомый тип в кожаной кепке и внимательно наблюдал за моими маневрами.

– Тише, пацан, – негромко сказал он, сверкнув золотой фиксой. – Ты ничего такого не видел и жить будешь долго и счастливо. Грузи давай дальше, этот ящик пока отставь в сторону. За ним скоро придут.

Я быстро глянул через плечо незнакомца – Саня уже спрыгнул с рампы и побрел в сторону курилки, махнув мне рукой. У нас было от силы минут десять, пока мужики не вернутся докидывать вагон.

– Слышь, земляк, – я опустил голос до шёпота, всё так же загораживая ящик с контрабандой своим телом. – Давай без всей этой вашей воровской романтики. Ты же видишь, я парень понятливый, зря шуметь не буду.

Тип в кепке замер, его рука в кармане чуть расслабилась, но глаза по-прежнему сверлили во мне дыру.

– Понятливый, значит? – прохрипел он. – И чего ты хочешь, пацан? Пятерку на мороженое?

Я усмехнулся, стараясь скрыть дрожь в коленях:

– Пятерка – это для пионеров. У меня тут ответственность. Я этот вагон принимаю, я его и сдаю. Если Николаич заметит, что ящика не хватает, он меня первым в оборот возьмёт. А мне проблемы с милицией ни к чему.

Я замолчал на секунду, прислушиваясь к дальнему гулу маневрового.

– Давай сделаем так: ты мне сейчас четвертной, а я этот ящик спрячу в угол, завалю пустыми поддонами, чтобы до вечера никто не нашёл. А когда смена закончится и депо опустеет – забирай хоть целый вагон. Моё дело – чтобы всё было шито-крыто и никто не заметил нехватку.

Фикса снова блеснула. Незнакомец явно прикидывал: прирезать прямо тут этого наглого щенка или откупиться, чтобы не засветить товар. Четвертак – это были бешеные деньги, почти четверть месячной зарплаты обычного работяги. Но для тех, кто толкал карбюраторы налево, это была пыль.

– Шустрый ты, комсомолец, – он вытащил руку из кармана и достал из куртки сложенные вчетверо деньги. – Держи. Но запомни: если вечером товара не будет на месте или ментов приведёшь – я тебя из-под земли найду. И значок твой в глотку запихаю.

Он протянул мне деньги.

Я взял хрустящие бумажки, чувствуя, как адреналин смешивается с липким страхом. Но назад дороги уже не было.