Текст книги "Убийство по-китайски: Золото"

Автор книги: Роберт ван Гулик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава четырнадцатая
Судья Ди рассуждает о двух покушениях; неизвестная женщина предстает перед судом

До управы Ма Жун с Цзяо Даем добрались только к полуночи. Оставив корейскую джонку у Моста Небесной Радуги на попеченье стражи восточных ворот, они приказали послать людей на нее и проследить, чтобы никто ничего не трогал.

Судья Ди все еще сидел в своем кабинете вместе со старшиной Хуном. Он очень удивился, увидев эту потрепанную пару.

Удивление его сменялось гневом по мере того, как Ма Жун излагал все произошедшее. И когда тот кончил, судья, вскочив с места, стал мерить шагами комнату, заложив руки за спину.

– Это невероятно! – наконец вскричал он. – Напасть на двух чиновников управы, да еще сразу после попытки устранить меня самого!

Ма Жун с Цзяо Даем вопрошающе взглянули на Хуна. Тот в коротких словах изложил им историю с перекладиной, рухнувшей на мосту через расселину. Не упомянув при этом о мертвом судье – он уже знал: единственное на свете, чего по-настоящему боятся два богатыря, так это всякой чертовщины.

– Эти собачьи головы умеют расставлять силки, – заметил Цзяо Дай. – И нападенье на нас тоже было умно устроено. И встреча в «Саду Девяти Цветов» была хорошо подготовлена!

Судья Ди не обращал на них внимания. Вдруг остановившись, он сказал:

– Стало быть, тайком они вывозят золото! А разговоры об оружии – всего лишь отвлекающий маневр. Но чего ради им понадобилось тайком вывозить золото в Корею? Мне всегда казалось, что там своего золота хватает.

Он сердито дернул себя за бороду. Вернувшись в свое кресло, судья продолжил:

– Сегодня вечером мы с Хуном обсуждали причины, по которым эти мошенники решили избавиться от меня. И пришли к выводу, что им кажется, будто я о них знаю куда больше, чем это есть на самом деле. Но зачем убивать вас? Совершенно ясно, что По Кай с Ким Соном решили заманить вас на джонку и там убить только после того, как вы оставили их в харчевне. Попытайтесь-ка вспомнить, что вы сказали такого, что могло бы их насторожить.

Ма Жун, наморщив лоб, задумался. Цзяо Дай, размышляя, поглаживал пальцем свои тонкие усики. Наконец он сказал:

– Да нет, обычный застольный разговор и шуточки. А кроме этого… – Он грустно покачал головой.

– Я что-то сболтнул о нашем походе в заброшенный храм, – добавил Ма Жун. – Но ведь вы сами при всем народе объявили на суде, что собираетесь взять А Квана, вот я и решил, что не будет особого вреда, ежели я скажу им, что на А Квана мы набрели именно там.

– А насчет старых посохов тоже говорили? – спросил старшина Хун.

– Точно! Было такое, – ответил Ма Жун. – Ким Сон еще пошутил по этому поводу.

Судья грохнул кулаком по столу.

– Вот! Должно быть, это оно и есть! – воскликнул он. – Почему-то эти посохи их очень интересуют!

Достав веер из рукава, он принялся им обмахиваться. Затем молвил, обратившись к Ма Жуну и Цзяо Даю:

– Послушайте, разве нельзя было обойтись как-нибудь помягче с этими негодяями? От А Квана, прежде чем он умер, мы услышали то, что нам нужно было знать; корейские лодочники, скорее всего, только исполнили приказ Ким Сона, так что это не имеет значения; но если бы вы привели Ким Сона живым, мы, вероятно, получили бы ответы на все наши вопросы!

Цзяо Дай почесал в затылке.

– Да, – вздохнул он, – если подумать, оно, конечно, было б лучше взять его живым. Да только времени нам подумать не было, вот в чем штука. Как говорится: и оглянуться не успел, как все уже кончилось!

– Считайте, что я ничего такого не говорил, – улыбнулся судья Ди. – Я поторопился. Однако жаль, что По Кай подглядывал за вами и слышал то, что Ким Сон сказал перед смертью. Теперь этот мерзавец точно понимает, что именно мы знаем. Не будь его там, он сейчас до смерти хотел бы выяснить, выдал ли Ким Сон весь их заговор или нет. А когда преступник встревожен, он может наделать глупостей и таким образом выдать себя.

– Но почему бы не взять судовладельцев Ку и Е и не допросить их с пристрастием? – предложил Ма Жун. – В конце концов, это их управляющие пытались убить меня с Цзяо Даем!

– У нас нет ни единой улики ни против Ку, ни против Е, – сказал судья. – Единственное, что нам известно, так это то, что корейцы играют немалую роль в шайке преступников, которая, как мы только сейчас поняли, занимается контрабандой золота в Корею. Судья Ван совершил большую ошибку, когда отдал свои документы на хранение кореянке. Очевидно, что она показала пакет своему дружку Ким Сону, и тот изъял опасные для них записки из шкатулки. Выкрасть саму шкатулку они поостереглись, предполагая, что судья Ван мог оставить где-нибудь в своих бумагах запись о том, что отдал шкатулку девушке, и если она не сможет вернуть пакет, когда он потребует, ее привлекут к суду по подозрению в краже. Очень может быть, что по той же причине бумаги убитого судьи были выкрадены из архива Столичного Суда. У преступников, должно быть, и вправду обширная сеть, если даже в столице у них имеются свои люди! Во всяком случае, они как-то должны быть замешаны в исчезновении женщины на подворье Фана и как-то связаны с этим напыщенным дураком, магистром Цао. Итак, мы имеем множество разрозненных фактов, но ключа, который позволил бы понять всю эту путаницу предположений, у нас нет. А одних предположений недостаточно!

Судья Ди глубоко вздохнул.

– Что ж, полночь давно миновала. Вам троим лучше пойти и хорошенько отдохнуть. А по пути, старшина, разбуди-ка трех-четырех писцов да вели им написать объявленья о розыске По Кая, обвиняемого в покушении на жизнь. Пусть приложат полный перечень его примет. Стражникам же вели сейчас же, ночью, развесить эти объявления на воротах управы и на видных местах по всему городу, так чтобы народ поутру первым делом увидел их. Если удастся схватить этого неуловимого негодяя, для нас многое в этом деле прояснится.

На следующее утро, в то самое время, когда судья был занят завтраком, поданным старшиной Хуном, в кабинет вошел старший пристав и сообщил, что судовладельцы Ку и Е желают немедля переговорить с судьей.

– Велите им, – отчеканил судья, – явиться на утреннее заседание суда. Все, что им нужно, они могут сказать и на людях.

Затем явились Ма Жун и Цзяо Дай, а с ними Тан. Последний выглядел еще хуже, чем вчера: лицо его совсем посерело, и он с трудом удерживал дрожь в руках.

– Э… э… это ужасно, – запинаясь лепетал он. – Никогда, за всю мою жизнь, в нашем уезде не случалось подобного невероятного преступления! Покуситься на двух чиновников суда… я… э…

– Не беспокойтесь, – прервал его лепет судья Ди. – Мои помощники умеют постоять за себя.

Эти слова пришлись друзьям по душе. Рука Ма Жуна уже не висела на перевязи, и синяк под глазом у Цзяо Дая выглядел несколько лучше, хотя и переливался всеми цветами радуги.

Судья утер лицо свежим полотенцем; прозвучал гонг. Хун помог судье переодеться, и все направились в зал суда.

Несмотря на ранний час, зал был переполнен. Те, кто жил около восточных ворот, уже разнесли по всему городу новость о схватке на корейской джонке, и все горожане своими глазами видели объявленья о розыске По Кая. Делая перекличку, судья Ди заметил стоящих в первом ряду магистра Цао, Е Пена и Ку Мен-пина.

Едва прозвучал молоточек судьи, как вперед выступил магистр Цао; борода его сотрясалась от гнева. Став на колени, он заговорил с явным волнением:

– Ваша честь, вчера у нас произошло нечто ужасное! Поздней ночью мой бедный сын Цао Минь был разбужен ржанием лошадей в нашей конюшне, что стоит возле сторожки. Он пошел туда и увидел, что лошади чем-то очень встревожены. Тогда он разбудил привратника, затем взял меч и пошел вокруг дома, предполагая, что среди деревьев прячется вор. И вдруг он почувствовал, как что-то тяжелое обрушилось ему на спину, а в плечи вонзились когти. Он упал на землю головой вперед и в последний момент услышал, как у него над ухом лязгнули зубы. И тут же потерял сознание, потому что ударился головой об острый камень. По счастью, туда подоспел привратник с факелом; он заметил, как что-то темное исчезло среди деревьев. Мы уложили нашего сына в постель и перевязали раны. Царапины на плечах оказались не слишком серьезны, но лоб разбит до крови. Сегодня утром на какое-то время он пришел в сознание, а затем у него начался бред. Доктор Шен прибыл к нам на рассвете и объявил, что сын мой находится в тяжелом состоянии.

Магистр сделал паузу, затем продолжил:

– Ваш покорный слуга, ваша честь, настаивает на том, чтобы суд предпринял соответствующие меры против оного тигра-людоеда, который бродит по нашему уезду и который должен быть выслежен и убит немедля!

Зал ответил гулом одобрения.

– Сегодня же утром, – сказал судья Ди, – управа направит охотников, чтобы выследить зверя.

Магистр Цао вернулся на свое место в переднем ряду. Ему на смену вышел Е Пен и преклонил колени перед судейским столом. Объявив по всей форме свое имя и род занятий, он начал:

– Ваш покорный слуга нынче утром прочел объявление о розыске По Кая, состоящего у вашего покорного слуги в должности управляющего. Разнесся слух о том, что упомянутый По Кай причастен к ссоре на корейской джонке. Я желаю заявить, что упомянутый По Кай – человек беспорядочного образа жизни и неподобающего поведения и что я не могу нести ответственность за то, что он совершил в нерабочее время.

– Когда и при каких обстоятельствах вы наняли названного По Кая на службу? – спросил судья Ди.

– Он прибыл ко мне около десяти дней назад, ваша честь, – отвечал Е Пен, – с рекомендательным письмом от известного в столице ученого Цао Фэ, двоюродного брата моего хорошего друга магистра Цао Хо-сьяня. По Кай заявил, что он развелся с женой и хотел бы некоторое время пожить вдали от столицы, где семейство его бывшей жены причиняет ему всяческие неприятности. Он оказался беспутным пьяницей, но в делах необыкновенно способным. Прочитав объявленье, я вызвал моего домоправителя, чтобы узнать, когда тот в последний раз видел По Кая. Домоправитель сообщил, что названный человек вчера вернулся домой очень поздно, зашел в свою комнату, расположенную в четвертом внутреннем дворе моего дома, и очень скоро ушел с плоской коробкой в руках. Поскольку домоправитель свыкся с беспорядочной жизнью По Кая, он не обратил на все это особого внимания, но только отметил, что тот как будто очень спешил. Перед тем, как идти сюда, в суд, я обыскал его комнату и убедился, что из нее ничего не исчезло, кроме кожаной шкатулки, в которой он обычно держал свои бумаги. Вся его одежда и личная утварь остались на месте. – Е Пен сделал паузу, затем заключил: – Я просил бы вашу честь, чтобы заявление о моей полной непричастности к неправомочным действиям По Кая было закреплено записью в отчете о данном заседании суда!

– Оно непременно будет записано, – холодно ответил судья Ди, – но вместе с моим дополнением, которое вы сейчас услышите. Я не принимаю ваше утверждение и при этом объявляю, что полагаю вас полностью ответственным за все, что совершил или не совершил ваш управляющий. Он был вашим служащим и жил под вашим кровом. Он причастен к тщательно подготовленной попытке убить двух моих помощников. И вам придется доказать, что вы никоим образом не были заинтересованы в этом деле.

– Но как я могу доказать это, ваша честь? – вскричал Е Пен. – Я ничего не знаю об этом, ваша честь! Я человек законопослушный. На днях я специально посетил вашу честь, чтобы донести вам о том, что…

– И все это оказалось преднамеренной ложью! – резко оборвал его судья Ди. – Кроме того, мне доложили о подозрительных делах, которые творятся возле второго моста через канал, где и расположен ваш дом. Вплоть до особого распоряжения вы будете находиться под домашним арестом!

Е Пен начал было протестовать, но старший пристав рыкнул, велев ему заткнуться. Два пристава увели судовладельца в караульное помещение, где ему предстояло ожидать дальнейших распоряжений судьи Ди о том, какая степень домашнего ареста будет ему предписана.

После Е Пена на колени перед судейским столом стал Ку Мен-пин.

– Ваш покорный слуга, – сказал он, – в отличие от его друга и собрата по цеху Е Пена, решительно заявляет: поскольку мой управитель, кореец Ким Сон, также был причастен к ссоре на джонке, я должен нести полную ответственность за все действия упомянутого Ким Сона, включая те, которые оный совершал вне своего рабочего времени. Я докладываю вашей чести, что корейская джонка, на коей имело место сие противозаконное деяние, принадлежит мне, а три лодочника-корейца числятся у меня на службе как моряки. Мой десятник на верфи свидетельствует, что вчера во время вечерней трапезы Ким Сон прибыл на причал и приказал отчалить джонку, не упомянув о том, куда она должна направиться. Само собой разумеется, что он действовал, не имея на то моего приказания и без моего ведома. Но я лично и полностью расследую сие вопиющее нарушение и рад буду, коль скоро в моем доме и на причале будут размещены опытные люди из управы, дабы они могли проследить за всем, что я предприму.

– Суд высоко ценит стремление Ку Мен-пина к сотрудничеству, – сказал судья Ди. – Как только расследование ссоры будет закончено, тело упомянутого Ким Сона будет передано ему для последующей передачи семье погибшего для захоронения.

Судья уже собирался закрыть заседание, когда заметил в зале некоторое волнение. Рослая женщина, с лицом весьма неприятным и в черном платье с крикливым красным узором, проталкивалась сквозь толпу, таща за собой другую женщину, скрытую наброшенным на голову покрывалом. В то время как первая опустилась на колени перед судейским столом, вторая осталась стоять, понурив голову.

Ставшая на колени хрипло заговорила:

– Ваша покорная слуга почтительно сообщает, что она, госпожа Ляо, хозяйка пятой из цветочных барок, что стоят за восточными воротами, привела на суд вашей чести преступницу.

Судья, подавшись вперед, рассматривал стройную фигурку женщины, скрытой покрывалом. Его несколько удивили слова хозяйки веселого дома, поскольку обычно таковые без особого труда управлялись со строптивыми проститутками собственными домашними средствами.

– Как зовут эту девушку, – спросил он, – и какое обвинение вы против нее выдвигаете?

– Так ведь заартачилась она, ваша честь, не желает говорить, как ее зовут, – вскричала женщина, – да еще…

– Вы должны бы знать, – строго оборвал ее судья Ди, – вы не имеете права нанимать в ваше заведение девушку, не установив ее личность!

Женщина поспешно ударила лбом об пол и возопила:

– Тыща извинений, ваша честь! Мне б с того и начать, что я эту девчонку не нанимала. А то, как все это получилось, ваша честь, – истинная правда! Пятнадцатого числа перед рассветом явился на мою барку господин По Кай с этой девчонкой, одетой в монашеский плащ. Он мне сказал, что это, мол, его новая наложница, которую он привел домой вечером. А его первая жена не приняла ее в дом, разорвала на ней платье в клочья, и обругала, и не желала ничего слушать, хотя он уговаривал ее до глубокой ночи. Еще он сказал, что ему нужно денька два, чтобы уговорить жену, и он хочет оставить девчонку на моей барке, пока все не устроится. Он дал мне денег и велел добыть ей приличное платье, потому как, ваша честь, на ней ничего не было, окромя того плаща. Ну, а господин По Кай посетитель хороший, ваша честь, и работает у судовладельца Е Пена, и моряки тоже гости хорошие – так что же еще могла сделать бедная женщина, как не согласиться, ваша честь; ну, я и дала этому цыпленку отличное платье и поселила ее в хорошей каюте, совершенно одну, а когда мой помощник сказал, что она тоже могла бы принимать гостей, чтобы не потерять навык, а господину По Каю она все равно побоится пожаловаться, я ему так сразу и ответила: я, говорю, чего обещаю, то и делаю! Уж такое у меня правило, ваша честь! Но я завсегда говорила – закон, он превыше всего, ваша честь! И вот, нынче утром проплывает мимо лодка зеленщика, а сам-то зеленщик и говорит, что в городе развесили объявления, мол, По Кая ищут; тут я и говорю моему помощнику: ежели эта шлюха сама и не преступница, то она-то уж должна знать, где ваше превосходительство может отыскать По Кая. Стало быть, это мой долг – сообщить о ней. Вот почему я и приволокла ее сюда, ваша честь.

Судья Ди поудобней устроился в своем кресле. Затем сказал женщине под покрывалом:

– Снимите ваш покров, объявите ваше имя и расскажите о ваших отношениях со злоумышленником По Каем.

Глава пятнадцатая
Молодая женщина рассказывает о событиях удивительных; старик признается в необыкновенном преступлении

Женщина подняла голову и усталым жестом откинула покрывало. Лет двадцати, с лицом привлекательным и умным, она производила приятное впечатление. И голос у нее был приятный.

– Ваша покорная слуга – госпожа Ку, урожденная Цао.

В зале раздались возгласы удивления. Ку Мен-пин выступил вперед, пронзительным взглядом окинул жену и вернулся на свое место; лицо его покрылось мертвенной бледностью.

– Вас объявили погибшей, госпожа Ку, – строго произнес судья Ди. – Опишите во всех подробностях все, что с вами происходило, начиная с полудня четырнадцатого, когда вы расстались с вашим братом.

Госпожа Ку подняла на судью умоляющий взгляд.

– Должна ли я говорить обо всем, ваша честь? Я бы предпочла…

– Должны! – подтвердил судья. – Ваше исчезновение связано по меньшей мере с одним убийством и, вероятно, с другими тяжкими преступлениями. Я слушаю.

Некоторое время она молчала в нерешительности, затем начала:

– Повернув налево, на дорогу, ведущую к тракту, я встретила нашего соседа, Фан Чуна, и его слугу. Фан Чун учтиво со мной поздоровался, и поскольку я знала его в лицо, я сочла возможным ответить ему. Тогда он спросил, куда я направляюсь. Я ответила, что возвращаюсь в город и что мой брат должен в скором времени меня нагнать. А брат все не появлялся, и тогда мы вернулись назад, к повороту, однако и за поворотом брата не было видно. Скорее всего, решив, что сопровождать меня дальше нет особой надобности, поскольку тракт совсем рядом, он вернулся домой полями – так я подумала. Тогда Фан сказал, что он тоже направляется в город, и предложил сопроводить меня. И еще он сказал, что проедет неторным проселком, и уверил меня, что дорогу ту уже подправили и что прямым путем мы доберемся намного быстрее. А мне очень не хотелось ехать одной мимо заброшенного храма, и я приняла его предложение. Когда мы поровнялись с хижиной, что стоит у входа на усадьбу Фана, он сказал, что должен кое-что передать своему арендатору, и предложил мне пока отдохнуть в этой хижине. Я спешилась, вошла внутрь и села на табурет. Фан что-то приказал слуге, а сам вошел за мной следом. Поглядев на меня сверху вниз, – а глаза у него были злые и хитрые, – он сказал, что отослал слугу в усадьбу для того, чтобы побыть со мной наедине.

Госпожа Ку на мгновенье умолкла, щеки ее вспыхнули гневным румянцем. Затем она тихо продолжила:

– Он потянул меня к себе, я оттолкнула его, предупредив, что закричу и позову на помощь, если он не оставит меня в покое. А он рассмеялся и ответил, что я могу кричать сколько угодно, потому что все равно никто не услышит, и что лучше бы мне быть с ним поласковей. И начал срывать с меня одежды. Я сопротивлялась изо всех сил, но он был сильнее. Он раздел меня, моим же поясом связал мне руки за спиной и бросил на кучу хвороста. И мне пришлось подчиниться его гнусным объятиям. Потом он развязал мне руки и велел одеться. Он сказал, что я ему нравлюсь и должна провести с ним ночь на его подворье. А назавтра он отвезет меня в город и наплетет что-нибудь моему мужу. И никто никогда не узнает, что случилось на самом деле.

Она смолкла, затем продолжила:

– Я понимала, что нахожусь в полной власти у этого негодяя. Мы поели в доме и легли в постель. Потом он крепко заснул, но только я собралась встать, чтобы бежать оттуда и вернуться в дом моего отца, как вдруг через открытое окно в комнату влез разбойник очень высокого роста и с серпом в руке. Я очень испугалась и хотела разбудить Фана, но человек уже подскочил к нему и одним взмахом серпа перерезал ему горло. Тело Фана наполовину придавило меня, и кровь его залила мне всю грудь и лицо…

Госпожа Ку закрыла лицо руками. По знаку судьи старший пристав подал ей чашку крепкого чая, но она покачала головой и продолжила:

– Человек прошипел: «А теперь ты, ты, грязная изменщица!» И, произнося еще какие-то ужасные слова, он потянулся ко мне через кровать, вздернул за волосы мою голову и ударил меня серпом по горлу. Я услышала глухой стук и потеряла сознание… Очнулась я в какой-то повозке, которая подпрыгивала на ухабах. Голое тело Фана лежало рядом со мной. И тогда я поняла, что кончик серпа угодил в изголовье кровати, так что лезвие не достало до горла, только чуть оцарапало. Убийца же, очевидно, думал, что я убита, и поэтому я решила притвориться мертвой. Потом повозка остановилась, ее наклонили, и я вывалилась на землю рядом с трупом. Убийца забросал нас ветками, и я слышала, как повозка уехала. Об убийце я ничего не могу сказать, потому что не смела открыть глаза. Когда же он был в спальне, я видела его только мельком, и мне показалось, что лицо у него довольно худое и смуглое, но, может быть, в этом был виноват свет масляной светильни.

Она глубоко вздохнула.

– Я выбралась из-под веток и огляделась. Светила луна, и я сразу поняла, что это тутовая роща возле усадьбы Фана. И тут я заметила монаха, идущего по проселку со стороны города. На мне ничего не было, кроме клочка ткани на бедрах, и я хотела спрятаться за дерево, однако он меня тоже заметил и бегом пустился ко мне. Опершись на свой посох, он оглядел тело Фана и сказал мне: «Ты убила своего любовника, да? Коль пойдешь со мной в заброшенный храм и малость побудешь со мной, обещаю, что не выдам тебя!» Он хотел схватить меня, а я со страху закричала. И тут откуда ни возьмись появился еще один человек. Он закричал на монаха: «А кто вам сказал, что храм – это место, где насилуют женщин? Отвечайте!» – и выхватил длинный нож из рукава. Монах выругался и замахнулся посохом. Но вдруг он стал ловить воздух ртом, прижал руку к сердцу и рухнул наземь. А тот, второй, склонился над ним. Потом, поднявшись, он пробормотал что-то о невезении.

– Как вы полагаете, – прервал ее судья Ди, – этот человек был знаком с монахом?

– Не знаю, ваша честь. Все случилось так быстро, и монах не назвал его по имени. Позже я узнала, что имя его – По Кай. Он спросил меня, что произошло. Он старался не обращать внимания на мою наготу, и речь его была речью образованного человека. И в его облике, несмотря на потертую одежду, чувствовалась властность. Поэтому я решила, что могу довериться ему, и рассказала все. Он предложил отвести меня к моему мужу или к отцу – пусть они и решают, что делать. Я же честно ему отвечала, что не могу в таком виде предстать перед ними – я еще не пришла в себя и мне нужно время, чтобы подумать. И я спросила, не может ли он на день или два где-нибудь укрыть меня; тем временем он сообщил бы куда следует об убийстве Фана, умолчав обо мне, – я была уверена, что убийца принял меня за другую женщину. Он же ответил, что до убийства ему дела нет, но если я хочу скрыться, он согласен помочь мне. И добавил, что сам он живет не один и что в гостиницу среди ночи женщину одну не пустят. Единственное, что он может предложить, это снять для меня комнату в одном из плавучих веселых домов – там привыкли не задавать лишних вопросов, и к тому же он сочинит для них какую-нибудь правдоподобную историю. Он сказал, что тела он захоронит в роще подальше от опушки и пройдет несколько дней, прежде чем их обнаружат, а к тому времени я сама решу, стоит ли мне сообщать управе обо всем этом или не стоит. Он снял с монаха плащ и велел мне надеть его, что я и сделала, сперва отерев набедренной повязкой кровь с лица и груди. К тому времени, как он вернулся, я была готова. Он повел меня вдоль проселка к другой роще, где была привязана его лошадь. Велел мне сесть позади него, и мы поехали в город. На канале он нанял лодку, и так мы добрались до барок, стоящих у восточной стены.

– Как же стража вас пропустила в город? – спросил судья.

– По Кай постучал в южные ворота и сделал вид, что он совершенно пьян. Стража знала его; он что-то кричал о том, что везет в город некое новое дарование. Стражники велели мне откинуть плащ, и когда увидели, что под плащом – я, женщина, расхохотались, отпустили несколько грубых шуток по поводу шутки По Кая и пропустили, – ответила госпожа Ку и продолжила: – Он снял для меня каюту на барке. Я не слышала, что он шептал на ухо хозяйке, но ясно видела, как он передал ей четыре ляна серебра. Должна сказать, что хозяйка обращалась со мной хорошо. Она даже дала мне выпить зелья, когда я призналась, что боюсь забеременеть. Постепенно я оправилась от испуга и решила, дождавшись По Кая, попросить его, чтобы он отвез меня к моему отцу. Но сегодня утром хозяйка явилась ко мне, и с ней был ее подручный. Она сказала, что По Кай – преступник и схвачен. И добавила, что он заплатил слишком мало – дал только задаток за платье и проживанье, стало быть, придется мне отрабатывать мой долг в ее заведенье. На это я с негодованием ответила, что четыре ляна серебром покрывают все расходы с лихвой и что я хочу немедленно покинуть это место. Когда же хозяйка велела подручному подать ей плетку, я решила, что попасть в когти к этим людям – наихудшее, что может со мной случиться, и сказала ей, что я свидетель того преступления, которое совершил По Кай, и знаю все о других его преступлениях. Хозяйка испугалась и сказала слуге, что им грозят крупные неприятности, если они не выдадут меня властям. Вот почему эта женщина привела меня сюда к вашей чести на суд. Я сознаю, что мне надо было сразу же прислушаться к совету По Кая. Не знаю, какое преступление он совершил, но со своей стороны могу заверить: со мной он обращался хорошо. Мне бы тогда же сообщить обо всем происшедшем, но случившееся совершенно выбило меня из колеи, и единственное, чего я хотела, так это прийти в себя и спокойно обдумать, что делать дальше. Все это – чистая правда.

В то время как писец оглашал запись ее показаний, судья размышлял о том, что речь этой женщины звучала искренне и непринужденно и что рассказ ее соответствует всем известным ему обстоятельствам. И теперь он знает, откуда взялась глубокая зарубка, замеченная им на изголовье кровати в усадьбе. Также стало понятно, почему А Кван не заметил, что эта женщина – не Су-ньян: он потянулся к ней с серпом, стоя с той стороны кровати, где лежал Фан, а лицо ее было залито кровью. Готовность По Кая помочь ей легко объяснима и подтверждает подозрения, что магистр Цао может быть причастен к темным делишкам По Кая, и последний, несомненно, сообщил магистру о происшествии с его дочерью, которая случайно стала свидетельницей его встречи с одним из их сообщников-монахов; на всякий случай они с магистром договорились удалить ее на несколько дней. Это же объясняет и безразличие магистра Цао к судьбе его исчезнувшей дочери: он все это время знал, что она в безопасности.

После того как госпожа Ку оставила отпечаток пальца под своими показаниями, судья объявил:

– Вы прошли через тяжкие испытания, госпожа Ку. Надо честно признать, при подобных обстоятельствах мало кто вел бы себя столь разумно, как вы. Я не стану поднимать вопрос о степени виновности женщины, которая не донесла о смертоубийстве вследствие того, что сама стала жертвой тягчайшего из злодеяний – насилия. В мои обязанности не входит обеспечивать законоведов материалом для их изысканий. Моя обязанность служить правосудию и добиваться, чтобы зло, порожденное преступлением, было исправлено. Посему я постановляю: суд не предъявляет вам никаких обвинений и передает вас на попечение вашему супругу, Ку Мен-пину.

Когда Ку выступил вперед, жена бросила на него быстрый взгляд. Он же, не обращая на нее ни малейшего внимания, спросил напряженным голосом:

– Есть ли какие-либо доказательства, ваша честь, что моя супруга была действительно изнасилована, а не упала в объятья этого негодяя добровольно?

У госпожи Ку перехватило дыхание от неожиданности, но судья Ди ответил ровным голосом:

– Имеются. – И достал из рукава носовой платок. – Эта вещь, которая, как вы сами признали, принадлежит вашей жене, была найдена не на обочине дороги, как мною было заявлено прежде, а среди хвороста в хижине, что стоит у входа в усадьбу Фана.

Ку пожевал губами. Затем сказал:

– В таком случае ваш покорный слуга полагает, что эта женщина сказала правду. Но согласно кодексу чести, каковой из поколения в поколение соблюдается в моем скромном семействе, супруга обязана покончить с собой немедленно после того, как подверглась поруганию. Не совершив сего, эта женщина опозорила мой дом, и я заявляю во всеуслышание, что обязан дать ей развод.

– Имеете на то полное право, – сказал судья Ди. – Запись о разводе будет произведена должным образом. Суд вызывает магистра Цао Хо-сьяня!

Магистр Цао преклонил колени перед судейским столом, что-то ворча себе в бороду.

– Итак, магистр Цао, – спросил судья, – согласны ли вы принять в ваш дом вашу разведенную дочь?

– Мое глубочайшее убеждение состоит в следующем, – возгласил магистр Цао, – там, где затронуты основы основ, несомненно следует поступиться личными интересами. Кроме того, в качестве человека общественно значимого я полагаю себя обязанным быть примером для прочих, даже если это меня как отца сокрушает до крайности. Ваша честь, я не могу принять дочь, которая нарушила священные устои нравственности нашего общества.

– Это также будет записано, – холодно произнес судья Ди. – Госпожа Цао отдается под опеку суда впредь до удовлетворительного решения ее участи.

Он дал знак старшине Хуну увести госпожу Цао, а сам обратился к хозяйке веселого дома:

– Ваша попытка принудить эту женщину работать на вас в вашем заведении есть преступление перед законом. Однако, учитывая то, что до сего утра вы не трогали ее, а также учитывая, что вы так или иначе исполнили то, что обязаны были исполнить, по отношению к суду, я на сей раз прощаю вашу вину. Но коль скоро ко мне поступит еще какая-либо жалоба на вас, вы подвергнетесь порке и лишитесь грамоты на ведение вашего дела. Это также касается ваших товарок. Идите и сообщите им об этом!

Хозяйка веселого дома поспешно удалилась. Судья Ди ударил молоточком и закрыл заседание.

Он покинул судейское место, и вдруг его как ударило – Тан исчез. На вопрос, куда он делся, Ма Жун ответил:

– Так ведь еще в самом начале, когда Цао вышел к помосту, тут Тан чего-то забормотал, мол, совсем он расхворался, и исчез.