Текст книги "От фермы к фабрике"

Автор книги: Роберт Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Долгосрочная проекция экономического роста отражена в графиках 1.2–1.5. На графике 1.2 показан рост дохода на душу населения в Советском Союзе в сравнении с развитыми экономиками Запада. Стартовые позиции России были гораздо менее выигрышными. И, несмотря на то что после 1928 г. темпы роста экономики Советского Союза существенно превышали западные показатели, догнать развитых соседей ему так и не удалось, хотя разрыв между ними, возникший на заре эпохи планирования, все же заметно сократился.

На графике 1.3 приводится сравнение СССР с Восточной Азией, и в контексте этой параллели все достижения Советского Союза низводятся до минимального значения. Виной тому Япония – единственная страна, которой удалось догнать развитые страны Запада, в то время как в середине XIX в. уровень дохода на душу населения составлял менее 750 дол. США. Пример Японии уникален. В последние десятилетия экономики Тайваня и Южной Кореи также демонстрировали стремительный рост, что позволило им обогнать Советский Союз. Однако обе эти страны пока не смогли сравняться с западными экономиками. Успешное развитие Тайваня и Южной Кореи в новейшей истории стало своего рода продолжением их достижений в роли японских колоний, когда в 1900–1940 гг. объем производства в этих странах вырос с 828 до 1548 дол. США. Корни восточноазиатского «экономического чуда» лежат глубоко в истории. В нем отразилось влияние культурных и политических факторов, воспроизвести которые непросто. Это больше, чем просто набор экономических мер, которые можно применить в любой другой стране.

^{График 1.2. СССР, страны Европы и ее «филиалы»}

^{Источник: данные табл. 1.1.}

Остальные страны мира относятся к группе «бедняков». Их развитие на протяжении всего этого периода отличалось крайне низкими темпами роста. На графике 1.4 приведено сравнение уровней дохода в СССР и Латинской Америке. В конце XX в. в странах «южного конуса» (Аргентина, Чили и Уругвай) уровень жизни населения приравнивался к европейскому. Однако в последующие десятилетия ситуация изменилась, и к 1989 г. Советский Союз уже обогнал эти государства. Прочие страны этого региона находились в группе «бедности», по данным 1820 г., и до 1928 г. темпы роста их экономик не отличались от темпов роста российской, а затем советской экономики. В дальнейшем же рост Советского Союза ускорился, что позволило ему к 1989 г. достичь более высокого уровня дохода на душу населения.

^{График 1.3. СССР и страны Восточной Азии}

^{Источник: данные табл. 1.1.}

Экономические достижения Советского Союза выглядят весьма впечатляющими на фоне более скромных показателей остальных участников мировой экономики (график 1.5). В конце XIX в. экономический рост стран Юго-Восточной Азии (Индонезия, Таиланд и Филиппины), как и России, происходил за счет интеграции в мировую экономику. Впоследствии рост их экономик замедлился, и подобная ситуация сохранялась вплоть до недавнего времени. На протяжении большей части столетия страны Ближнего Востока (здесь рассматриваются Турция, Египет и Марокко), а также Китай демонстрировали невысокие темпы экономического роста, которые ускорились в последние десятилетия. В Южной Азии (Индия, Пакистан, Бангладеш и Бирма) рост ВВП был более медленным, а в регионе Черной Африки отличался очень незначительными изменениями. Доход на душу населения в этом регионе и по сей день остается на доиндустриальном уровне. Как видно на графике 1.5, экономика Советского Союза с 1928 г. росла стремительными темпами, и к 1989 г. уровень дохода в СССР в несколько раз превышал аналогичные показатели любого из этих регионов.

^{График 1.4. СССР и страны Латинской Америки}

^{Источник: данные табл. 1.1.}

В качестве аргумента в поддержку данного утверждения можно привести сравнение уровней дохода в странах советской Центральной Азии (Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркмения и Узбекистан) и республиках Северного Кавказа (Армения, Азербайджан и Грузия) с аналогичными показателями в смежных ближневосточных и южноазиатских государствах. Перечисленные выше союзные республики всегда входили в число наименее экономически развитых регионов СССР. В 1920-х гг. они находились на примитивной стадии экономического развития, ничем не отличаясь от соседних регионов, не входящих в Советский Союз. В 1989 г. они по-прежнему были в числе беднейших советских регионов, но при этом уровень ВВП на душу населения в этих республиках достиг отметки в 5257 дол. США в год^[4], что превышало аналогичные показатели в большинстве соседних развитых стран. Так, например, в Турции годовой доход на душу населения составлял 3989 дол. США, а в Иране – 3662 дол., не говоря уже о таких неблагополучных соседях, как Пакистан с доходом 1542 дол. или раздираемый военными конфликтами Афганистан, в котором, по предположению Мэддисона, эта цифра колебалась около отметки в 1000 дол. в год. Очевидно, что, несмотря на сходные условия развития в начале двадцатого столетия, доходы советских граждан – жителей Центральной Азии и севера Кавказа росли быстрее, чем доходы их соседей по регионам.

^{График 1.5. СССР и остальные страны мира}

^{Источник: данные табл. 1.1.}

Однако, как уже отмечалось, совокупные выдающиеся достижения экономики Советского Союза являются результатом сочетания двух различных периодов истории страны. Если исключить из анализа ситуацию 1940-х гг., когда в мире бушевала война, то в целом в 1928–1970 гг. рост ВВП ежегодно составлял 5–6 %. В 1970–1975 гг. этот показатель упал до уровня 3,7 %, в 1975–1980 гг. – до 2,6 % и, наконец, в 1980–1985 гг. составил всего 2 %. Причем последний результат был фактически сведен к нулю при пересчете на душу населения. В то время как многие государства переживали энергетический кризис, а страны «третьего мира» сотрясал долговой кризис, беспрецедентно резким оказалось снижение темпов роста советской экономики. И в этом парадоксе кроется главный вопрос советской экономической истории: как случилось и каковы причины того, что резкий экономический рост, наблюдавшийся в СССР до начала 1970-х гг., внезапно сменился замедлением темпов в последние два десятилетия существования Советского Союза? Можно ли говорить о том, что замедление темпов роста стало показателем фундаментальных противоречий советской системы, или же причина кроется во внешних факторах или ошибках политического характера, которых можно было избежать?

Место России в мире

Так к какой же группе следует относить Советский Союз при оценке его достижений: к группе развитых капиталистических держав Западной Европы и ее сателлитов или к группе бедных стран Азии, Латинской Америки и Африки? Споры о том, какое место в мире занимает Россия, ведутся со времен позднего Средневековья. Данный вопрос практически не занимал умы ученых вплоть до конца XVII в., когда возникла идея о том, что Россия выступает своего рода мостом между Европой и Азией, перекинутым через незримую границу, проходящую по руслу одной из двух великих рек на территории нынешней европейской России. И только эпоха модернизации страны при Петре Великом привела к переосмыслению положения России, которую стали воспринимать как великую империю западного образца, с центром в Европе и колониями в Азии. Лишь в XVIII в. граница европейского континента была отодвинута на восток – к горам Урала, после чего славянские территории были снова отнесены к Европе. В XIX в. подобное разделение вызывало бурные протесты со стороны славянофилов, стремящихся к обособлению славянской России от европейских территорий и провозглашению ее третьим великим континентом – подобно тому, как именовались европейский и азиатский континенты. Коммунисты и посткоммунистические западники придерживались петровского видения географии. Однако следует отметить важный аспект такого подхода: он было искусственным. Одного взгляда на карту недостаточно, чтобы судить о принадлежности России к Европе или Азии (Бассин. 1991; Бассин. 1993).

Неразрешенным остается вопрос о неизбежности (и привлекательности) западного пути развития для России. Здесь господствует евроцентристская концепция: подразумевается, что индустриализация – преимущественно европейский феномен, который рано или поздно предстоит пережить всем государствам Европы. Начало этому процессу положила Великобритания в XVIII в. К 1850 г. он распространился на северо-западные регионы европейского континента, а к 1900 г. достиг южных и восточных европейских государств. Коммунисты полагали, что их деятельность ускоряет развитие страны, антикоммунисты же считали, что революция 1917 г. затормозила процесс роста, который возобновился после событий 1991 г. Никто не предполагал, что за пределами границ Европы возможен экономический рост, и судьба России зависела от того, как ее классифицируют. Обе стороны ожидали, что Россия станет точной копией Запада, поскольку считали ее принадлежащей к европейской части. Коммунисты на самом деле предполагали, что это будет улучшенная версия западного пути.

Некоторые аргументы в защиту этой модели можно найти в статистике мирового дохода с 1800 г. В Европе происходило сближение позиций стран по этому показателю, и ее развитие шло куда более быстрыми темпами, нежели развитие большинства других регионов мира. Конечно, определенные сомнения возникают при упоминании выдающихся достижений Японии в этой области, однако эти сомнения можно развеять, если выделить определенные «европейские» аспекты японского пути, которые отличают Японию от остальных стран третьего мира, – те черты, которые марксисты называют «западным феодализмом», а сторонники Вебера именуют «духом капитализма». Споры о классификации России можно вести бесконечно. Однако существуют веские аргументы в пользу ее принадлежности скорее к неевропейскому пространству. И на это указывают объективные данные.

Среди них, во-первых, следует отметить уровень дохода в XIX в. Как уже упоминалось в предыдущей части, в странах капиталистического ядра региона и прилежащих к нему государствах уровень дохода в этот период достигал 1200 дол. США на душу населения. В странах Средиземноморья и скандинавского периферийного региона данный показатель составлял 1000 дол. или превышал эту цифру. Россия же только вышла на отметку в 750 дол. на душу населения, в то время как в остальных странах мира доход был еще меньше.

Вторым аргументом является структура экономики страны. Так, в 1928 г. богатые капиталистические страны обладали значительно более развитыми экономическими системами. В странах западноевропейского «ядра» доля населения, вовлеченного в сельскохозяйственную отрасль, составляла около 25 %, а в прилежащих государствах эта цифра колебалась у отметки в 20 %. В наиболее отсталых регионах Европы – Средиземноморье и северная периферия, – которые в недалеком будущем должны были догнать западных лидеров, показатель занятости населения в сельском хозяйстве достигал 50 % от общей численности населения. Эти данные демонстрируют существенное снижение доли населения, занятого в сельском хозяйстве, по сравнению с показателем в 75 %, который является характерной чертой экономики, находящейся на досовременном этапе развития^[5].

За пределами ОЭСР лишь несколько стран смогли достичь существенного улучшения ситуации. В большинстве стран доля населения, занятого в сельскохозяйственном секторе, составляла около ³/₄. Схожая ситуация наблюдалась и в Российской империи в 1913 г. Стагнация промышленности, возникшая в результате событий гражданской войны 1918–1921 гг., привела к резкому росту сельского населения, и к 1926 г. эта цифра составляла уже 82 % от общей численности населения страны (Дэвис. 1990, 251). Соразмерно уровню дохода в этих странах, который в тот период был значительно выше, в Аргентине, Чили, Венесуэле и Чехословакии доля сельскохозяйственной отрасли была существенно меньше.

Третий аргумент заключается в огромной разнице между демографическими ситуциями в бедных и богатых странах. Широко известно исследование Хайнала (1965) о различиях в семейных структурах европейского и неевропейского типов. Четкие контуры этих типов проявились в данных переписей населения около 1900 г. В европейском семейном типе среднестатистическая женщина впервые выходила замуж на пороге своего тридцатилетия, причем достаточно большое количество женщин не заключали браков на протяжении всей жизни. В свою очередь, неевропейский тип характеризовался ранним вступлением женщин в брак – в большинстве случаев до достижения ими 20-летнего возраста. При этом практически все женское население стран с неевропейским типом семьи состояло в браке. И это отличие играет крайне важную роль: помимо своей культурной значимости такой семейный тип означал высокий коэффициент рождаемости и соответственно более высокие темпы прироста населения по сравнению со странами с преобладанием европейского семейного типа.

Возникает вопрос: к какой группе следует относить Россию с учетом данного аспекта? С географической точки зрения граница представляла собой линию от Санкт-Петербурга до Триеста. К северу и западу от этой линии доминирующим типом была европейская семья, в отличие от южного и восточного направления, где преобладал неевропейский семейный тип. Следовательно, можно сделать вывод о том, что территория Российской империи, за исключением Балтийской и Польской провинций, принадлежала непосредственно к региону неевропейского типа. Важно подчеркнуть, что в соответствии с этим критерием центральная славянская часть государства наряду с Центральной Азией и сибирскими землями была неевропейской. А это означает, что с точки зрения демографических особенностей правы были славянофилы, по мнению которых Россия не являлась частью европейского региона.

Господствующая историографическая традиция приписывает высокий уровень рождаемости в России исключительно институтам русского общества, особенно выделяя при этом роль сельскохозяйственных земель крестьянской коммуны, – территориям, которые время от времени подвергались перераспределению между членами коммуны для уравнивания земельных владений. Как следствие, многочисленные семьи оказывались в более выгодном положении с этой точки зрения. Более того, большое количество детей обеспечивало увеличение семейного состояния, поскольку при очередном разделе земель им доставался больший кусок владений (Гершенкрон. 1965, 755; Павлорский. 1930, 83; Виолин. 1970, 92; Хир. 1968; Хойнацка. 1976, 210–211). Эту общую точку зрения в своей работе исследует Хок (1994). Анализ, приведенный в гл. 6, показывает, что большие семьи в российском обществе явились следствием традиционных патриархальных ценностей, аналогичных тем, которые привели к возникновению многочисленных семейных кланов во многих бедных неевропейских государствах.

В XX в. страны с преобладающим неевропейским семейным типом пережили демографический взрыв – резкий рост численности населения, который подорвал усилия по развитию их экономик, а также стал одним из факторов растущей разницы в уровнях дохода в пересчете на душу населения. Таким образом, если в качестве критерия классификации рассматривать демографические модели 1900 г., то можно предположить, что история России более похожа на историю Индии, чем, например, на историю Германии.

Российские аналогии: общество и закон

К аналогичным выводам можно прийти, рассматривая вместо экономических и демографических показателей также культурные аспекты, законодательную систему и политические условия. Создание свободного рынка предполагает существование таких институтов, как частная собственность, невмешательство государства и в более общем смысле – обширное социальное пространство, не подверженное влиянию государства, в рамках которого индивиды могут преследовать собственные цели, применяя методы конкуренции и сотрудничества. Успешный капитализм зиждется на прочном институте «гражданского общества» (Селигман. 1992; Путнам. 1993). Эти черты были характерны для институтов западных стран, а не царского режима, существовавшего в России.

Видение гражданского общества в этом случае отличается от стандартов, присущих школе марксизма. В рамках марксистского анализа рост влияния Запада представляется неотъемлемой частью подъема капитализма, который, с точки зрения данной школы, в свою очередь неизбежно связан с концентрацией частной собственности в руках богатого меньшинства, в то время как рабочий класс, составляющий большинство, этой собственности лишается. Отличается это понимание и от неолиберальных теорий (например, Норт и Томас. 1973), которые во главу угла ставят четко определенные имущественные права, независимо от того, кому они принадлежат. Во многом идея гражданского общества перекликается с философией Токвиля, который утверждал, что распространение прав собственности способствует экономическому процветанию. Повсеместное право собственности воспринималось как ключ к повышению экономической эффективности, в частности в сельскохозяйственной отрасли, где рост производительности или снижение издержек непосредственно вели к росту прибыли для самозанятых фермерских хозяйств, тем самым стимулируя их к внедрению инноваций в данной сфере. Кроме того, распространение права собственности благоприятствовало экономической независимости и позволяло родителям вкладывать средства в обучение и развитие своих детей. Экономическая независимость в свою очередь вела к формированию активной гражданской позиции – участию в политической жизни общества и добровольных объединениях. Все это приводило к росту эффективности правительства и возникновению динамичного гражданского общества. Итак, становление социальной сферы, дающей возможность для развития конкурентной экономики и добровольного сотрудничества, свободных от государственной интервенции, зависело от массового распространения права собственности.

В отличие от Запада, в России не было института права собственности. Различия между двумя частями европейского континента формировались на протяжении многих веков. После норманнских завоеваний 1066 г. в Англии был установлен монархический режим, по степени централизации превосходивший все остальные страны Европы. В XII в. король Генрих II совершил переворот в законодательстве страны, предоставив свободным людям возможность на защиту права полной земельной собственности в королевском суде, в то время как ранее эти вопросы относились к юрисдикции феодальных баронских судов. Это нововведение стало одной из основных вех в истории вопроса о неприкосновенности частной земельной собственности. Своевольный характер правителей династии Анжуйских стал причиной осложнения отношений короля Иоанна и баронов. В 1215 г. в Ранимеде вспыхнуло восстание, которое подтолкнуло Иоанна к подписанию Великой хартии вольностей – важному шагу к ограничению власти королевской династии. Противостояние между крестьянами, лордами и монархом привело к расширению прав собственности крестьянского сословия в XVI–XVII вв. посредством введения системы копигольдов и льготной аренды (Аллен. 1992). А гражданская война и Славная революция закрепили приоритет власти парламента над властью короны. Таким образом, гражданское общество, не зависящее от государства, своим появлением обязано повсеместному распространению института частной собственности и формированию представительских органов власти (а в некоторых случаях – становлению института демократии).

Распространение института частной собственности на континенте шло другим путем. Например, ослабление королевской власти во Франции в эпоху позднего Средневековья привело к консолидации светской собственности и возникновению муниципальных, местных и церковных привилегий, защищенных от притязаний последующих абсолютистских монархических династий (Блох. 1931; Эпштейн. 2000). Во многих областях исторических Нидерландов и Германии конфликты между императором, королями, знатью и горожанами привели к тому, что гарантами неприкосновенности собственности стали верхние слои общества, с одной стороны, и политические принципы, защищающие права крестьянского сословия, с другой стороны (Де Фриз. 1976; Тюн. 1993). Подобно ситуации в Англии, в этих случаях также возникали определенные законодательные режимы и социальные модели, благоприятствующие рыночно ориентированному типу развития.

В российской же истории аналогичная модель событий не стала реальностью. К началу XVIII в. власть в стране была сосредоточена в руках царя. Знать оказалась в сильной зависимости от царского режима, располагая крайне ограниченной свободой действий, а крестьянское сословие «эволюционировало» в крепостное, что немногим было лучше рабства^[6]. Подобно Марксу, либералы полагают, что именно такая социальная структура и стала причиной отставания в развитии.

Истоки крепостничества следует искать в событиях XV в. В этот период система крепостного права стать исчезать из реалий Западной Европы, однако в восточноевропейских странах, напротив, происходило ее насаждение. В России институт крепостничества можно рассматривать как решение проблемы малой численности населения при обширной территории страны. В 1400 г. в европейской части России проживало 10 млн человек – ¹/₁₂ часть населения европейской части Российской империи по переписи 1913 г. (Байрох и др. 1988, 297; МакИвди и Джонс. 1978, 82). В средние века значительная часть России находилась под игом татар – части Монгольской империи, а Московское княжество фактически владело лишь небольшой территорией вокруг самого города. В XV–XVI вв. великий князь, принявший титул «царь»^[7], существенно расширил свои владения, в первую очередь за счет территорий, подконтрольных татарским завоевателям, а затем отвоевал земли Украины и западной части России у польского государства. К 1800 г. европейская часть территории Российской империи приближалась к максимальному значению за всю историю страны. Тем не менее численность населения огромной страны составляла всего 30 млн человек – менее четверти от уровня 1913 г. (МакИвди и Джонс. 1978, 82).

Имея столь малочисленное население на заре современного этапа истории, Россия, подобно американскому государству XIX в., была «страной неисследованных рубежей» (Бассин. 1993). На столь обширных территориях довольно просто было основать новое хозяйство, что лишало преимуществ использования такого инструмента, как арендная плата за землепользование. Знать получала крайне скудный доход с землепользователей, поскольку при росте налогов последние могли легко переселиться в новый район, имея в своем распоряжении огромную неосвоенную территорию. Труд являлся дефицитным фактором производства, и для феодала было важно предотвратить утечку рабочей силы. Будучи привязанными к владельцу, крестьяне не могли противиться его власти и обязаны были платить земельную ренту, а также безвозмездно работать на его землях. В этой ситуации был один аспект, который, несомненно, играл на руку феодализму: закрепощение крестьянства в России оказалось менее сложной задачей, так как у этого общества не было исторического опыта коллективного сопротивления требованиям знати (Бреннер. 1989). Однако нельзя утверждать, что возникновение крепостного права (или рабства) является неизбежным следствием наличия неосвоенных территориальных владений. Рабовладельческий строй существовал на юге Соединенных Штатов, хотя так и не распространился на северные территории страны. В Западной Европе значительную роль в искоренении рабства после эпидемии «черной смерти»^[8] сыграло крестьянское сопротивление. В России же царь обладал достаточной политической властью и твердым намерением привязать крестьянина к земле, чтобы его труд шел на пользу знати и государству (Домар. 1970; Крамми. 1987). Уложение 1649 г. завершило процесс юридического оформления системы крепостного права в России^[9].

В результате сложилась общественная система, в рамках которой принцип «верховенства закона» стал инструментом эксплуатации крестьянства в интересах царя и знати, а вовсе не способом справедливого определения правил функционирования этой системы, призванным закрепить социальное равенство и предоставить возможность гражданам государства строить взаимовыгодные общественные отношения и обмен. Так, например, по словам Яковлева (1995, 5), «основной культурный факт российской истории в том, что в сознании людей закон никогда не связывался с моральной правдой». Это была «действительность… резкая и репрессивная, несправедливая и жестокая… закон крепостничества». По мнению Оуэна (1998, 24–25), «различные своды законов, изданные с 1497 г., демонстрировали решительность, с которой царская бюрократия стремилась строго регламентировать общественную жизнь, используя методы законодательного принуждения и ограничения. Закон стал играть роль административного механизма, утратив значение свода правил, предписанных к соблюдению государственным чиновникам». В России сформировалась практика «управления с помощью закона», а не «верховенства закона» (Хедлунд. 2001, 222). Тем самым ограничивалось пространство для установления сотрудничества и добровольного обмена, а развитие бизнеса сдерживалось вмешательством и препятствиями со стороны государственной власти. С начала XVII в. строительство независимого гражданского общества превратилось в недостижимую мечту российских либералов.

Недостающие предпосылки

В царской России не было тех социальных, законодательных и экономических институтов, которые, по мнению теоретиков экономического роста, являются необходимыми предпосылками для перехода к капиталистическому пути развития. По сути, их не было – или до сих пор нет – и в большинстве других стран мира. С точки зрения политической системы, возможно два варианта восполнения этого пробела. Первый вариант, широко пропагандируемый агентствами по вопросам развития, предполагает создание недостающих предпосылок. Для исследователей экономической истории и особенно для представителей российского исторического сообщества эта идея не нова – еще поколением ранее ее анализировал Гершенкрон (1962). В этот период институт предпринимательства рассматривался как необходимая предпосылка экономического роста и предполагалось, что именно нехватка предпринимательского духа стала причиной отставания России. Гершенкрон утверждал, что эта нехватка восполнялась за счет мер государственного стимулирования экономики, что позволило наблюдать промышленный рост в позднеимперский период, вопреки отсутствию необходимых условий. Сегодня не так часто можно услышать о таком понятии, как дух предпринимательства, однако аналогичная логика прослеживается и в том случае, когда речь идет о других недостающих предпосылках. Общества, действительно, могут создавать условия, позволяющие предотвратить замедление развития.

Путь России к промышленной стадии развития общества был основан на формировании государством принципов и институтов, замещающих необходимые условия роста, характерные для западных экономик. Уже к концу XVII в. наметилось отставание России от ведущих экономик Западной Европы. В Нидерландах и Англии рост производительности труда в сельском хозяйстве и усиление мировых держав стимулировали массовый приток населения в города, а также расширение промышленного сектора. Попытка повторения этой «истории успеха» в российских условиях привела к формированию характерной модели: вместо повсеместного развития на основе рыночно ориентированных процессов царь Петр Великий (1682–1725) приступил к реализации целевой государственной программы по импорту западных технологий. Были построены сотни предприятий, в основном специализирующихся на выпуске военной продукции. И хотя именно в этот период был возведен величественный город Санкт-Петербург, модернизационная политика правителя практически не отразилась на структуре экономики страны. Россия по-прежнему оставалась преимущественно аграрной системой. По данным на 1800 г., лишь 5 % населения страны проживало в городах с общим количеством жителей более 5 тыс. человек (Бэрох и др. 1988, 259). Суммарное влияние политики Петра Великого можно расценивать скорее как негативное: крепостное право в годы его правления еще больше распространилось и ужесточилось. Страна ни на шаг не приблизилась к достижению той стадии развития гражданского общества, когда свободная инициатива становится возможной.

В условиях столь низкого уровня развития частного сектора экономическое развитие страны зависело от государственной поддержки и управления. После поражения в Крымской войне манифест царя Александра II1861 г. положил конец эпохе рабства в истории России. В конце XIX в. правительство развернуло грандиозное строительство железнодорожных путей, что потребовало адаптации промышленной политики к нуждам столь масштабного проекта, развития черной металлургии, угольной промышленности и машиностроения. Таможенные пошлины стали инструментом стимулирования хлопкопрядения и ткачества, а впоследствии и возделывания хлопковых плантаций на восточном побережье Каспийского моря. Безусловно, в стране наблюдался некоторый рост. Однако я полагаю, что сложившиеся условия ограничивали возможность экономической и демографической трансформации. Политика царской России не позволяла заложить фундамент быстрого развития, перехода к капиталистическому курсу. И если бы в истории страны не было такого эпизода, как коммунистическая революция и советские «пятилетки», Россия и по сей день оставалась бы отсталым государством, находясь на той же ступени развития, которую сегодня занимает большинство стран Латинской Америки или даже Южной Азии.

В этом контексте экономические институты, созданные Сталиным, работали на благо страны. Они представляли собой более совершенный способ использования рычагов государственного управления для стимулирования роста экономики, которая в противном случае неизменно оказалась бы в стадии стагнации. Основная часть книги посвящена теме сталинской революции. Как она произошла? Какие издержки ее сопровождали, и какие выгоды она сулила? Кроме того, в книге проводится исследование некоторых альтернативных социалистических стратегий, которые позволили бы избежать трагедий сталинского периода, а также анализируется 1970– 1980-е гг. – период снижения темпов экономического роста, ставшего одним из факторов краха всей советской системы.

Часть первая. Экономика в досталинскую эпоху

Глава вторая. Экономический рост до 1917 г

Революционным событиям 1917 г. предшествовал полувековой экономический рост. По данным на 1820 г., уровень дохода на душу населения в России составлял 749 дол. (в пересчете на доллары 1990 г.), что ставило ее на одну ступень с наименее развитыми странами Азии, Африки и Латинской Америки. В то же время данная цифра обозначала существенный разрыв с уровнем, которого на тот момент достигла Западная Европа. При этом Россия, в отличие от большинства стран третьего мира, не только не ослабела – напротив, она стала одним из первых государств, предпринявших попытку догнать развитые страны Запада. В определенной степени ей это удалось. Так, в 1913 г. уровень дохода на душу населения вырос до отметки 1488 дол. Однако Запад тоже не стоял на месте, и в процентном соотношении отставание России по экономическому развитию к 1913 г. лишь увеличилось. Несмотря на это, начало было положено.