Текст книги "От фермы к фабрике"

Автор книги: Роберт Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Возможно, в конце XIX в. переход к политике протекционизма в торговле был необходимым условием становления тяжелой промышленности в развивающихся странах, о чем наглядно свидетельствует пример Индии, где британцы строили железнодорожную систему, сопоставимую по масштабам с российской. При этом все материалы (рельсы, локомотивы и подвижной состав) для этого строительства ввозились из Англии, поэтому даже столь грандиозный проект не давал стимула к развитию черной металлургии, сталелитейной и инженерной отраслей промышленности Индии (Хэдрик. 1988, 81–91, 276–298). В России же таможенные пошлины и протекционистская политика правительства позволили промышленному сектору построить сталепрокатные заводы, а также развивать металлообработку и машиностроение для нужд отечественного железнодорожного строительства. В итоге российская тяжелая промышленность продемонстрировала девятикратное увеличение объемов производства.

В текстильной отрасли наблюдалась совсем иная картина. В ответ на экспансию дешевого британского хлопка многие страны поднимали таможенные пошлины – этот метод показал свою эффективность и в России, и в других странах Европы и Северной Америки. Однако страны с низкой стоимостью трудовых ресурсов могли использовать эту ситуацию для своей пользы и без внедрения элементов протекционизма. Таким образом свое масштабное текстильное производство построили Индия, Китай и Япония, они сочетали применение английского оборудования и местные, достаточно дешевые, трудовые ресурсы. Эти колоссы промышленного производства на внешнем рынке смогли составить достойную конкуренцию британским производителям. Исходно производственный процесс был сведен до уровня прядения, причем нить прялась вручную жителями деревень. Можно предположить, что протекционизм в российской таможенной политике стал бы толчком к более раннему переходу к промышленному прядению. Однако история азиатских стран свидетельствует о том, что этот фактор не являлся столь уж необходимым для развития текстильной промышленности (Моррис. 1983, 555, 572–583).

Продвижение продукции хлопковой индустрии в России было более активным, нежели сталелитейной или инженерной отраслей. В период с 1880-х гг. до начала Первой мировой войны на многие промышленные товары были установлены довольно высокие тарифы, при этом в России действовала надбавка (для ряда товаров имевшая фиксированный размер), за счет которой уровень цен в стране был выше общемировых. Исключение составляли именно товары текстильной промышленности: здесь наблюдался постоянный рост цен, коррелировавший с ценовой категорией товаров аграрного сектора.

Происходило это прежде всего из-за того, что текстильное сырье легко поддавалось обработке в ходе производственного процесса, стоимость же сырья составляла ³/₄ стоимости готового изделия (Оделл. 1912,30), а цена на хлопок-сырец росла в соответствии с повышением общего уровня цен в сельскохозяйственной отрасли. Вторая причина заключалась в том, что становление российской текстильной промышленности побудило правительство к развитию хлопковых плантаций в Центральной Азии. Введение тарифных пошлин на поставки хлопка-сырца позволило реализовать схему импортозамещения, а повышение тарифов на готовые изделия – уравновесить высокие внутренние цены (Оделл. 1912,22). Далее мы увидим, что завышение цен на потребительские товары, производимые российской промышленностью, привело к стагнации реальных доходов населения^[14].

Таможенная политика российского правительства стала причиной формирования рынка внутреннего спроса – новой категории, позволяющей обосновать промышленную экспансию. С учетом того, что цены на потребительские товары в России превышали общемировые, производители не стремились к развитию экспортного направления, сулящего им значительно меньшую прибыль. С одной стороны, такая ситуация гарантировала производителю наличие стабильного внутреннего рынка потребления, с другой – крепко привязывала его к тому же внутреннему рынку. Отсюда можно сделать вывод: одной из причин малого количества текстильных фабрик в России до 1861 г. было отсутствие спроса на их продукцию, ведь в этот период страна была настолько бедной, что не было необходимости в расширении производства, а значит, и в строительстве новых мощностей. Не случайно подзаголовком работы В.И. Ленина «Развитие капитализма в России» стал тезис «Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности». И даже если предположить, что он ошибался насчет принципов формирования внутреннего рынка, то в объяснении причин роста производства потребительских товаров его теория играет важную роль.

Фактор спроса на потребительские товары имеет две составляющие: спрос городского населения и спрос сельского населения. Несмотря на то что лишь десятая часть населения страны проживала в черте города, ее доходы выражались в денежном эквиваленте, и именно эти люди были основными участниками процесса «купли-продажи». Если говорить об уровне расходов жителей деревни, то они, разумеется, в пересчете на душу населения тратили значительно меньше. Однако не следует забывать о процентном соотношении сельского и городского населения – 90 % против 10 %. В итоге совокупный объем расходов в обеих категориях был примерно одинаковым.

В 1920-х гг. специалисты Госплана по статистике провели детальный анализ этих данных, показавший, например, что на долю сельского населения приходилось около 55 % всех потребительских товаров непродовольственной категории (Уиткрофт и Дэвис. 1985, 211). Аналогичная ситуация наблюдалась в преддверии Первой мировой войны. Для объяснения роста отрасли товаров потребительского назначения (включая такие категории, как торговля и жилищный сектор) необходимо дать оценку роста городского и сельского спроса.

Широко известна теория Ленина, согласно которой «разложение крестьянства» было двигателем роста спроса сельского населения. Он полагал, что распад крестьянской общины на небольшую группу крупных фермерских хозяйств и массу безземельных наемных рабочих ведет к исчезновению такой ячейки, как средние хозяйства, которые обходились трудом только одной семьи. Исследования же бюджетной статистики конца XIX в. демонстрируют довольно интересную картину: именно «середняки» оказывались наиболее самодостаточными и тратили меньше всего средств как по сравнению с наемными рабочими, так и по сравнению с крупными хозяйствами. Ленин в своем анализе приходит к логичному выводу о том, что «разложение крестьянства создает внутренний рынок для капитализма» (Ленин. 1894, 181). «Только этот факт образования внутреннего рынка разложением крестьянства и в состоянии объяснить, например, громадный рост внутреннего рынка на хлопчатобумажные продукты, производство которых так быстро росло в пореформенный период рука об руку с массовым разорением крестьянства» (Ленин. 1894, 181).

Несмотря на то что теория Ленина предоставляет вполне приемлемое обоснование взаимосвязи между процессом индустриализации и переменами в социальной структуре сельского населения, его аргументация при этом совершенно неубедительна. Действительно, наблюдалась ситуация, когда доля расходов на потребительские товары у самых бедных и самых зажиточных хозяйств была более высокой. Однако на основе только этого факта нельзя сделать вывод о том, что расслоение крестьянской общины оказало столь значительное воздействие на формирование рынка спроса. В качестве доказательства можно привести сравнение средней доли расходов на приобретение потребительских товаров крестьян с различным уровнем дохода и доли аналогичных расходов среднестатистического крестьянина. Разница оказывается весьма незначительной. Причина кроется в том, что бедные слои населения имели слишком низкий уровень доходов, а категория зажиточных крестьян была слишком малочисленной. В итоге в России начала XX в. распределение крестьянских хозяйств по «размерным» группам привело к тому, что средняя доля их расходов была лишь немногим ниже показателя, рассчитанного в условиях теории идеального уравнения владений. Иными словами, разложение крестьянства нельзя рассматривать как существенный фактор роста внутреннего рынка спроса.

В действительности же большую роль в процессе роста спроса сельского населения сыграли такие факторы, как объемы производства аграрного сектора и стоимость сельскохозяйственной продукции. При этом формирование рынка спроса городских жителей происходило под воздействием производственных показателей тяжелой промышленности и хлопковой индустрии. Первая, в свою очередь, зависела от масштабного железнодорожного строительства, вторая – от таможенной политики государства. С увеличением расходов работников на товары потребления развивались и отрасли промышленности. Производство потребительских товаров, в конечном счете, находилось в прямой зависимости от факторов, определявших общее развитие экономики страны, среди которых – мировые цены на зерно, производительность сельскохозяйственного сектора, железнодорожное строительство, тарифные рычаги, позволявшие стимулировать развитие российской промышленности, и т. д. Таким образом, рост отраслей легкой промышленности был производным явлением, не обладавшим собственным импульсом развития.

Аналогичная ситуация наблюдалась и в сфере иностранных инвестиций в российский производственный сектор: в 1913 г. их уровень был достаточно высоким, однако этот источник вложений не являлся независимым фактором развития. В этот период степень интеграции мирового рынка капитала была весьма высокой, и многие страны имели равные шансы на получение инвестиций. В таких условиях инвестиционные потоки реагировали на изменение коммерческого аспекта экономики страны. То есть можно сказать, что не увеличение притока иностранного капитала в российскую экономику стало первопричиной ее роста, а, напротив, повышение внутреннего спроса представляло собой значимый стимул, побуждающий иностранных инвесторов рассматривать Россию как более выгодный объект для вложения средств.

Рост экономики России: шанс на сохранение тенденции?

Оптимистичные оценки экономики имперской России, характерные для выводов Грегори, приводят к мысли о том, что существовала вероятность такого пути развития страны, при выборе которого экономические показатели значительно превышали достижения советской экономики. Так, Грегори утверждает: «В этой ситуации резонно рассмотреть следующий вопрос: что произошло бы, если бы административно-командная система не была установлена? Если бы царская экономика продолжала бы развиваться после окончания Первой мировой войны на основах, созданных за последние десятилетия существования Российской империи?» Всегда непросто найти ответ на вопрос «а что было бы, если бы..?», особенно, когда речь идет о контрфактических выводах, охватывающих продолжительный отрезок истории и включающих в себя обзор основополагающих изменений экономических и социальных институтов страны. Однако, настаивает Грегори, «с точки зрения технического статистического анализа, очень трудно представить, что результаты этого развития были более низкими» по сравнению с результатами, имевшими место в советское время – в 1989 г. ВВП на душу населения составил 7070 дол. Автор продолжает свою мысль, приходя к заключению о том, что «очень трудно вообразить ситуацию, когда территория бывшей Российской империи не была бы сегодня мировой экономической державой, обеспечивающей гражданам жизненные стандарты, близкие европейским». С учетом показателя ВВП на душу населения в тот же период в Западной Европе, который составлял порядка 18 тыс. дол., это утверждение представляется очень смелым^[15].

Небольшое упражнение в расчетах поможет прояснить этот вопрос. Если бы на протяжении XX в. экономика России росла темпами, аналогичными имперскому периоду, то ежегодный рост ВВП на душу населения в Советском Союзе составил бы 1,7 %, что позволило бы ему к 1989 г. достичь отметки в 5358 дол. Результат неплохой, если забыть о тех самых 7070 дол., которые были реальным результатом развития советской экономики в рассматриваемый период. Следовательно, экстраполяция темпов роста имперской экономики на период до 1989 г. не дает оснований надеяться, что вероятная перспектива могла бы составить достойную конкуренцию достижениям реальной командно-административной экономики. В действительности же для того, чтобы достичь требуемого уровня, ежегодный рост экономики капиталистической России в пересчете на душу населения должен был составлять 2,1 % – сценарий вполне реализуемый, например в Германии в 1885–1913 гг. доходы на душу населения росли на 1,8 %, а в 1913–1989 гг. – на 2,1 %, да и показатели остальных западноевропейских государств в эти годы аналогичны. Иными словами, даже при условии что темпы роста российской экономики сравнялись бы с западными показателями, это отнюдь не стало бы залогом более высоких достижений капитализма по сравнению с коммунистическим строем.

При этом само предположение о том, что темпы экономического роста в России сравнялись бы с Германией, представляется крайне сомнительным. В XX в. большинство стран переживало экономический подъем. Однако характерно, что в более развитых странах, которые обладали достаточно высокими показателями в начале столетия (пример Германии), этот рост происходил значительно быстрее, чем в бедных странах Азии, Африки или Латинской Америки. По таким категориям, как структура экономики и уровень дохода, Россия 1913 г. находилась в группе «бедных», что позволяет сделать вывод, что более вероятным является сценарий, в котором темпы роста экономики страны были бы более низкими, чем в Европе.

Сравнение России с прочими государствами, экспортирующими зерно, также не дает оснований для формирования позитивной точки зрения. Таким странам, как Индия, Аргентина или Австралия, феномен продолжительного роста ВВП на душу населения был также неведом на протяжении всего периода 1913–1940 гг. – вплоть до начала Второй мировой войны, которая стала катализатором роста. Незначительный рост наблюдался с этого момента в Индии. Пример Аргентины же, напротив, заслуживает внимания из-за регрессии: так, в 1913 г. эта страна по экономическим показателям была в списке мировых лидеров, процветала и переживала расцвет урбанизации, уровень которой был значительно выше, чем в России. Сегодня же Аргентина – бедное государство, один из наименее благополучных регионов мира. Серьезных успехов, несомненно, добилась Австралия, хотя и здесь следует сделать оговорку; так как при сравнительном анализе ее достижений и развития США становится очевидным, что и это государство столкнулось с существенным снижением уровня доходов. И лишь Канаду можно причислить к безусловным историям успешного экономического развития. Все эти примеры позволяют сделать вывод о том, что в XX в. успешная стратегия развития предполагала нечто большее, нежели просто наличие характеристики «экспортера зерна по состоянию на 1913 г.» в анкете государства.

С учетом вышесказанного можно отметить, что если так сложно доказать вероятность достижения Россией темпов роста, аналогичных показателям Германии, то вряд ли можно допустить, что возможна такая историческая перспектива, при которой России удалось бы сократить разрыв с Западной Европой, ведь такой рывок требовал бы еще более высоких темпов экономического развития. Утверждение же о том, что капиталистический путь развития позволил бы России достичь уровня жизни, как во Франции и Великобритании, предполагает, что в период в 1913–1989 гг. темпы роста душевого ВВП должны были бы составлять около 3,3 %. Только в этом случае к 1989 г.

Россия могла бы с 1488 дол. в 1913 г. подняться до уровня в 18 тыс. дол. В мире есть только одна страна, которой удалось совершить такой скачок. В 1913 г. доход на душу населения в Японии примерно был равен российскому показателю, а к 1989 г. объемы производства японской промышленности сравнялись с западноевропейскими показателями. Так на каком основании мы должны поверить, что капиталистическая Россия была бы похожа сегодня на Японию и достигла бы вершин мирового рейтинга? И где гарантия, что она не осталась бы где-то позади, довольствуясь серединой или даже нижними позициями в списке экономического развития.

Очевидно одно: источники экономического роста в XX в. исчерпали свой потенциал, а значение ключевых факторов кардинально изменилось. Так, главным двигателем экспансии аграрного сектора был рост цен на пшеницу. После Первой мировой войны, когда произошел резкий спад цен в этой отрасли, остановилось и освоение пахотных земель по всему миру. В 1930-е гг. – годы Великой депрессии, когда цены на зерно достигли минимума, начался обратный процесс: вывод земель из сельскохозяйственного фонда. Сталин стяжал дурную славу, предлагая крестьянам продавать зерно государству по очень низким ценам. Однако совсем не очевидно, что цены на Украине были ниже, чем в то же самое время в Саскачеване (провинция в Канаде. – Примеч. пер.). И если бы Россия пошла по капиталистическому пути развития, то российский «пшеничный бум» окончился так же, как в Канаде, Австралии и Аргентине. Ее ожидало такое же резкое замедление темпов роста доходов, которое наблюдалось в этих странах.

Повышение производительности сельскохозяйственной отрасли также не гарантировало продолжения аграрной экспансии. К 1913 г. показатели урожайность российского сельскохозяйственного земельного фонда достигли уровня урожайности американских равнин и канадских прерий, который сохранялся вплоть до начала Второй мировой войны; именно в этот период началось массовое использование химических удобрений, которые позволяли резко повысить плодородие почвы. Этот способ применялся и в Советском Союзе^[16], однако следует подчеркнуть, что до 1950-х гг. в распоряжении крестьян в России практически не было способов повышения производительности данной отрасли, поэтому дальнейший прогресс в этом направлении был невозможен.

Свой вклад в рост экономики страны до 1913 г. внесло расширение промышленного сектора. Перспективы его развития также крайне неоднозначны. Рост тяжелой промышленности базировался на спросе, созданном масштабным строительством железнодорожных путей, а к этому времени влияние данного фактора существенно снизилось, поскольку основная часть железнодорожной сети уже была завершена. В 1870–1913 гг. протяженность железных дорог возрастала на 4,5 % в год и с 10,7 тыс. км увеличилась до 70,2 тыс. км. К концу 1980-х гг. произошло удвоение этой цифры, однако ежегодный прирост снизился до 1 %^[17]. Плохие перспективы развития сельского хозяйства сделали даже такой уровень строительства непривлекательным. Зачем прокладывать новые пути, если обрабатывать землю стало невыгодно? К 1913 г. строительство железных дорог утратило свое значение как двигатель экономического роста.

Легкая промышленность обладала более высоким потенциалом экономического роста. В начале XX в. развитие Японии обусловливалось расширением экспорта хлопчатобумажных товаров. Аналогичная возможность была и у России, но здесь сыграло свою роль повышение таможенных пошлин, в результате которого уровень российских цен превысил общемировой показатель и сделал экспорт продукции невыгодным. Производитель оказался прикованным к внутреннему рынку, а в свете вероятного спада в аграрном секторе перспективы легкой промышленности оказались довольно мрачными. Изменить таможенную политику было непростой задачей: тарифы на ввоз сырья были призваны стимулировать выращивание хлопка-сырца в Центральной Азии, а пошлины на конечные товары позволяли обеспечить эффективную политику протекционизма. Для достижения успеха на мировом рынке требовалось ведение свободной торговли сырьем, что подвергало опасности бизнес отечественных производителей – перспектива для России непривлекательная и маловероятная.

Наиболее вероятным представляется сценарий, в котором Россия влачит жалкое существование, обусловленное высокими налогами и медленным экономическим ростом. Здесь неизбежно проведение параллелей с Латинской Америкой: резкое падение цен на сырье после окончания Первой мировой войны привело к торможению экономического роста на всем континенте. Попытки индустриализировать экономику, используя инструменты политики импортозамещения, защищенного высокими таможенными пошлинами, способствовали развитию городов, однако темпы роста экономики оставались крайне низкими. С учетом того, что потенциал прочих источников роста был исчерпан, для капиталистической России подобная модель представлялась наиболее удобным решением. То есть в будущем российская экономика скорее всего повторила бы судьбу Аргентины, а возможно, даже Индии, но вовсе не Германии или Франции.

Проведенные недавно исследования феномена экономического роста в очередной раз продемонстрировали высокую роль образования для успешного развития страны; именно низкий уровень образования и грамотности населения стал одним из важных факторов отставания стран Латинской Америки от государств Европы и Северной Америки. К началу Первой мировой войны 90 % населения Канады, США и Западной Европы имели образование (ЮНЕСКО. 1953, 55; 1975, 89, 108, 121). В Аргентине же данный показатель составлял только 64 %, в Чили – 50 %, в Бразилии – 35 %, в Мексике – 34 % (ЮНЕСКО. 1957, 86, 136, 50, 95).

Но хотя по уровню грамотности население латиноамериканских стран отставало от европейского населения, многие азиатские и ближневосточные государства этого периода не могли похвастаться даже такими цифрами. Так, доля грамотного населения в Индии составляла лишь 7 %, а в Египте – приближалась к 8 %. (ЮНЕСКО. 1957, 58, 52). Имея в этот период около 38 % образованного населения, Россия намного опережала большинство отсталых стран Азии, но все же она находилась на одном уровне с наименее развитыми странами латиноамериканского региона, не говоря уже о колоссальном разрыве с лидерами промышленной эпохи. Даже эти показатели были прогрессивными для имперской экономики, поскольку еще в 1897 г. образование имел лишь 21 % взрослого населения. И все же отставание по-прежнему было колоссальным (Крисп. 1978, 389, 391), что существенно омрачало перспективы экономического роста.

Единственным для России вариантом развития событий, который позволял избежать повторения судьбы Латинской Америки, была японская модель роста. Однако, как уже отмечалось, это была далеко не самая вероятная перспектива: Япония развивала конкурентоспособную текстильную промышленность, не прибегая к тарифным инструментам, эта политика была ей навязана западными державами, что исключало возможность ее реализации в России (Локвуд. 1968, 19, 539).

В более общем контексте вызов Запада способствовал возникновению в Японии долгосрочных перспектив модернизации социальных, экономических и политических институтов. В России же власть была сосредоточена в руках деспотичного самодержца, стремящегося к сохранению традиционного политического императива. За период с 1870 по 1910 г. Японии удалось поднять уровень грамотности населения с 30 до 70 % за счет внедрения обязательного образования (Тайра. 1978, 196–197). В этой области Россия отстала от нее, как минимум, на одно поколение. Произвольное вмешательство бюрократии в деловые сферы порождало неопределенность и стимулировало рост транзакционных издержек, а также политические репрессии, ставшие причиной обострения классовых конфликтов. Все эти факторы тормозили процесс формирования неофициальных сетей и добровольных объединений, которые, согласно недавним заявлениям Роберта Путнама (1993, 152–162), являются ключевыми факторами капиталистической модели роста. Именно этих ассоциаций – основополагающих элементов гражданского общества – в посткоммунистической России нет, что делает ее весьма схожей с Россией эпохи царизма. Сегодня бизнес-историки подчеркивают, что государство подавляло развитие современной капиталистической активности: «Автократическое правление и культурная враждебность к Западу, кажется, объединились в стремлении воспрепятствовать появлению институтов капитализма и отношений, благоприятных для совместных предприятий». Именно поэтому Оуэн (1995, 11–12) имел основания говорить о «схожести между имперской Россией и постсоветскими государствами, с одной стороны, и странами третьего мира – с другой». Эти правовые и культурные различия эквивалентны разным траекториям изменения уровня доходов, характерных для этих регионов в период с 1913 г.^[18] Царскому правлению не хватало дальновидности, чтобы повести Россию по модернизационному курсу Японии, однако и общество было не настолько гибким, чтобы последовать этому курсу. В данной ситуации нельзя сделать однозначный вывод. Но совершенно очевидно, что не будь в российской истории таких реалий, как коммунистическая революция и пятилетки, Россия нашла бы свое место в мировом рейтинге где-то между Индией и Аргентиной.

Распределение доходов

Одним из критериев оценки результатов развития бедных стран являются темпы роста их экономики. Однако этот критерий не единственный: вторым является распределение прибыли. Многие экономические труды в западных странах посвящены вопросу получения рабочим классом выгоды от общего экономического роста страны. Для истории российской экономической мысли характерно крайне незначительное количество таких исследований, несмотря на очевидную значимость данного вопроса для политического контекста государства^[19]. В рамках подобного исследования следует рассмотреть две категории показателей: уровень жизни городского и уровень жизни сельского населения.

Уровень жизни городского населения

Восстания городского рабочего класса 1905 и 1917 г. оказали сокрушительное воздействие. При этом недовольство рабочих, вылившееся в бунт 1917 г., имело целый ряд оснований, среди которых были такие факторы, как царская тирания, деятельность большевистской организации, а также итоги Первой мировой войны, хотя характер экономического развития царской России также имел весьма большое значение для эскалации народного возмущения. Несмотря на то что в 1883–1913 гг. прирост дохода на душу населения составил примерно 69 %, а производительность на одного рабочего в 1887–1913 гг. увеличилась в 2,4 раза^[20], это никак не отразилось на реальной заработной плате населения. Имперская Россия в этом смысле является классическим примером экономического развития, при котором не реализуется теория «просачивания благ сверху вниз» – рабочий класс не получает выгоды от достижений экономики страны.

Простейшим способом оценки уровня жизни рабочего класса является реальная заработная плата – соотношение номинальной заработной платы к уровню потребительских цен. Можно проследить изменение данного критерия для нескольких групп российского рабочего класса: занятых на фабриках, работников железнодорожной сферы и особенно представителей сферы торговли^[21]. Информация о доходах представителей ремесленной отрасли и различных обслуживающих секторов весьма скудна^[22]. При исследовании этого вопроса можно встретить разное представление данных. Так, для заводов и работников железнодорожной отрасли источники чаще всего содержат цифры среднегодовых доходов, для строительной отрасли характерны публикации о ежедневных доходах. При этом первый вариант представляет собой более удобный формат для определения уровня жизни. Мои подсчеты ежегодного дохода строителей основаны на предположении о том, что среднее количество рабочих дней в году равнялось 150, то есть в основном этот период охватывал летний сезон. Коэффициент роста их заработной платы в номинальном выражении за 1885–1913 гг. равен ¹/₃.

Однако здесь возникает вопрос: насколько рост заработной платы рабочих превышал рост потребительских цен? Ведь изменение последнего показателя соответствовало повышению общемировых цен на продовольствие, а также зависело от уровня российских цен на продукцию текстильной промышленности, стимулирование которых, как уже отмечалось, обеспечивалось за счет повышения тарифов. Для пересчета на уровень инфляции показатели заработной платы были занижены в соответствии с долгосрочным индексом розничных цен Санкт-Петербурга (1853–1913 гг.) или с индексом цен Понтрягина^[23]. График 2.2 отражает ежегодный уровень реальной заработный платы работников железнодорожной отрасли, рабочих заводов и строительного сектора за 1885–1913 гг. Поражает отсутствие роста заработной платы в реальном выражении. Этот пример позволяет выдвинуть гипотезу о том, что в середине 1880-х гг. в Санкт-Петербурге произошло некоторое снижение уровня реальной заработной платы работников, занятых в железнодорожной сфере, и в то же время наблюдался определенный рост доходов работников строительной отрасли. Однако в действительности никакого роста не было, так как данные для строительного сектора следует рассматривать за более продолжительный период, начиная с 1853 г. Из анализа графика 2.3, где отражены изменения уровня реального дохода этой категории рабочих в 1853–1913 гг., можно сделать вывод о том, что на протяжении этих десятилетий наблюдались определенные периоды повышения и понижения, однако в целом восходящая тенденция отсутствовала. Отсюда следует весьма важное заключение: рабочие, занятые на российских фабриках, железной дороге и в строительстве, не получали благ (уровень дохода), соответствующих росту экономики страны.

^{График 2.2. Заработная плата в реальном выражении, 1885–1913 гг.}

^{Источник: см. примеч. 21, 23.}

Ситуация, когда в период экономического подъема реальная заработная плата не изменяется, довольно стандартна. Так, масштабные исследования реальных доходов населения в эпоху британской промышленной революции, породившие множество мнений, вопреки всем разногласиям ученых, ведут к популяризации вывода, согласно которому уровень реальной заработной платы в 1780–1820 гг. сохранялся неизменным^[24]. Сдвиги в данной категории индикаторов развития экономики на протяжении всего периода революции были минимальны по сравнению с долгосрочным анализом – с конца Средневековья до 1870 г. Аналогичная ситуация наблюдалась в Нидерландах (Аллен. 2001а). Тем не менее в 1870–1913 гг. наблюдался рост доходов в реальном выражении в большинстве европейских стран, а также в ряде стран Нового Света – таких как Канада, США и Аргентина. Максимальный уровень заработной платы в реальном выражении в этот момент приходился на промышленных лидеров Европы, однако темпы повышения уровня жизни были выше всего в таких странах, как Дания, Норвегия, Швеция, Ирландия и Италия, по мере того как экономика этих государств догоняла «лидирующее ядро». Конечно, не всем экономикам континентальной периферии сопутствовал подобный успех. Так, Испания и Португалия по данному признаку скорее напоминали российскую модель развития – в этих странах наблюдалась стагнация реальных доходов на достигнутом уровне (Вильямсон. 1995). Итак, для Европы было характерно повышение уровня реальных доходов населения, однако данный процесс вовсе не являлся результатом, автоматически сопутствующим развитию экономики любой страны.