Текст книги "От фермы к фабрике"

Автор книги: Роберт Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

Вопрос с распределением земли решился достаточно быстро: весной 1917 г. начался захват крестьянами собственности горожан, представителей дворянского сословия и церкви. И одним из первых шагов Ленина стал декрет, по которому вся земля подлежала национализации и передаче в собственность крестьянам, что представляло собой акт законодательного закрепления стихийных действий крестьянства. Государство вновь обратилось к общинной системе, которую стремился ликвидировать Столыпин. Произошло возрождение системы «открытого поля», поскольку значительная часть сельскохозяйственных территорий, отошедших после 1905 г. в частное владение, оказалась в собственности общины и была заново перераспределена между ее членами. Результатом этих процессов стало радикальное уравнивание владений – крупные хозяйства были разбиты на более мелкие участки, а небольшие, напротив, объединены и увеличены. На протяжении определенного периода казалось, что заветная мечта крестьян, наконец, сбылась – они избавились от знати и цолучили равный доступ к земле (Ясный. 1949; Мэйл. 1971).

Установление мира оказалось более сложной задачей. Первая мировая война для России завершилась подписанием Брестского мирного соглашения 3 марта 1918 г., однако период затишья был недолгим. Уже летом война разразилась между большевиками и их внутренними и внешними оппонентами, среди которых были многие либералы и сторонники радикальных теорий (Кенез. 1971; 1977; Файджес. 1989; 1996; Процык. 1995). Только в 1920 г. это противостояние завершилось окончательной победой Красной армии под командованием Троцкого.

Самой труднодостижимой целью оказался «хлеб», который в более широком смысле символизировал благополучие и процветание общества. Гражданская война привела к обострению экономических проблем государства. В 1919 г. под контролем большевистского правительства находилась лишь небольшая территория вокруг Москвы. В таких условиях сбор налогов для финансирования деятельности правительства не представлялся возможным, и большевики изыскивали средства путем выпуска денежных ассигнаций, что (вполне закономерно) привело к гиперинфляции. В имперской России правительство контролировало сферу торговли зерном, распределяло поставки хлеба в города, а также требовало, чтобы излишки производства крестьяне выставляли на продажу. Политика партии включала все эти меры, но кроме этого предполагала ряд дальнейших шагов, прежде всего установление государственной монополии на торговлю. В этих крайне непростых для населения условиях количество зерна, которое крестьяне выставляли на продажу, заметно сократилось, и для сбора излишков правительство было вынуждено прибегнуть к помощи вооруженных отрядов. Все эти обстоятельства – изъятие зерна и разрушение довоенных коммерческих моделей – способствовали снижению мотивации к сельскохозяйственной деятельности среди населения, и, когда разразилась засуха, за ней последовал массовый голод 1921 г., унесший жизни миллионов людей.

В эпоху военного коммунизма экономика города была практически полностью уничтожена. В 1917–1920 гг. производство сигарет упало на 78 %, хлопковой нити – на 93 %, чугуна – на 96 %, а гужевых молотилок – на 99 % (Нуттер. 1962, 420, 438, 454–455). Количество рабочих, занятых в промышленном секторе, за этот период сократилось с 2,6 млн до 1,2 млн человек (Ноув. 1990, 57). И если в 1913 г. крестьянское сословие составляло около 72 % населения, то к 1926 г. этот показатель достиг 82 % (Дэвис. 1990, 251).

Несмотря на проблемы в промышленном секторе экономики, правительство большевиков стремилось к полному контролю и в этой сфере. Декрет от 27 ноября 1917 г. дал профсоюзам право контроля над предпринимательством. Вплоть до марта 1918 г., когда сфера железнодорожных перевозок перешла под контроль правительства, союзы железнодорожников осуществляли эффективное управление транспортной отраслью. На протяжении всего этого времени Ленин выступал против «передачи железных дорог железнодорожникам, а кожевен – кожевникам» (Ноув. 1990, 32), аргументируя это тем, что истинный социализм предполагает формирование системы национального планирования, а это, по его мнению, совершенно невозможно в ситуации, когда предприятиями управляют рабочие. Таким образом, новой задачей внутриполитического курса стала национализация промышленности. В ноябре и декабре 1917 г. эти меры привели к объединению банковской сферы страны и возникновению единого учреждения – Народного банка. Для управления государственными предприятиями 15 декабря 1917 г. был создан Высший совет народного хозяйства (ВСНХ). Но, несмотря на все эти меры, к июню 1918 г. правительству удалось национализировать лишь 487 компаний, причем значительная доля этого успеха стала возможной из-за усилий местных (Ноув. 1990, 45). Для выполнения поставленной задачи ВЦИК издает декрет о национализации, благодаря которому к сентябрю 1919 г. порядка 4 тыс. крупных предприятий перешли в собственность государства, а к ноябрю 1920 г. такая же участь постигла небольшие заводы и мастерские, хотя следует отметить, что с учетом принципов организации малого бизнеса в СССР практически не существовало возможности для централизации управления на предприятиях данной категории.

К началу 1921 г. большевикам удалось взять под контроль большую часть экономики страны, которая по-прежнему лежала в руинах. Так, объем производства зерна в этот период был на 56 % ниже уровня 1913 г., объемы выпуска продукции животноводческого сектора – на 73 %, а промышленной продукции – на 70 % (Дэвис. 1990, 5–6). Курс на новую экономическую политику, провозглашенный Лениным, призван был стабилизировать экономическую ситуацию и смягчить реакционность крестьянства. Во многом нэп стал отражением стремления уйти от чрезвычайных мер, характерных для эпохи военного коммунизма: крестьяне по-прежнему сохраняли свои земельные участки, на смену продразверстке пришла система умеренного налогообложения, промышленное производство было переведено на коммерческие принципы функционирования с внедрением системы трастов, задачей которых стала максимизация прибыли. Кроме этого, были предприняты меры по легализации сектора частной торговли, а рыночные отношения стали определяющим принципом в экономическом взаимодействии между крестьянами, городскими жителями и промышленной отраслью.

В общих чертах политический курс Ленина показал свою эффективность в достижении краткосрочных целей: наблюдалось восстановление производства в промышленной и сельскохозяйственной сферах экономики, и к концу десятилетия уровень производства сравнялся с довоенным уровнем^[32]. Однако с точки зрения других аспектов эта политика демонстрировала глубокие противоречия, поскольку методы ее реализации были слишком умеренными, чтобы способствовать достижению революционных целей большевистского правительства. Три из них представляются наиболее важными в рамках настоящего исследования.

Первой целью большевиков было установление социализма, причем актуальность ее в равной степени была очевидна как сама по себе, так и в качестве предпосылки для выполнения других задач. В то время как крупная промышленность подверглась национализации в эпоху нэпа, основная доля сферы торговли и малые предприятия по-прежнему оставались в руках частных владельцев, что породило новый класс капиталистов и торговцев – так называемых нэпманов. Но не затем коммунисты делали революцию, чтобы плодить нэпманов.

Столь же неоднозначной была ситуация в деревне. Пахотной землей фактически владели общины – институты, с марксистской точки зрения, докапиталистические, и сфера сельского хозяйства в основе своей была нестабильна по той же самой причине, которую Ленин приводил еще до событий 1917 г.: аграрное производство демонстрировало рост при увеличении масштабов хозяйств, поэтому рано или поздно деревня раскололась бы на немногих капиталистических земледельцев (или кулаков) и основную массу безземельных работников. Эта формирующаяся группа «сельских капиталистов», как и нэпманы, воспринималась в качестве противника нового порядка.

Второй целью революции большевиков была индустриализация. Несмотря на то что условия нэпа предоставляли достаточную платформу для восстановления экономики страны, ключевой вопрос, который не решен до конца и по сей день: могли ли характерные для этого курса аграрная система и промышленная организация стать прочным фундаментом быстрого экономического роста. Крестьянское земледелие вызывало у большевиков глубокие сомнения с точки зрения его технической и экономической эффективности; они полагали, что крестьянство являлось отсталым сословием, не восприимчивым к модернизации. Более того, середняцкие хозяйства – самая распространенная категория в середине 1920-х гг. – были наиболее самодостаточны, а следовательно, представляли собой наименее вероятный источник продовольствия для города. В условиях промышленного роста и повышения спроса на продукты питания возникали определенные проблемы, для предотвращения которых требовалась реорганизация системы крестьянских хозяйств в крупномасштабные социалистические фабрики по производству продовольствия. Примерно такие взгляды разделяли большевики. Однако основная сложность при этом заключалась в выработке способа и конечной формы, к которой следовало стремиться при создании таких объединений. На этот счет единого мнения в партии не было.

Итак, в промышленной сфере курс на новую экономическую политику не способствовал обретению преимуществ, которые социализм сулил отсталому государству, вступившему на путь индустриализации. Управление промышленным производством в этот период осуществлялось по капиталистическому методу, несмотря на то что эта отрасль находилось в собственности государства. Подобное несоответствие формы и содержания выражалось в двух потенциальных дефектах. Во-первых, в процессе принятия инвестиционных решений предприятия руководствовались исключительно собственной выгодой, игнорируя те преимущества, которые их инвестиции могли создавать другим фирмам. То есть в данной ситуации не рассматривались варианты социально полезного размещения капитала, и решение этой проблемы заключалось во внедрении системы централизованного планирования. Во-вторых, предприятия нанимали рабочих только в том случае, если они могли обеспечить достаточный объем продаж для покрытия издержек по заработной плате, то есть требовалось, чтобы стоимость предельного продукта превышала объем расходов на заработную плату. Однако в условиях структурной безработицы, подобной той, что существовала в Советском Союзе, прирост объемов производства мог осуществляться посредством найма работников с положительным предельным продуктом, даже если его стоимость была ниже уровня расходов на оплату труда. Подобная мера была вполне доступна государственным предприятиям, однако частные производители не могли позволить себе такой метод. Следовательно, отказ от капиталистических принципов найма рабочей силы мог способствовать росту благодаря расширению масштабов занятости на производстве. Степень адаптации нэпа оказалась недостаточной для реализации какой-либо из этих перспектив; обе они нашли свое применение лишь в системе экономической организации, характерной для эпохи Сталина, и показали при этом высокую эффективность.

Третьей целью было быстрое повышение уровня жизни населения. Социализм мог этому способствовать путем стимулирования повышения темпов экономического роста и за счет этого – доступности потребительских товаров. Кроме того, следование по пути социалистического развития позволило бы расширить масштабы занятости в большей степени, чем это было возможно при капитализме, а также покончить с эксплуатацией рабочих и тем самым гарантировать справедливое распределение выгоды от экономического роста среди всего населения. Марксисты были сторонниками теории всеобщего благосостояния. Они верили, что труд является источником благосостояния, что каждый член общества обязан трудиться и что работа обеспечивает единственное легитимное обоснование притязаний на заработок. При этом рента и прибыль, выступающие источником дохода аристократии, представляют собой трансфертные платежи, то есть являются не финансовой отдачей от использования факторов труда, а формой социальных платежей, не имеющей легитимного обоснования. А отказ от незаслуженных доходов и выполнение каждым членом общества трудовых обязательств позволяют обеспечить более справедливое распределение прибыли. Эта теория организации общества позволяла избежать последствий имперской модели экономического роста, при которой рост объемов производства на каждого рабочего не сопровождался соответствующим повышением уровня реальной заработной платы.

Более того, социализм мог обеспечить доступ к современному медицинскому обслуживанию и образованию всему населению, формируя таким образом дополнительный фактор повышения уровня жизни. При этом наиболее сложной задачей было предоставление всеобщего образования: например, во многих регионах страны сторонники традиционализма в данной сфере активно выступали против допуска женской части населения к образованию, а создание общенациональной школьной системы и внедрение принципа обязательного образования позволяли сформировать универсальную образовательную парадигму общества, однако без учета пожеланий населения.

Можно ли утверждать, что для реализации этих задач был необходим социализм? История знает ряд примеров, когда аналогичные цели ставили перед собой – и достигали – страны с капиталистической экономикой. В частности, страны – члены ОЭСР и более свежий пример – те же несколько государств восточноазиатского региона. Проблему формирования рынка спроса можно ликвидировать путем экспорта промышленных изделий и за счет их сбыта сельскому населению. Однако ни один из этих вариантов решения не был возможен в существующих на тот момент условиях. С одной стороны, депрессия 1930-х гг. стала свидетельством того, что ни один из рынков не благоприятствовал развитию торговых отношений с Советским Союзом, поскольку политика протекционизма, характерная для большинства капиталистических стран, препятствовала экспорту советских промышленных изделий. С другой – падение цен на сельскохозяйственную продукцию снижало потенциальную покупательскую способность жителей деревни. При этом дополнительное влияние на снижение спроса со стороны крестьян оказывала низкая производительность труда российского аграрного сектора, так как в результате в распоряжении работников села оказывалось значительно меньше свободных денег, чем в более успешных государствах, экспортирующих зерно (например, Канада). Медленный экономический рост также стал бы препятствием к повышению уровня жизни населения, поскольку в этом случае рынки труда были бы не связаны. К тому же дополнительные трудности возникали бы из-за высоких темпов прироста населения. Теоретически капиталистический путь развития обладает потенциалом для быстрого экономического роста и повышения уровня реальной заработной платы, и более того, имеются примеры, когда эта теория находила воплощение на практике. Однако низкие экономические показатели многих стран, рассмотренных в гл. 1, свидетельствуют о том, что успешное развитие зависит от благоприятного совпадения многих факторов, экономических и социальных, вероятность чего не всегда бывает высокой. Советская модель экономического роста позволила обойти влияние некоторых из этих факторов, которые в другое время и в другом месте стали бы препятствием для успешного капиталистического развития.

Дискуссии об индустриализации

С возобновлением производственных процессов на ранее не работающих фермах и фабриках возник другой насущный вопрос: каковы будут дальнейшие действия после достижения полной загрузки производственных мощностей на этих предприятиях? Именно эта проблема стала центральной темой полемики вокруг индустриализации. Существует ряд исследований, достаточно полно и грамотно раскрывающих историю обсуждения этой проблемы, а также его влияние на события в экономической сфере и борьбу за первенство в рядах Коммунистической партии^[33]. Наша задача отличается от них, поскольку целью данной работы является анализ идей, которые лежали в основе экономического роста СССР (так называемая советская модель развития), и альтернативные варианты, отринутые руководством страны. Поэтому наше исследование строится в большей степени по аналитической схеме, чем по хронологической.

В конце 1920-х гг. в Советском Союзе остро ощущался дефицит капитала. Эта проблема требовала вполне определенного решения, а именно усиления притока инвестиций. Из каких источников предстояло брать деньги на инвестирование? Как они должны распределяться? Эти вопросы постоянно стояли на повестке дня. А с учетом того, что одной из ключевых целей большевиков являлось повышение уровня жизни населения, то к этому списку вопросов прибавлялся еще один, не менее актуальный: существовал ли способ, позволяющий обеспечить параллельный рост инвестиций и потребления, или же накопление капитала возможно только в условиях сокращения потребления какой-либо группы общества? И если верен второй вариант, то кого выбрать в качестве «группы баланса»?

Предпочтения: плановики или потребители?

Предположение о том, что ключевой задачей плановой системы экономики было повышение уровня потребления, противоречит основному принципу разграничения в рамках компаративных экономических систем: разделения между предпочтениями потребителей и плановиков (Бергсон. 1961, 16). Первые определяют ориентиры экономической деятельности в стандартных моделях капиталистической, рыночной экономики, вторые выполняют аналогичную функцию в экономике централизованного планирования.

Какие предпочтения были характерны в этой ситуации для плановиков? Существует определенная вероятность того, что декларируемые цели революционеров, среди которых была и задача повышения уровня потребления, могли войти в список предпочтений этой группы. Однако наиболее верный ответ кроется в принципах функционирования тоталитарной модели Советского Союза (Такер. 1977): основа деятельности лидеров коммунизма – укрепление собственной власти и контроль над всеми аспектами экономической и социальной сфер общества. Именно эти стремления определяли развитие экономики – вместо ориентации на выпуск потребительских товаров вели ее к росту производства инвестиционных товаров и военного оснащения. В этом отношении инвестиционная стратегия партии не ставила целью повышение уровня жизни населения, в свете чего вывод Бергсона (1961) и Чапман (1954; 1963), согласно которому в 1930-х гг. в стране наблюдалось сокращение потребления на душу населения и снижение реальной заработной платы, отнюдь не является неожиданным. Следовательно, с точки зрения идеологии, именно капитализм представляется наиболее оптимальным вариантом развития, позволяющим учесть интересы большинства.

Эта критика в адрес коммунизма сохраняет прочные позиции. Однако она не является решающим аспектом, и в итоге ключевой для исследования вопрос следует искать в исторических фактах: росло потребление в Советском Союзе или нет? Именно его предполагается найти в ходе анализа в гл. 7. Говоря о полемике по поводу стратегии развития, следует подчеркнуть актуальность логических связей ситуации. Основной довод тоталитаризма зиждется на условии, что плановики (в данном случае Сталин и его сторонники) имеют свою программу действий, которая расходится с желаниями потребителей, в то время как рыночная экономика руководствуется именно ими. Однако существуют веские основания полагать, что система централизованного планирования в условиях отсталости экономики могла в определенной степени отвечать интересам не только плановиков, но и потребителей, а это означает, что подобное разделение предпочтений на две группы является надуманным. В рамках такого предположения возникают два аспекта, заслуживающих пристального внимания.

Во-первых, рыночная экономика может оказаться в ловушке равновесий низкого уровня доходов при проявлении внешних эффектов инвестирования^[34]. В работе Мерфи, Шлефера и Вишни (1989) приводятся два аргумента. Первый касается сферы потребительского спроса и гласит, что в условиях доиндустриального этапа развития экономики может сложиться ситуация, когда спрос на наличные средства будет недостаточно высоким, чтобы обусловить рентабельность создания крупномасштабного предприятия; гораздо более выгодным вариантом в этом случае станет параллельное строительство многих предприятий, каждое из которых будет нести расходы по оплате труда, тем самым предоставляя денежные средства для приобретения продукции всех субъектов производства. Очевидно, что если в подобных условиях предоставить предприятиям право самостоятельно принимать инвестиционные решения, то сфера инвестирования придет в упадок, ведь каждое предприятие, оценивая только собственную ситуацию, окажется убыточным. Политика централизованного планирования позволяла учесть весь спектр последствий для экономики и дать необходимый и достаточный «большой толчок». (Аналогичная аргументация используется в случае, если согласованные инвестиции привели к повышению будущего дохода до такого уровня, который стимулирует увеличение спроса, что позволяет окупить вложенные средства.)

Вторая линия аргументации касается взаимосвязи между промышленными отраслями. Так, например, сфера железнодорожных перевозок представляет собой масштабное фиксированное вложение, которое в свою очередь является источником повышения рентабельности инвестиций в другие секторы промышленности. При отсутствии прочих секторов строительство железных дорог может оказаться экономически невыгодным предприятием, поскольку в подобной ситуации объем перевозок будет крайне незначительным. В то же время без достаточного уровня развития железнодорожного сообщения деятельность всех прочих отраслей также может стать неэффективной ввиду дефицита рынков сбыта, расширению которых способствует развитие транспортной отрасли. С учетом всех этих условий можно утверждать, что равновесная ситуация в капиталистической экономике возможна при полном отсутствии и промышленности, и железнодорожного сообщения. Планирование же за счет координирования инвестиций позволяет достичь этого равновесия и в условиях индустриализации.

Во-вторых, формирование траектории потребления зависит от выбранного пути развития, а значит – от уровня инвестиций в экономику, который, как предполагают стандартные теории, в условиях рынка определяется «уровнем временных предпочтений» потенциальных держателей сбережений (Рамси. 1928; Бергсон. 1961, 26). Несмотря на то что обычно данные теории не учитывают распределение прибыли, в рамках настоящего анализа важно отметить следующий факт: основная часть фактических сбережений приходится на долю более состоятельных слоев населения. Такая предпосылка означает, что предпочтения преобладающего большинства населения не являются сколько-нибудь значимым фактором, и в этом отношении употребление термина «предпочтения потребителей» неправомерно – он предполагает, что роль каждого члена общества как потребителя в распределении инвестиций одинакова. Таким образом, можно сделать вывод, что выбор между производством мороженого и шоколадных батончиков можно определить методом анализа общесоциального баланса предпочтений, в то время как только состоятельному меньшинству доступно решение, отдать предпочтение выпуску конфет или производству станков. В действительности большинство может склоняться в сторону увеличения сбережений, что покажется более обеспеченным слоям населения непосильной задачей. В этом случае система централизованного планирования может представлять интересы большинства – или потребителей, если использовать терминологию данного анализа, – более эффективно, чем рыночная экономика.

В настоящий момент все эти тезисы могут представляться несколько абстрактными. Однако они имеют вполне реальное значение для понимания советской истории. Доказательство их причастности будет раскрываться поэтапно, и первым шагом станет анализ теории экономического роста Фельдмана. Согласно его модели, инвестиции в тяжелую промышленность стимулируют рост потребления. В теоретическом плане данная модель противоречит идее, воплощенной в тоталитарной системе, идее противопоставления предпочтений плановиков и потребителей. Модель Фельдмана основана на том, что развитие тяжелой промышленности является необходимой предпосылкой для повышения уровня жизни. Вторым шагом станет анализ фактической истории потребления в гл. 7, который демонстрирует, что в 1928–1940 гг. наблюдался рост уровня жизни, который, по сути, продолжился начиная с 1950-х гг. Это позволяет предположить, что фактическое обоснование тоталитарной модели является ошибочным. Третий шаг – имитационная модель в гл. 8, в которой увязывается модель Фельдмана с реалиями советской истории и подтверждается, что создание сектора тяжелой промышленности фактически способствовало росту уровня жизни населения. Кроме того, исследование показывает, что определенное воздействие оказывали и другие факторы: так, подробный анализ влияния политики коллективизации проводится в гл. 9. Однако еще важнее то, что подмена приоритетов производства (смещение стимулов от максимизации прибыли к плановым показателям и мягким бюджетным ограничениям) стимулировала более высокие темпы прироста инвестиций параллельно с повышением уровня жизни населения, чем мог обеспечить капитализм с характерными для него традиционными трудовыми отношениями.

Модель Фельдмана

Г. А. Фельдман был одним из наиболее выдающихся экономистов Госплана. В 1928 г. в журнале «Плановое хозяйство» вышла его статья в двух частях, в которой он описывал математическую модель накопления капитала^[35]. Его модель основана на внутренних источниках инвестиций: так, например, он практически не рассматривал схемы перераспределения средств, вырученных от экспорта пшеницы, для приобретения продукции зарубежного машиностроения. Вместо этого он сосредоточивает свое исследование на ситуации, в рамках которой страна должна создавать собственные структуры и производить оборудование для достижения экономического роста. Вот ключевые вопросы его работы: как можно обеспечить накопление капитала; существует ли взаимозависимость между быстрым накоплением и уровнем жизни населения? Ответ оказался весьма неожиданным: модель Фельдмана предполагала возможность «убить двух зайцев» вместе с развитием производства инвестиционных товаров можно достичь повышения уровня инвестирования и потребления. Понимание этого легло в основу социалистического пути экономического развития.

Модель Фельдмана представляла собой расширенное понимание двухсекторной модели экономики – производство средств производства и производство потребительских благ, – разработанной Марксом. При этом первый сектор включал продовольственные товары и одежду для рабочего класса, а второй – строительство и машиностроение, которые могли послужить обществу либо как инвестиционные товары для наращивания основного капитала, либо как товары, которые можно было использовать для производства социальных благ (больницы, жилье, велосипеды или военное оснащение). Именно разделение совокупного объема производства между потребительским и инвестиционным секторами стало основным объектом анализа в рамках предложенной Фельдманом модели.

Для оценки его влияния Фельдман вывел очень упрощенные функции производства, в которых производство зависело исключительно от объема основного капитала в данном секторе экономики:

y^p_t = ak^p_t (1)

y^c_t = bk^c_t (2)

где y^p_t – это производство средств производства за время t, k^p_t – объем основного капитала сектора производства средств производства, а индекс с во втором равенстве показывает соответствующие переменные для сектора производства потребительских благ; а и b в данном случае являются коэффициентами межотраслевого баланса, который соотносит объемы выпуска и затрат на производство.

Основной вопрос здесь заключался в определении принципа, по которому совокупный объем производства инвестиционных товаров будет распределяться между секторами экономики. Допустим, что е – это доля от общего объема произведенных средств производства, реинвестированных в тот же сектор. Тогда функция I – объем инвестиций по каждому из секторов – определяется следующим образом:

I^p_t  = еy^p_t (3)

I^c_t  = (1 – е)y^p_t (4)

Основная задача этой модели – показать, каким образом различные значения е отражаются на накоплении капитала и эволюции уровня потребления. Объемы выпуска продукции в каждом секторе демонстрируют рост, пропорциональный росту объема капитала в соответствующем секторе. Эти изменения могут быть отражены следующим образом:

k^p_t = (1 – d)k^p_t-1+ I^p_t (5)

k^c_t = (1 – d)k^c_t-1+ I^c_t (6)

В данных уравнениях d – это ставка амортизации капитала, отсюда (1 – d)k – это объем капитала, который переносится из баланса одного года на баланс следующего года. Путем прибавления к этому объему инвестиционного капитала I_t получаем новый объем основного капитала сектора.

Подставив уравнения 1–4 в 5 и 6 соответственно, получим уравнения, описывающие рост объема основного капитала в стоимостном выражении предыдущих функций:

k^p_t = ((1 – d)/(1 – ea))k^p_t-1 (7)

kct = (1 – d)k^c_t-1 + ((1 – e)(1 – a)a/(1 – ea))k^p_t-1 (8)

Так как объем производства пропорционален объему основного капитала, то увеличение производства инвестиционных товаров, равно как и потребительских благ, также описывается этими уравнениями.

Что эти уравнения могут нам сказать об экономическом росте? Уравнение 7 демонстрирует, что сектор производства инвестиционных товаров является источником собственного производства. В любой момент времени объемы основного капитала и производственный уровень этого сектора зависят только от объема основного капитала в предшествующем периоде и доли реинвестированных товаров. Рост значения переменной е, которая отражает увеличение доли реинвестиций в собственное производство сектора, приводит к соответствующему повышению темпов прироста производства инвестиционных товаров. Тогда возникает вопрос: что в этом случае происходит в сфере потребления? Означал ли большой объем выпуска продукции повышение цен для потребителей?

Ответ на этот вопрос достаточно неожиданный: как демонстрирует уравнение 8, этого не происходит. Первая часть его показывает, что объем основного капитала в секторе производства потребительских благ зависит от объемов предыдущего периода, при этом вторая часть означает, что существует также зависимость от объемов основного капитала в предыдущем периоде в секторе производства инвестиционных товаров, тем самым это условие создает вероятность формирования эффекта «переливания»: рост сектора инвестиционных товаров стимулирует быстрый рост потребления. Именно этот принцип стал аргументацией советских экономистов в пользу строительства тяжелой промышленности в ходе реализации пятилетних планов.