Текст книги "От фермы к фабрике"

Автор книги: Роберт Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

Влияние этих изменений можно проследить, моделируя советское развитие с альтернативными значениями е, то есть доли инвестиций, выделенных на развитие сектора производства инвестиционных товаров. Табл. 8.1–8.4 показывают, как в результате меняются показатели определенных ключевых переменных 1939 г. Очевидно, что альтернативные значения е оказали значительное влияние на выработку и доход. Добавленная стоимость в несельскохозяйственной сфере за 1939 г. увеличивается с 143,4 млрд руб. до 231,9 млрд руб. при увеличении значения е с 0,07 до 0,23. Основные фонды в 1939 г. также увеличиваются с 201,0 до 343,9 млрд руб. при условии аналогичного диапазона значений е. Направление большего количества ресурсов в тяжелую промышленность привело к увеличению основных фондов в несельскохозяйственном секторе и соответствующему росту производительности.

^{Таблица 8.2. Основные фонды несельскохозяйственного сектора, фактический и смоделированный объем (в млрд руб., в ценах 1937 г.)}

Более неожиданную картину дает анализ динамики потребления на душу населения. При увеличении значения е потребление на душу населения в 1939 г. демонстрировало последовательный рост. Более высокие показатели е привели к более высокому темпу роста сектора производства инвестиционных товаров, но этот рост оказал соответствующее воздействие и на промышленность, производящую потребительские товары, это влияние выражалось в виде увеличения объема основных фондов. Вероятность подобной «рециркуляции» капитала была довольно высока, поскольку 77 % капиталовложений выделялось именно на потребительские товары. Конечно же, существовал компромисс: в период в 1929–1932 гг. существовала зависимость, в соответствии с которой более низкие значения е подразумевали несколько большие объемы основных средств в сфере производства потребительских товаров. Однако разница эта была весьма незначительной. Падение уровня потребления при высоком значении е не превышало 1 % значения при низком значении е в рамках плана первой пятилетки. Иными словами, издержки увеличения доли капиталовложений, выделяемых для отрасли производства инвестиционных товаров, были весьма невысокими с точки зрения более низкого уровня потребления.

Необходимо особенно подчеркнуть прямое следствие из упомянутого заключения: снижение уровня потребления в 1928–1932 гг. было вызвано падением уровня производительности сельского хозяйства и сбыта, а вовсе не изменением инвестиционной стратегии. Разрушительное влияние коллективизации на экономику в начале 1930-х гг. отразилось как на рабочих, так и на крестьянах.

^{Таблица 8.3. ВВП: фактический и смоделированный (в млрд руб., в ценах 1937 г.)}

^{Таблица 8.4. Потребление на душу населения: фактическое и смоделированное (в руб. на человека в год)}

К 1939 г. преимущества стратегии инвестирования в тяжелую промышленность становятся очевидными. Так, при значении е = 0,23 потребление на душу населения было на 17 % выше, чем оно было бы при е = 0,07. При е = 0,23 также наблюдается увеличение основных фондов, причем как в секторе производства инвестиционных товаров, так и в секторе производства потребительских товаров. Например, при е = 0,23, размер основных фондов в отрасли производства средств производства составил бы 60,8 млрд руб., в отличие от 14,2 млрд руб. при значении е = 0,07. Для отрасли производства потребительских товаров соответствующие значения составляют 283,1 млрд руб. при е = 0,23 и 186,7 млрд руб. при е = 0,07. Практически все типы расчетов, направленные на сравнение уровней потребления в настоящем и будущем, говорят в пользу инвестиционной стратегии, в основе которой лежит развитие тяжелой промышленности. Таким образом, распространенная критика инвестиционной политики Советского Союза, основанная на убеждении в том, что правительство жертвовало жизненным уровнем ради наращивания объемов производства стали и военной техники, оказывается несостоятельной.

Несмотря на то что повышение значения е способствовало ускорению экономического роста в СССР, увеличение доли инвестиционных товаров, распределяемых в сфере потребления, в 1930-е гг. привело к нивелированию этого достижения. Причиной тому послужило наращивание военного потенциала в преддверии Второй мировой войны: в 1933–1939 гг. доля реинвестируемых средств производства упала с 93 % до 58 %, в то время как производство военного оборудования увеличилось с 4 до 41 % от общего объема выработки в этом секторе.

Подобное увеличение военных расходов позволяет обосновать некоторые отличительные черты, характерные для советского экономического роста конца 1930-х гг. – спад уровня инвестирования и снижение темпов роста после 1937 г. Фактический темп роста капиталовложений с 1928 г. до середины 1930-х гг. демонстрировал тенденцию к увеличению, однако во второй половине десятилетия ситуация изменилась на диаметрально противоположную. Эта особенность в значительной степени подлежит воспроизведению в процессе моделирования инвестиционных тенденций с использованием исторических значений для внесистемных переменных. Для сравнения я также смоделировал увеличение объемов капиталовложений при е = 0,23 и реальных расходах на оборону на уровне 1930 г. Темп экономического роста в этом случае продолжает повышаться на протяжении 1930-х гг., так как производство техники не переориентировано на производство танков, артиллерии и военной авиатехники. Если бы инвестирование происходило в таком темпе, то добавленная стоимость, основной капитал в несельскохозяйственном секторе, ВВП и потребление на душу населения были бы на V₅ выше, чем смоделированные показатели на 1939 г. Иными словами, угроза нападения со стороны Германии значительно замедлила экономический рост Советского Союза.

Таким образом, при анализе имитационных моделей реализации альтернативных инвестиционных стратегий в условиях коллективизированной экономики становится очевидно, что инвестиционная политика государства являлась потенциальным инструментом ускорения роста объемов производства, расширения основного капитала, а также повышения уровня жизни населения страны. Принцип реинвестирования большего объема произведенных средств производства в развитие этого сектора способствовал увеличению темпов экономического роста, причем данный вывод сохраняет свою актуальность и в условиях экстраполирования на другие модели. Несмотря на то что расширение сектора тяжелой промышленности, несомненно, являлось важным аспектом экономического роста, дальнейший анализ покажет, что этот фактор отнюдь не был единственным источником развития советской экономики.

Возможности роста в условиях нэпа

К настоящему времени еще не рассматривался такой аспект, как влияние коллективизации на экономический рост в 1930-е гг. Каким образом данное решение партии отразилось на экономике страны? Способствовала ли коллективизация ускорению темпов индустриализации, замедлению или же не оказала на этот процесс никакого влияния? Аналогичные вопросы можно задать в отношении влияния нэпа. Можно ли утверждать, что в рамках институциональной структуры нэпа стратегия индустриализации стала бы более успешной или же она была бы, напротив, неосуществимой?

Диапазон мнений в этом плане крайне широк. С одной стороны, существует точка зрения, согласно которой коллективизация ускорила рост посредством увеличения масштабов сельско-городской миграции, повышения сельскохозяйственного сбыта и мобилизации излишка сельскохозяйственной прибыли для финансирования промышленного капиталовложения. С другой стороны, выражаются определенные сомнения в том, что данные последствия действительно имели место, не говоря уже об их влиянии. Более того, сторонники этой позиции полагают, что коллективизация привела к огромным убыткам в сельскохозяйственном производстве (уничтожение домашнего скота и резкое снижение производства зерновых), что крайне негативно сказалось на темпах экономического роста. Вместо того чтобы брать за основу все эти вопросы, я предпочитаю начать моделирование воздействия альтернативных инвестиционных стратегий (значения е), используя условия нэпа, а затем сравнить его с данными, полученными в рамках анализа модели коллективизации. Результаты вычислений отражены на графиках 8.1–8.4.

Таблицы четко демонстрируют, что стратегия высокого уровня инвестирования (е = 0,23) в условиях нэпа была бы успешной за счет значительного повышения темпов роста выработки и потребления на душу населения, по сравнению с более низкими значениями переменной е. Однако результаты оказываются не столь впечатляющими, как в условиях коллективизации. В 1939 г. добавленная стоимость в коллективизированном несельскохозяйственном секторе была на 22 % выше, чем при реализации аналогичной инвестиционной стратегии (е = 0,23) в условиях нэпа, при этом объем основных фондов несельскохозяйственного сектора был бы на 8 % больше. Что касается уровня ВВП, то ввиду большей производительности сельского хозяйства без воздействия коллективизации имитационная модель, предполагающая сохранение влияния нэпа, демонстрирует лишь пятипроцентное превышение над фактическим показателем.

Данные результаты значительно расходятся с выводами Хантера и Ширмера (1992,196–197, 241, 246–251), которые также проводили исследование советской индустриализации с помощью широкомасштабной имитационной модели. Их анализ военных расходов и альтернативных стратегий потребления имеет незначительные отличия от приведенного в данной работе расчета, однако в ходе своего исследования они пришли к выводу, что коллективизация оказала гораздо более негативное воздействие. По их мнению, коллективизация отнюдь не способствовала какому-либо (пусть даже скромному) росту в 1930-е гг., напротив, она стала причиной снижения ВВП в 1940 г. примерно на 30 % и сокращения основных фондов в 1941 г. примерно на 40 %. Модель Хантера – Ширмера настолько сложна, что не сразу становится очевидно, чем обусловлено подобное расхождение в выводах. Представляется, что в рамках этой модели значимую роль мог сыграть фактор сельско-городской миграции, которую авторы устанавливали на произвольном уровне. В имитационных моделях, приведенных в этой главе, уровень миграции зависит от соотношения уровней потребления в городе и в деревне, а также от процесса коллективизации сельского хозяйства – такой вариант исходных данных приводит исследователя к выводу, что коллективизация способствовала росту масштабов миграции из деревни в города. И именно этот аспект позволяет утверждать, что в рамках приведенной модели коллективизация стала одним из движущих элементов процесса индустриализации, в то время как в модели Хантера – Ширмера подобный эффект совершенно не затрагивается. Кроме того, в их модели используются заданные значения сельского и городского потребления на душу населения, в результате чего недовыполнение плана сельскохозяйственного производства заставляет предприятия, производящие потребительскую продукцию, оттягивать капитал и трудовые ресурсы из прочих отраслей экономики для поддержания уровня потребления. Модель, использованная в этой главе, напротив, допускает, что недостаточный объем производства сельскохозяйственной продукции в условиях коллективизации вызывает снижение уровня потребления, но сохраняет объем инвестирования неизменным. Можно предположить, что именно эти различия в моделировании объясняют, почему Хантер и Ширмер пришли к гораздо более негативной оценке коллективизации.

В следующей главе будет рассмотрено, каким образом выводы данной главы соотносятся с традиционными гипотезами, которые представляли собой попытки дать объяснение, почему коллективизация замедлила – или ускорила – советскую индустриализацию. Впрочем, основной идеей всех этих гипотез является скромный масштаб ее влияния в целом: коллективизация действительно привела к снижению темпов экономического роста в ходе реализации первой пятилетки и его ускорению впоследствии, однако ее совокупное влияние в 1930-е гг. вылилось лишь в несущественное ускорение темпов роста советской экономики. Сопутствующие ей человеческие страдания были велики, в то время как экономическая выгода оказалась минимальной.

Амбициозные цели производственного развития и мягкие бюджетные ограничения

Табл. 8.1–8.4 свидетельствуют о том, что выделение большей доли инвестиционных товаров для развития сектора, их производящего, способствует увеличению темпов роста выработки несельскохозяйственной продукции и повышению уровня потребления надушу населения. Степень влияния примерно одинакова как при коллективизации, так и в условиях нэпа. Но один элемент данных таблиц приводит в замешательство: все они констатируют высокий уровень выработки в 1939 г., хотя на производство средств производства в этот период приходилось лишь 7 % от общего объема капиталовложений. Согласно показателям коллективизированной экономики, действительная выработка несельскохозяйственного сектора увеличивалась на 5,6 % в год в 1928–1939 гг., в то время как при продолжении нэпа этот рост составил бы 5,3 %. Загадка заключается в том, почему такой высокий уровень роста был при столь низком уровне капиталовложений.

Ответ кроется в особенностях трудовых отношений, существовавших на советских предприятиях; благодаря им темпы роста оставались бы довольно высокими даже в условиях низкого уровня капиталовложений. Капиталистические компании, ориентированные на максимизацию прибыли, нанимают работников при условии, что значение предельного продукта их труда равняется фонду оплаты труда или же превышает его. Вероятно, в начале 1920-х гг. советские компании функционировали таким же образом, но к концу десятилетия, как уже отмечалось ранее, произошло смещение приоритетов деятельности: основной целью стало выполнение производственного плана, а не наращивание прибыли. Предоставление щедрых банковских кредитов – элемент мягкой бюджетной политики – давало возможность компаниям стремиться к более высокому уровню выработки за счет увеличения штата, причем наем работников продолжался даже в том случае, когда объем производимого ими предельного продукта становился меньше расходов на оплату их труда.

В последние годы политика мягких бюджетных ограничений подвергается жесткой критике за то, что именно она стала причиной избытка рабочей силы на предприятиях и неэффективности советской промышленности (Корнай. 1992, 140–148). Данные замечания, возможно, уместны по отношению к 1980-м гг., когда советские предприятия функционировали в условиях полной занятости. Если рост новых компаний с высокой производительностью был ограничен невозможностью привлечения трудовых ресурсов, тогда экономический рост могла бы ускорить такая мера, как принуждение более старых и менее эффективных предприятий расстаться с частью своих рабочих ресурсов посредством возложения на них обязательства покрывать расходы на оплату труда.

Однако в 1930-е гг. в Советском Союзе не существовало полной занятости. Среди сельского населения наблюдался высокий уровень структурной безработицы, который в процессе механизации вспашки и уборки урожая еще больше увеличился (Хефдинг. 1954, 66; Каган. 1959, 458). При нулевом уровне предельного продукта труда в сельской местности, можно было увеличить валовой продукт за счет предоставления рабочих мест на промышленных предприятиях безработным жителям села. При данных обстоятельствах представляется общественно нерациональным заставлять компании ограничивать их трудовые ресурсы до предела, при котором предельный продукт труда выравнивается с расходами на оплату труда работников. Объем выработки можно было бы нарастить при условии разрыва установленной капитализмом связи между уровнем заработной платы и объемом предельного продукта труда. Производственные планы и мягкие бюджетные ограничения позволили реализовать эти меры, став источником экономического роста Советского Союза в 1930-е гг.

Сочетание амбициозных производственных планов и гибкой бюджетной политики означало наращивание трудовых ресурсов предприятий, а также увеличение разрыва между предельным продуктом труда и расходами предприятия на заработную плату. В 1928 г. реальная зарплата составляла 3200 руб. в год в ценах 1937 г.^[125], в то время как объем предельного продукта труда составлял 2750 руб.^[126] Однако впоследствии произошло стремительное сокращение объемов производимого предельного продукта труда – до 1300 руб. в год, и лишь небольшое его повышение к началу 1939 г. – до 1650 руб. в год. В то же время уровень заработной платы в 1937 г. снизился до показателя в 3000 руб. в год. В результате доля предельного продукта сократилась с 85 % от объема заработной платы в 1928 г. до почти 50 % в 1930-е гг.

Для того чтобы определить количественный уровень влияния таких факторов, как высокие целевые показатели и мягкие бюджетные ограничения, на общее развитие, необходимо построить модель эволюции экономики с альтернативным сценарием поведения фирмы. Наиболее простой альтернативой является часто используемая модель Харриса – Тодаро – модель рынка труда в менее развитых капиталистических странах, которую я называю моделью капиталистической трудовой занятости. Условия этой модели предполагают, что городские работодатели платят высокую, экзогенную зарплату. Они регулируют занятость таким образом, что предельный продукт труда равен установленному уровню заработной платы. При этом масштабы миграции из деревни в город зависят от уровня ожидаемой зарплаты, то есть уровня фиксированной зарплаты, умноженной на вероятность трудоустройства. Миграция продолжается до тех пор, пока уровень городской безработицы не поднимется до отметки, при которой ожидаемая городская зарплата сравняется с заработной платой в сельской местности.

Принципы модели Харриса – Тодаро присутствуют в моей имитационной модели в виде условия фиксированной заработной платы на уровне 3000 руб. в год в ценах 1937 г. (Можно было бы привести аргументацию в обоснование более высокой заработной платы^[127], причем повышение предполагаемых значений этой постоянной переменной привели бы к более радикальным результатам.) Затем общий трудовой доход рассчитывается по формуле: данные 3000 руб. умножаются на количество работников, действительно занятых на производстве. При делении показателя общего трудового дохода на численность городского населения мы получаем тот самый ожидаемый уровень заработной платы, который мы сравниваем с сельским потреблением на душу населения и который является движущей силой миграции.

Одним из последствий капиталистических трудовых отношений является высокая степень безработицы. В 1928 г. уровень безработицы среди городского населения составлял около 10 % от общего объема доступных трудовых ресурсов, а в ходе реализации первой пятилетки этот показатель удалось снизить до ничтожно малого уровня. При этом в рамках анализа капиталистических имитационных моделей безработица в 1930-е гг. возрастает до 25 % от объема несельскохозяйственных трудовых ресурсов. Данная имитационная модель подразумевает высокий уровень текучести кадров, поэтому все городские работники заняты в течение трех четвертей года, что позволяет им получить доход, обеспечивающий лучшие условия жизни, нежели доступный в сельской местности. Если бы в Советском Союзе действительно существовала система капиталистических трудовых отношений, выработка скорее всего была бы меньше, и возникла бы некая форма неофициального сектора для поддержки горожан, не занятых в современной промышленности.

Таким образом, можно утверждать, что многие характерные черты советской урбанизации были обусловлены политикой мягких бюджетных ограничений. В отличие от капиталистических систем стран третьего мира, уровень безработицы был низким либо позволял говорить лишь о существовании неполной занятости, а теневой экономики не существовало вовсе. Типичный советский городской житель бы занят не в мелкой розничной торговле, а получал работу в современной промышленности. Сектор мелкой торговли в этих условиях был «слаборазвитым», а промышленность оказалась «переукомплектованной». Инвестиционный бум в сочетании с жесткими бюджетными ограничениями порождает урбанизацию в стиле Латинской Америки.

Способствовали ли мягкие бюджетные ограничения экономическому росту или тормозили его? В табл. 8.1–8.4 показаны моделируемые на 1939 г. значения добавленной стоимости в несельскохозяйственном секторе, несельскохозяйственных основных фондов, ВВП и потребления на душу населения в рамках модели капиталистических трудовых отношений. И в условиях коллективизированной экономики, и в условиях нэпа увеличение капиталовложения в тяжелую промышленность приводит к увеличению роста по всем показателям. Однако важным отличием имитационной модели капиталистических трудовых отношений является более низкий уровень производительности по сравнению с двумя другими моделями: этот показатель при любом значении е оказывается гораздо ниже. Действительно, при е = 0,07 (когда инвестиционная стратегия лишь воспроизводит структуру основных фондов накануне первой пятилетки) рост на душу населения равен нулю или имеет отрицательное значение. Объем производства несельскохозяйственной продукции и основные фонды демонстрируют рост на уровне 1,6 % в год, то есть столько же, сколько и прирост населения, а добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе – лишь 0,7 %. При этом уровень потребления на душу населения снижается. Даже если предположить более высокий уровень инвестирования (значение переменной е = 0,23), то и в этом случае модель капиталистических трудовых отношений позволяет предположить более низкие темпы роста производства в несельскохозяйственном секторе экономики, равно как и основных фондов или ВВП, чем это характерно для моделей коллективизированной экономики или нэпа. Что касается потребления на душу населения, то этот показатель даже при самом благоприятном сценарии демонстрирует крайне незначительный рост. Экономика нэпа всегда показывает лучшие результаты, чем капиталистическая экономика. Соответственно, можно сделать вывод, согласно которому амбициозные производственные цели правительства и мягкие бюджетные ограничения сыграли крайне важную роль в ускорении экономического роста Советского Союза в 1930-е гг.

Заключение

Табл. 8.1–8.4 отражают те факторы, которые способствовали быстрому развитию советской экономики в 1928–1939 гг. Особо важную роль сыграли два фактора: инвестиционная стратегия с приоритетным развитием тяжелой промышленности, с одной стороны, и принудительное введение высоких целевых показателей в сочетании с мягкими бюджетными ограничениями, с другой.

Проведем следующий мысленный эксперимент. Начнем с экономики, наименее похожей на экономику Советского Союза в 1930-е гг., то есть с экономики, в которой существуют капиталистические трудовые отношения и инвестиционная стратегия, воспроизводящая основные фонды 1920-х гг., ориентированные на развитие сектора производства потребительских товаров (то есть условия, при которых е = 0,07). К 1939 г. объем ВВП в данной экономической системе составлял бы порядка 240,6 – это ненамного превышает стартовый показатель 1928 г., равный 200,9; при этом следует отметить, что в пересчете на душу населения рост не наблюдается. А теперь повысим е до значения 0,23. В этом случае ВВП в 1939 г. составит 290,3 – то есть модель демонстрирует прирост в 21 %. Стратегия инвестирования в тяжелую промышленность оправдывает себя. После этого поменяем политику жестких бюджетных ограничений на противоположный принцип. В этом случае расчетный уровень ВВП в 1939 г. составил бы порядка 348,3, то есть дополнительный прирост в 20 %. Это позволяет сделать вывод о том, что политика мягких бюджетных ограничений также себя оправдала в экономическом плане. И наконец, предположим, что свободные рыночные отношения между сельским хозяйством и промышленностью, характерные для нэпа, были заменены на обязательные поставки и устанавливаемые государством цены, характерные для коллективизации. Расчетный уровень ВВП снова демонстрировал бы рост, но в этих условиях только до уровня 364,6 – дополнительный прирост в размере 5 %. Иными словами, от коллективизации отдача не столь значительна. Так как моделируемый ВВП отличается от действительного показателя 1939 г., равного 344,9, на 5 %, данный мысленный эксперимент демонстрирует, что инвестиционная стратегия и мягкие бюджетные ограничения полностью объясняют экономический рост Советского Союза и для этого не требуется изыскивать какие-либо дополнительные факторы.

Анализ других таблиц, проведенный с применением аналогичного подхода, приводит к сходным заключениям, хотя представляется, что если критерием оценки является добавленная стоимость в несельскохозяйственной отрасли, то роль коллективизации существенно повышается; при этом ее учет абсолютно нецелесообразен, если в качестве критерия экономического развития используется уровень потребления на душу населения. Подобно ситуации с оценкой уровня ВВП, коллективизация в этих условиях дает весьма незначительный толчок к накоплению капитала.

Данные заключения приводят к трем важным выводам касательно советских институтов и экономического развития страны. Во-первых, нэп, предполагающий сохранение крестьянских хозяйств и поддержание рыночных отношений между городом и деревней, являлся благоприятной для быстрой индустриализации системой. Коллективизация не внесла значительного вклада в эту организационную схему. Во-вторых, автаркическое развитие отрасли производства инвестиционных товаров стало рентабельным источником нового основного производственного оборудования. Для быстрого роста уже не нужно было развивать такие направления, как экспорт пшеницы и импорт техники, то есть экономика отходила от функционирования по принципу сравнительного преимущества. В-третьих, централизованное планирование производства предприятий в сочетании с мягкими бюджетными ограничениями были эффективными мерами по мобилизации трудовых ресурсов, которое в противном случае становилось основой роста безработицы. Дополнительная занятость внесла значительный вклад в увеличение объемов выработки, а также в расширение сферы потребления.

В более широком смысле нэп уже содержал многие элементы социализма: например, фактор государственной собственности на промышленные предприятия. Внедрение централизованного планирования и политика мягких бюджетных ограничений в 1930-е гг. еще больше стимулировали переход экономики к социалистическому пути развития. Кроме того, все эти изменения способствовали ускорению развития производственных факторов, поскольку предполагали более высокий процент занятости в экономике с избытком рабочей силы. Конечно же, данная стратегия развития была антитезой политики, ориентированной на торговлю и рынок, выступления в защиту которой так часто можно слышать сегодня.

В то время как установление социализма в 1930-е гг. способствовало экономическому росту Советского Союза, варварская политика Сталина внесла лишь незначительный вклад в повышение производительности промышленного сектора. В частности, крайне скромное влияние на экономический рост оказала коллективизация сельского хозяйства – явление, вероятно, являющееся архетипом сталинского периода и ставшее причиной наибольшего количества смертей, которых можно было избежать. Модификация нэпа с целью включения централизованного планирования, повышения уровня занятости и развития тяжелой промышленности представляла собой программу, призванную способствовать повышению объемов капитала, выработки, а также росту уровня жизни на душу населения. И влияние коллективизации в этих условиях, с одной стороны, оказалось далеко не столь эффективным в плане стимулирования экономического роста, а с другой – подорвало начавшийся переход к социализму.

Глава девятая. Преображенский в действии

В 1962 г. вышло в свет провокационное эссе Алека Ноува (1962, 17–39) «Был ли Сталин, действительно, нужен?» Ноув в своей работе дает положительный ответ, при этом подразумевая, что коллективизация была необходима для быстрой индустриализации в социалистическом государстве. Он согласен со Сталиным, что «уравнительное распределение земель», как, например после революции 1917 г., «укрепляет сектор натурального хозяйства», тем самым «уменьшая объем товарного производства, а иногда производства в целом» (Ноув. 1990, 114). Система принудительных продаж по ценам, навязанным государством, была единственным способом гарантировать непрерывные поставки дешевого продовольствия для города. Более того, политика дискриминационного ценообразования являлась необходимым условием для финансирования индустриализации. И, наконец, «быстрая индустриализация, особенно с приоритетом развития тяжелой промышленности, означала снижение уровня жизни, несмотря на то что планы первых “пятилеток” давали прямо противоположные обещания» (Ноув. 1962, 24). В отношениях между государством и крестьянами неизбежно возникали напряженные конфликты, поскольку цель коллективизации заключалась в том, чтобы принудить население деревни к накоплению денег. В таких условиях неизбежными становились такие явления, как диктатура и принуждение.

Эссе Ноува вызвало бурные споры, в ходе которых историки-ревизионисты, в особенности Барсов (1969), Миллар (1970b; 1974) и Эльман (1975), стремились оспорить экономические предпосылки аргументации Ноува. В основе их критики – два ключевых наблюдения. Во-первых, часть сельскохозяйственной продукции продавалась на колхозном рынке, где процесс ценообразования не подлежал контролю государства, вследствие чего уровень инфляции был довольно высоким. Как уже отмечалось в гл. 5, данная ситуация в сфере сбыта в период реализации первого пятилетнего плана способствовала изменению условий торговли в пользу крестьян. Во-вторых, если пред

полагалось, что сельскохозяйственные сбережения будут стимулировать рост инвестиций в несельскохозяйственном секторе экономики, то требовалось, чтобы доходы от сбыта сельскохозяйственной продукции превышали расходы этой отрасли на приобретение товаров. В действительности же торговый баланс равен объему сельскохозяйственных сбережений, предоставляемых этим сектором в экономику прочих отраслей. К единому решению о том, как правильно измерять торговый баланс, Барсов, Миллар и Эльман так и не пришли, но они были согласны в одном – в данный период этот баланс был крайне низким или равным нулю. Подобное прочтение фактов позволяет им утверждать, что коллективизация не способствовала формированию излишка в сельском хозяйстве, на который надеялся Преображенский и который предполагал в рамках своей работы Ноув.