Текст книги "Спор на любовь (СИ)"

Автор книги: Рия Адри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7. Чёрный ворон

Глава 7. Чёрный ворон

После ректорского кабинета коридоры казались длиннее. Грозовой Предел жил своим обычным расписанием: где-то звенело оружие, служащие в серых мантиях переносили связки ключей, старшие адепты проходили мимо с такими лицами, будто ведьминские личные отборы происходили по вторникам перед обедом. Я шла рядом с девочками, держала папку двумя руками и чувствовала метку под перчаткой так отчётливо, словно там лежал раскалённый уголь, который решил вести себя воспитанно только при свидетелях.

Угроза личной паре. Старший маршрут допущен в восточную башню без ограничений.

Надпись на кристалле горела красным.

Я смотрела на неё и впервые за весь день почувствовала, как спокойствие внутри стало тонким. Не исчезло. Просто натянулось так сильно, что любое неверное слово могло его порвать.

На кристалле связи восточная башня дрожала в красноватом свете тревоги. Наш общий зал, стол, раскрытый журнал, девочки у окна. Кира со стулом в руках. Сольвей, прижавшая к груди чехол с Рябинкой. Ника рядом с Таисией. Марьяна, которая удерживала Таисию за локоть и смотрела в окно так, будто за стеклом сидела не птица, а сама причина всех наших бед.

Чёрный ворон ударил клювом ещё раз.

Трещина на стекле расползлась тонкой белой линией.

Метка на моём запястье вспыхнула болью.

Я стиснула зубы, но не издала ни звука.

Демьян заметил.

Разумеется, заметил.

– Идём, – сказал он.

Одно слово.

Спокойное.

С таким тоном люди не приглашали. Отдавали приказ, заранее зная, что спорить будут только те, кто плохо понимает положение.

Я повернулась к нему.

– Я иду в восточную башню с ректором.

– Ты идёшь со мной.

– Нет.

Госпожа Тарская резко вдохнула, словно я только что сорвала печать с государственного договора. Магистр Торн застыл с серебряной рамкой в руках. Ректор посмотрел на меня тяжело, но промолчал.

Демьян сделал шаг ближе.

В кабинете сразу стало теснее. Не физически. Комната была большой: широкий стол, шкафы, карта академии на стене, окно с грозой за стеклом. Но вместе с Демьяном пространство сжималось. Его тень ложилась длинной полосой по полу, а серые глаза становились темнее.

– Башня вызвала меня.

– Башня вызвала старший маршрут, потому что её заставили считать меня вашей личной парой. Я это оспариваю.

– Оспоришь утром. Сейчас твоих ведьм режут через окно.

Слова ударили по дыханию.

Я снова посмотрела на кристалл.

Ворон за стеклом наклонил голову. На его клюве блестела тёмная капля. Не дождь. Под куполом дождя не было. Кровь. Или что-то похожее на кровь.

Таисия стояла ближе всех к окну и смотрела прямо на птицу. Ника пыталась оттащить её назад, но Таисия не двигалась. Глаза у неё сияли странно: серый тускло, янтарный – густым золотом.

– Это не обычная птица, – сказала я.

– Нет, – ответил ректор. – Это родовой вестник.

– Чей?

Пауза получилась слишком короткой, чтобы подготовиться к ответу.

– Воронов, – сказал Демьян.

Я медленно повернулась к нему.

– Ваш?

– Нет.

– Но вашего рода.

Он не двинулся ближе. Только воздух между нами стал холоднее, плотнее, как перед грозовым ударом.

– Да.

Замечательно.

Просто замечательно.

Мы начали день с его маршрута, продолжили его меткой, затем его личным отбором, а теперь в окно моей башни билась родовая птица Воронов. Если академия пыталась убедить меня, что в стороне от Демьяна будет безопаснее, она выбрала странную форму доказательства.

– Что делает родовой вестник у восточной башни? – спросила я.

Демьян смотрел на кристалл.

– Пытается попасть к тому, кого несёт.

– К кому?

– К тебе.

Метка снова болезненно дёрнулась.

Я положила ладонь поверх перчатки и удержала дыхание ровным.

Не время бояться.

Страх уже был. Тёплый, неприятный, очень живой. Он сжимал горло, холодил пальцы, заставлял тело просить: беги к башне, беги быстрее, там девочки. Но если бежать без головы, можно прибежать прямо туда, куда нас ведут.

– Если он родовой, вы можете его остановить? – спросила я.

– Могу.

– Без моего участия?

Демьян посмотрел на меня.

– Если он несёт приказ тебе – нет.

– Какой приказ?

– Узнаем, когда вскроем вестника.

Сольвей на кристалле вдруг вскрикнула. Звук не прошёл, но я увидела, как она отступила от окна. Рябинка вырвалась из чехла сразу тремя тонкими плетями, вцепилась в край стола и потянулась к стеклу.

Трещина стала шире.

Кира подняла стул.

– Кира, нет, – сказала я, хотя она меня не слышала.

Демьян уже шёл к двери.

– Стойте, – резко произнёс ректор. – Ворон.

Демьян остановился у порога, но не обернулся.

– Если ты войдёшь в башню без ограничений, система укрепит личный отбор.

– Если я не войду, птица пробьёт стекло и вложит приказ в ведьминский контур. Выбирайте, ректор.

– Ты можешь усилить метку.

Я поправила край папки в руках. Бумага, печати и ровные строки всё ещё оставались моим самым надёжным способом не сорваться.

– Могу.

– И?

Демьян повернул голову.

В серых глазах была сталь.

– И я не собираюсь стоять здесь, пока кто-то лезет в мою связку.

Тишина в кабинете стала ледяной.

Мою связку.

Не “в её контур”.

Не “к адептке Вельской”.

Мою.

Я услышала. Ректор услышал. Госпожа Тарская услышала, потому что её лицо сразу стало жёстче. Даже магистр Торн, который всё это время смотрел на регистр, поднял глаза.

Я подошла к Демьяну.

Не слишком близко. На расстояние, с которого можно было говорить тихо и быть услышанной.

– Я не ваша связка.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

– Сейчас – да.

– Нет.

– Система считает иначе.

Демьян стоял слишком спокойно для человека, вокруг которого снова трещали правила. Именно это спокойствие раздражало сильнее всего.

– Я считаю иначе.

– Тебя это не спасёт, если птица войдёт.

– А вы?

– Я – спасу.

Вот оно.

Вся опасность Демьяна Ворона в двух словах.

Не просьба. Не обещание. Не “попробую помочь”. Он говорил так, будто исход уже решён, потому что он решил. Такая уверенность могла бы успокоить, если бы не стоила слишком дорого. Он мог спасти. А потом назвать это правом.

Я посмотрела в кристалл.

Кира замахнулась стулом.

Рябинка ударила по полу зелёными плетями, Таисия вдруг подняла руку к стеклу, словно собиралась впустить птицу сама.

Нет.

Тут уже точно нельзя ждать.

– Господин ректор, – сказала я, не отрывая взгляда от кристалла. – Прошу зафиксировать: я иду в восточную башню добровольно для защиты группы и оспариваю любое усиление личного отбора. Адепт Ворон допускается только как носитель родового контроля над вестником. Без прикосновений ко мне и без изменения метки без моего прямого согласия.

Демьян усмехнулся.

Коротко.

Зло.

– Ты собираешься диктовать условия, пока стекло трещит?

– Да.

Ректор уже взял перо.

– Зафиксировано.

– Вельская, – сказал Демьян тихо.

– Да?

Я дала себе секунду на вдох. Ответ лежал на языке, но воспитание всё же удержало меня от лишней резкости.

– Если птица ударит в тебя, я изменю метку, даже если ты будешь против.

Голос был ровный.

В нём не было бравады.

Он просто предупредил, что нарушит моё условие, если сочтёт нужным. И сделал это при свидетелях. Не прятал. Не смягчал. Не украшал заботой.

Внутри стало очень холодно.

– Тогда это тоже зафиксируйте, – попросила я ректора. – Адепт Ворон заранее заявил о возможном нарушении моего согласия.

Демьян смотрел на меня.

Ректор записал.

– Зафиксировано.

– Теперь идём, – сказал Демьян.

Мы вышли из кабинета быстро.

Коридоры центральной башни тянулись узкими тёмными полосами. Лампы по стенам вспыхивали одна за другой, открывая нам путь. Ректор шёл впереди, мантия развевалась у ног, магистр Торн держал серебряную рамку регистра, госпожа Тарская следовала с лицом человека, который уже готовит отчёт, где виноваты будут все, кроме неё.

Демьян двигался рядом со мной.

Молча.

Я чувствовала его напряжение, хотя он не касался меня. Его магия шла по полу тонкой тёмной полосой, обгоняя нас и исчезая за поворотами. Она искала путь. Проверяла двери. Трогала контуры.

Метка на запястье отзывалась на каждое движение.

Это было унизительно. Не больно уже, но неприятно. Чужая магия внутри моего допуска реагировала на него быстрее, чем я успевала подумать. Словно тело башни, маршрут, знак и сам Демьян говорили на одном языке, где моего “нет” пока не существовало как полноправного слова.

Мы свернули на крытый мост.

За стеклянными стенами бушевала гроза. Молнии били в купол, сползали по нему синими жилами и исчезали в чёрной бездне вокруг скалы. Внизу светились окна корпусов, вдоль мостов двигались служащие и адепты, но при виде ректора и Демьяна все прижимались к стенам.

На середине моста Демьян вдруг остановился.

– Что? – спросил ректор.

Демьян поднял руку.

Все лампы на мосту погасли.

Я замерла.

В темноте остался только свет грозы за стеклом. Синие вспышки выхватывали лицо Демьяна резкими кусками: скулы, линию рта, холодные глаза.

– Сзади, – сказал он.

Ректор развернулся.

Я тоже.

В дальнем конце моста, там, откуда мы пришли, стояла тень.

Человеческая фигура в серой мантии.

На лице – гладкая белая маска без глаз.

Магистр Торн резко поднял рамку регистра.

– Кто вы?

Фигура не ответила.

Вместо этого подняла руку.

По стеклу моста ударил чёрный ворон.

Ещё один.

Клюв оставил на прозрачной поверхности кровавый след.

Метка на моём запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула. Тихо, сдержанно, но всё равно вскрикнула. Боль прошла от запястья к локтю и выше, словно кто-то дёрнул за внутреннюю нить.

Демьян оказался передо мной.

Одним движением.

Закрыл собой.

– За спину, – сказал он.

– Нет.

– Вельская.

Несколько мгновений никто не спешил продолжать. Я использовала эту короткую паузу, чтобы собрать мысли и не дать раздражению выйти в голос.

– Если приказ идёт ко мне, за вашей спиной я его не увижу.

Он повернул голову.

Глаза – чёрные от шторма.

– Мне не нужно, чтобы ты смотрела. Мне нужно, чтобы ты жила.

– А мне нужно понимать, что происходит.

Фигура в маске провела пальцами по воздуху.

На стекле перед нами проступил знак: ворон, круг и тонкая линия, перерезающая крыло.

Магистр Торн побледнел.

– Отсечение рода.

Ректор выругался.

Демьян ударил магией первым.

Без предупреждения.

Тёмный шторм сорвался с его руки узкой плетью и прошил мост насквозь. Фигура в маске отскочила, но край мантии вспыхнул чёрным огнём. Она не закричала. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя запах палёной бумаги и холодной крови.

Ворон за стеклом ударил снова.

Стекло не треснуло.

Оно раскрылось.

Тонкая щель пошла от пола до потолка, будто мост сам решил впустить птицу.

– Не убивать вестника! – крикнул Торн. – Если он несёт приказ, смерть запустит его сразу!

Демьян замер на половине движения.

И вот тогда ворон протиснулся внутрь.

Он был больше обычной птицы. Чёрные перья с синим отливом, глаза серые, как у Демьяна, на лапе – серебряное кольцо с алой нитью. Крылья ударили по воздуху. Госпожа Тарская отступила. Ректор выставил щит.

Ворон полетел не к Демьяну.

Ко мне.

Я успела увидеть его клюв, серые глаза, красную нить на лапе.

Потом Демьян всё же схватил меня.

Не за запястье.

За талию.

Резко притянул назад, разворачивая так, что птица пронеслась мимо лица и ударилась в его поднятую руку. Чёрные перья разлетелись, ворон захрипел, но не упал. Его клюв впился в рукав Демьяна.

Серебряное кольцо на лапе раскрылось.

Оттуда выскользнула тонкая полоска пергамента и прилипла к моей метке.

Сквозь перчатку.

Сквозь ткань.

Сразу под кожу.

Я задохнулась от боли.

Демьян выругался.

Глухо. Страшно.

Его рука на моей талии стала железной. Я попыталась оттолкнуть, но ноги на секунду ослабли, и если бы он отпустил, я бы просто села на пол моста. Достойно, конечно. Очень уместно. Староста экспериментальной группы после первого ужина знакомится с полом центрального перехода.

– Отпустите, – выдохнула я.

– Стой.

– Уберите руку.

Я поправила край папки в руках. Бумага, печати и ровные строки всё ещё оставались моим самым надёжным способом не сорваться.

– Нет.

– Демьян.

Я впервые назвала его по имени.

Не специально.

От боли.

От злости.

От того, что мир сузился до его руки, чёрного ворона, горящего запястья и пергамента, который будто распускался внутри кожи.

Он замер.

На долю секунды.

Потом его пальцы на моей талии сжались сильнее.

– Ещё раз, – сказал он тихо.

Я подняла на него взгляд.

– Что?

– Моё имя.

Да он издевается.

В коридоре, с вестником, маской, болящей меткой и угрозой для девочек.

– Вы сейчас серьёзно?

– Очень.

Глаза у него были тёмные, жёсткие, бездонные. Магия вокруг нас дрожала. Он держал ворона одной рукой за крылья, второй – меня. И при этом смотрел так, будто одно моё случайное “Демьян” стало для него важнее ректорского приказа.

Опасный.

Ненормальный.

Сосредоточенный на том, что выбрал.

– Отпустите меня, господин Ворон, – сказала я отчётливо.

Он усмехнулся.

Но руку убрал.

Не сразу. Сначала убедился, что я стою. Потом отпустил талию. И только после этого сжал ворона так, что птица хрипло каркнула.

– Торн, – сказал он. – Снимай приказ.

Магистр Торн подбежал ко мне, уже раскрывая рамку регистра.

– Покажите запястье.

Я дрожащими пальцами расстегнула перчатку.

На коже поверх вороньей метки горела новая строка.

Старая, угловатая, родовая.

Магистр Торн прочитал и резко побледнел.

– Что там? – спросила я.

Он молчал.

Демьян схватил его за плечо и развернул к себе.

– Читай.

Торн сглотнул.

– Это приказ рода Воронов. Очень старый. Он активирован при появлении первой ведьмы личного отбора.

– Содержание, – сказал ректор.

Магистр Торн посмотрел на меня.

В его лице было столько жалости, что мне стало хуже.

– До полуночи адептка Вельская должна принять защиту старшего шторма в восточной башне. Если откажется, система признает её угрозой Сердцу и изолирует в нижнем контуре до полного вскрытия магии.

Кровь отлила от лица.

– Что значит “вскрытие магии”? – спросила я.

Никто не ответил сразу.

И я сама поняла.

Вскрытие – это не диагностика.

Это когда ведьминский контур разрезают на слои, чтобы посмотреть, что внутри.

Живой человек после такого иногда остаётся живым.

Иногда.

Демьян выпустил ворона. Птица упала на пол чёрным комом и рассыпалась пеплом.

Потом он повернулся ко мне.

На лице не было ни улыбки, ни игры.

Только холодное решение.

– Значит, до полуночи ты примешь мою защиту.

Я посмотрела на него, чувствуя, как под кожей горят две метки сразу.

– Нет.

Он шагнул ближе.

– Вельская.

– Я не буду выбирать между вашей защитой и магическим вскрытием так, будто это выбор.

В его взгляде мелькнула ярость.

– Это единственный способ не дать им тебя забрать.

– Тогда найдём другой.

– Времени нет.

Свет ламп дрожал на полированном камне. В этом дрожании было столько же нервов, сколько в нас самих.

– Значит, будем быстрее думать.

Ректор тихо произнёс:

– Арина…

Вот это испугало сильнее приказа.

Потому что ректор впервые назвал меня по имени.

Демьян смотрел на меня так, словно уже решил.

И я вдруг поняла: если до полуночи мы не найдём третий путь, он действительно заставит меня принять защиту.

Не потому что хочет выглядеть спасителем.

А потому что в его системе координат живая я в его клетке лучше, чем свободная я под ножом академии.

Метка на запястье вспыхнула новой строкой.

До полуночи: 2 часа 17 минут.

А ниже, тоньше, проступило:

При отказе старший шторм имеет право принудительного принятия защиты.

Глава 8. Два часа семнадцать минут

Глава 8. Два часа семнадцать минут

Восточная башня за эти часы перестала быть просто местом заселения. Она стала штабом, убежищем, комнатой ожидания приговоров и маленьким островом здравого смысла посреди академии, где старые механизмы просыпались быстрее, чем новые правила успевали вступить в силу. На столе лежали раскрытые бумаги, рядом остывал чай, забытый всеми сразу после первой строки угрозы, у камина Ника разбирала лекарские флаконы, а Кира стояла у окна с таким лицом, что стекло по собственной инициативе должно было укрепиться.

При отказе старший шторм имеет право принудительного принятия защиты.

Строка на моей коже горела ровно.

Я смотрела на неё и впервые за весь день ясно поняла: академия Грозового Предела не просто нас не ждала.

Она была построена так, чтобы нас здесь никогда не было.

Каждый контур, каждый маршрут, каждый старый устав, каждая формулировка работали против ведьм. Не грубо, не прямо, не с табличкой “уходите”. Хуже. Вежливо. Законно. Древними строками, которые никто не отменил, потому что удобно было считать их мёртвыми.

А теперь одна такая мёртвая строка проснулась на моём запястье и сообщила, что через два часа семнадцать минут меня либо закроют защитой Демьяна Ворона, либо вскроют магически.

Очень богатый выбор.

Прямо россыпь возможностей для самостоятельной молодой женщины.

Я подняла глаза.

Демьян стоял передо мной на мосту, держа взглядом так крепко, будто мог одним только вниманием не дать мне упасть. На его рукаве осталось тёмное пятно от клюва вестника. Кровь или родовая чернь впиталась в ткань и растекалась тонкими жилами к запястью. Лицо у него было спокойным, но это спокойствие сейчас выглядело хуже открытой злости.

Он уже решил.

Я видела это.

В его мире задача была проста: меня нельзя отдать нижнему контуру, значит, нужно поставить защиту. Остальное – формальности, которые можно учесть позже, когда я буду жива.

Достойная логика.

Если забыть, что “жива” в его понимании подозрительно легко помещалась в клетку.

– Мы идём в башню, – сказал ректор.

Он произнёс это резко, с нажимом. Не приказом мне – приказом ситуации. Над головой снова ударила гроза, лампы на мосту вспыхнули после темноты, и стекло, куда ворвался вестник, начало само затягиваться серебристой плёнкой.

Пепел птицы лежал у сапога Демьяна. Чёрный, сухой, с одной алой нитью внутри.

Магистр Торн присел, осторожно снял нить щипцами и убрал в маленький стеклянный флакон.

– Это надо проверить, – пробормотал он. – Родовой приказ был скрыт в вестнике, но активатор не от Воронов.

Демьян повернул к нему голову.

– Повтори.

Торн застыл с флаконом в руке.

– Активатор чужой. Вестник ваш, да. Но его подняли со стороны. Кто-то использовал старый родовой канал и направил приказ к адептке Вельской.

– Кто мог?

– Тот, у кого есть доступ к закрытому регистру, архиву боевых связок и старым ключам маршрута.

Очень короткий список.

Настолько короткий, что все в тишине подумали одно и то же.

Кирсан Рейд.

Или кто-то выше.

Я не стала произносить вслух. Не хватало ещё подставить себя под обвинение в клевете без доказательств. Сегодня мне и так хватало чужих статусов.

Ректор сжал челюсть.

– В башню. Сейчас. Ворон, рядом с Вельской не ближе двух шагов.

Демьян даже не посмотрел на него.

– Если её метка вспыхнет, я подойду ближе.

– Только если она сама попросит или начнётся прямое повреждение контура.

– Если начнётся повреждение, я не буду ждать просьбы.

Ректор посмотрел на него тяжело.

– Ты сейчас очень тонко ходишь, Демьян.

– Знаю.

– Тогда не сорвись.

Демьян впервые за разговор улыбнулся.

Коротко.

Без веселья.

– Это зависит не от меня.

Я поняла, что он посмотрел на моё запястье, а потом на лицо. И от этого стало холоднее. Потому что он говорил не о гневе. Он говорил о том, что если угроза коснётся меня, он перестанет считать разрешения.

Очень страшная забота.

Самая опасная разновидность.

Та, которую трудно отвергнуть, когда тебе больно.

Я расправила плечи.

– Я иду сама.

Демьян скользнул взглядом по моим рукам. Я знала, что они дрожат. Не сильно. Но дрожат. Метка жгла под кожей, после вестника ноги всё ещё были ватными, а в груди стояла тяжесть, будто я проглотила камень.

– Вижу, – сказал он.

И, к моему удивлению, не предложил руку.

Это могло бы заслужить уважение, если бы две минуты назад он не заявил о праве изменить метку против моей воли.

Нет. Это слово тоже не нужно.

Это было бы достойно уважения при других обстоятельствах.

Мы двинулись по мосту.

Я шла между ректором и магистром Торном. Демьян держался справа, отмерив свои два шага. На самом деле он шёл так, что закрывал меня от стеклянной стены, где ещё блестела новая плёнка после вестника. Формально расстояние соблюдал. Фактически выбрал позицию телохранителя.

И хозяина маршрута.

Меня раздражало, что это раздражение смешивалось с облегчением.

Я не хотела, чтобы кто-то снова пробил стекло. Не хотела, чтобы птица или маска ударили по девочкам. Не хотела выяснять, что означает “вскрытие магии” на практике. И при этом не хотела благодарить за защиту человека, чья магия уже стала частью моей проблемы.

Очень неудобная внутренность у взрослого человека.

Не делит всё на чистое и грязное. Сразу видит, что иногда рука, вытаскивающая тебя из воды, уже держит цепь.

У входа в восточную башню нас встретил синий контур.

Он вспыхнул, затем окрасился красным.

Угроза личной паре. Старший маршрут допущен без ограничений.

– Отменить, – сказал ректор.

Контур молчал.

– Сайрус Громов, ректор академии. Приказываю отменить безусловный допуск старшего маршрута в восточную башню.

Синий свет дрогнул.

Потом голос башни произнёс:

Ректорский приказ принят. Безусловный допуск ограничен до зоны угрозы.

– Зона угрозы? – спросила я.

Ответ последовал сразу:

Общий зал. Окно северо-восточного сектора. Адептка Арина Вельская.

– Меня можете из зоны угрозы убрать? – уточнила я.

Башня подумала.

Очень неприятно, когда здание думает над вопросом твоей опасности.

Нет.

Кира за внутренней стороной контура громко сказала:

– Я с ней согласна.

Контур открылся.

Восточная башня встретила нас запахом дыма, горячего чая и перепуганных трав. Общий зал был освещён ярче, чем перед нашим уходом. У окна стояли девочки. Кира всё ещё держала стул. Сольвей обмотала Рябинку вокруг запястья, и зелёные плети вытянулись к стеклу, образуя живую решётку. Ника сжимала лекарскую сумку. Марьяна выглядела бледной, но собранной. Таисия стояла рядом с окном и смотрела на трещину.

Стекло было повреждено.

По нему расползались тонкие линии, похожие на чёрные жилки. Между ними осталось пятно от клюва ворона – тёмное, с алым кругом в центре.

– Никто не пострадал? – спросила я.

Ника шагнула ко мне первая.

– Нет. У Таисии лёгкое истощение, Рябинка обожгла два листа, Кира хотела разбить окно стулом.

– Окно само начало, – сказала Кира.

– Я зафиксирую все пункты, – ответила я.

Марьяна посмотрела на Демьяна.

– А он зачем здесь?

– Башня его допустила как старший маршрут, – сказала я.

– Башня сегодня вообще слишком разговорчивая.

С этим я была согласна.

Демьян прошёл к окну.

Кира сразу подняла стул выше.

– Ещё шаг – и у тебя будет очень деревянный вечер.

Демьян даже не посмотрел на неё.

– Убери.

– Попроси вежливо.

– Кира, – сказала я.

Она резко повернулась ко мне.

– Арина, он...

– Я знаю. Убери стул. Пожалуйста.

Она держала его ещё секунду. Потом опустила.

– Только из уважения к твоему “пожалуйста”.

– Ценю.

Демьян остановился у стекла и поднял руку. На пальцах у него вспыхнули тёмные искры. Пятно от клюва ответило красным светом, и на стекле проступил тот же знак: ворон, круг и перерезанное крыло.

Магистр Торн сразу подошёл ближе.

– Отсечение рода. Через окно пытались не войти, а привязать угрозу к башне.

– К кому? – спросил ректор.

– К адептке Вельской. Теперь система считает, что угроза на ней, и поэтому пропускает старший маршрут.

Я посмотрела на стекло.

– То есть пока этот знак не снят, башня будет открываться Демьяну Ворону?

– В зоне угрозы – да.

– Где зона угрозы?

Торн помолчал.

Плохая привычка.

Очень хочется выдать всем магистрам академии памятку: если вы собираетесь сказать девушке, что её свобода стала ещё меньше, делайте это сразу. Пауза не смягчает. Она только даёт время придумать худшее.

– Пока метка приказа на вас, зона угрозы перемещается вместе с вами.

Кира выругалась.

Марьяна закрыла лицо ладонью.

Ника тихо сказала:

– Значит, он может зайти в любую часть башни, если Арина там?

– До полуночи, – ответил Торн. – Или до снятия приказа. Или до принятия защиты.

Все посмотрели на меня.

Да, конечно.

Опять я.

Я сняла перчатку. Две строки на запястье горели рядом с чёрным вороном. Первая – про защиту до полуночи. Вторая – про принудительное принятие. От вида собственной кожи стало тошно. Не от крови. Крови не было. От того, что моё тело превратилось в доску объявлений для старых боевых законов.

– Какой третий вариант? – спросила я.

Ректор молчал.

Торн снял очки, протёр стекла, хотя они были чистыми.

Госпожа Тарская поджала губы.

Демьян сказал:

– Нет третьего.

Я посмотрела на него.

– Ошибаетесь.

– Хочешь утешаться?

– Хочу думать.

Пальцы крепче легли на край рукава. Я удержала лицо спокойным, хотя внутри всё уже собиралось в тугой узел.

– Времени мало.

– Именно поэтому не мешайте.

Он шагнул ближе.

Два шага стали одним.

Метка потеплела. Я сжала руку в кулак.

– Вельская, ты можешь спорить с формулировками сколько угодно, но приказ уже на тебе. Если к полуночи не будет защиты, нижний контур заберёт тебя. Я не дам.

– Вы уже сказали.

– Повторю, чтобы ты перестала тратить минуты на гордость.

Вот это было уже грубо.

Точно.

И больно.

Потому что он снова называл мою попытку сохранить право выбора гордостью. Маленькой красивой слабостью, которую можно отложить ради выживания. Людям вроде Демьяна удобно считать, что если женщина не отдаёт им контроль, она упрямится. А не защищает последнее, что у неё осталось.

Я подняла на него взгляд.

– Господин Ворон, если вы ещё раз назовёте моё право на согласие гордостью, я внесу это в журнал как давление на адептку под угрозой магического вскрытия.

Кира тихо сказала:

– Я люблю тебя.

Марьяна шепнула:

– Не сейчас.

Демьян смотрел на меня долго.

Потом медленно отступил на прежнее расстояние.

– Вноси, если успеешь.

Даже когда отступил, оставил удар.

Сволочь.

Умная.

Холодная.

Такая, что хотелось отвечать ему не словом, а печатью на лбу.

Я повернулась к ректору.

– В древнем уставе защита старшего шторма оформлялась как личное принятие?

– Да.

– Кто ставил контур?

Я перевела взгляд с одного лица на другое, отмечая сжатые губы, напряжённые плечи и слишком ровное дыхание.

– Носитель шторма.

– Ведьма могла ставить условия?

Ректор замолчал.

Ответ понятен.

– Хорошо. Тогда вопрос иначе. В уставе сказано, что защита должна быть принята. Там указано, кем формируется формула защиты?

Торн быстро поднял рамку регистра и начал листать строки.

Я видела, как его пальцы бегут по серебряной поверхности. Буквы вспыхивали, гасли, сменялись другими. Старые статьи, сноски, примечания, пометки на мёртвом юридическом языке боевых магов.

– В большинстве случаев – старший шторм, – сказал Торн. – Но...

Все замерли.

– Но? – спросила я.

– В одном дополнении указано: “если ведьма владеет контуром достаточной степени, она может очертить границы принятия собственноручно, при условии присутствия носителя шторма и свидетеля башни”.

– То есть я могу принять не личную защиту, а ограниченную?

Я поймала себя на желании ответить быстрее. Вместо этого медленно вдохнула и дала фразе лечь между нами как документ на стол.

– Теоретически.

Слово ужасное.

Но сегодня оно впервые дало мне воздух.

– Практически?

Торн посмотрел на знак у окна.

– Для этого нужен старый наблюдательный круг на четвёртом уровне восточной башни. Там сохранились первичные стены. Башня признает его свидетелем. Но уровень закрыт.

Сольвей тихо сказала:

– Четвёртый этаж.

Я вспомнила инструктаж куратора.

Технический уровень. Старый наблюдательный круг. Не введён в учебный допуск.

Конечно.

Всё нужное всегда лежит за закрытой дверью с пометкой “туда нельзя”. И потом люди удивляются, что героини лезут в запретные места. А куда ещё, если законные двери ведут только в клетку?

Ректор резко сказал:

– Уровень закрыт по причине повреждённого контура. Он связан с Сердцем.

– Нас сюда привезли именно из-за Сердца, – напомнила я.

– Не для ночной работы под угрозой родового приказа.

Каменные стены отвечали на каждую фразу сухим эхом. От этого разговор казался официальнее и опаснее, чем был несколько секунд назад.

– А для чего? Для утренней диагностики в комфортной обстановке? Её уже отменили за нас.

Он не ответил.

Я говорила спокойно. Но внутри что-то стало твёрдым. Не грубым. Не злым. Просто ясным.

Если не выбрать путь самой, меня выберут.

Демьян, система, родовой приказ, ректор, Министерство, Сердце – кто угодно. Все уже начали тянуть меня в разные стороны и каждый уверял, что ради моего блага.

Хватит.

– Я пойду на четвёртый уровень, – сказала я.

Демьян сразу ответил:

– Нет.

Я даже не посмотрела на него.

– Господин ректор, прошу открыть доступ.

– Вельская, ты слышала меня? – голос Демьяна стал ниже.

– Да.

Я поправила край папки в руках. Бумага, печати и ровные строки всё ещё оставались моим самым надёжным способом не сорваться.

– Тогда повторю чётче. Ты туда не пойдёшь.

Теперь я повернулась.

– Вы не мой куратор.

– Сейчас я единственный, кто удержит твой контур, если Сердце ударит в ответ.

– Значит, пойдёте как носитель шторма. Не как владелец решения.

Он сделал шаг.

Ректор сказал:

– Ворон.

Демьян остановился, но взгляд с меня не снял.

– Ты не понимаешь, что такое старый круг.

– Тогда объясните.

– Он не проверяет силу. Он проверяет границу.

Он не двинулся ближе. Только воздух между нами стал холоднее, плотнее, как перед грозовым ударом.

– Отлично.

– Граница ломается больнее силы.

Я выдержала паузу.

– Моя уже сегодня ломалась несколько раз. Лучше я сама поставлю новую.

В комнате стало тихо.

Даже Рябинка перестала шуршать.

Демьян смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то грубое. Потом, видимо, передумал. Или решил, что грубость не даст результата.

– Если почувствую, что тебя рвёт, вмешаюсь.

– Только чтобы удержать жизнь. Не чтобы поставить личную защиту.

– Если выбора не будет...

В его взгляде не было суеты. Только расчёт, злость и то тёмное внимание, от которого очень хотелось держать спину ровнее.

– Выбор должен быть всегда.

– Красиво звучит.

– Это не красота. Это условие.

Он медленно выдохнул.

– До полуночи два часа.

– Тогда откройте дверь.

Ректор посмотрел на Торна.

– Подготовьте старый допуск. Тарская, вы остаётесь свидетелем Министерства. Сомов ведёт девочек в безопасную комнату на первом этаже.

– Нет, – сказала Кира.

Я повернулась к ней.

Она смотрела упрямо, сжимая спинку стула.

– Мы не будем сидеть в комнате, пока ты там с ним и древними штуками.

– Кира...

– Арина, ты можешь быть правильной сколько угодно. Но мы не багаж. Мы твоя группа. И если нужен свидетель башни, пусть башня видит, что ты не одна.

Сольвей сразу кивнула.

– Рябинка тоже.

– Рябинка останется на первом этаже, – сказала я.

Листья в её чехле возмущённо поднялись.

– Это будет отдельный разговор, – добавила я.

Ника подошла ближе.

– Я нужна, если тебе станет плохо.

Марьяна взяла меня за руку выше метки.

– А я нужна, чтобы потом рассказать тебе, как красиво ты всех довела до нервного состояния.