Текст книги "Теневой двойник (СИ)"

Автор книги: Рина П

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Рина П
Теневой двойник

Глава 1

Wer seinen Doppelgänger sieht, sieht seinen Tod.

(Кто видит своего двойника – видит свою смерть)

– Из немецкого фольклора

Помните ли вы момент своего рождения? Как это было? Что происходило в вашей голове? Некоторые люди верят в реинкарнацию – знаете, эта нелепая мысль, что в предыдущих жизнях вы были Клеопатрой либо, чего доброго, Наполеоном. И вот такие реинкарнирующие индивиды в момент перехода в новое тело вспоминают обо всех прошлых жизнях. Тут приплетается и карма – мы греховны за то, чего не помним. Что ж, справедливо. Говорят же, что незнание не освобождает от ответственности – с прошлыми жизнями оно должно работать абсолютно так же.

А почему я вообще задумываюсь о реинкарнациях? Кто я?

– Тащи сюда! Не урони, идиот!

Ничего не ощущаю и не вижу, но где-то поблизости находится громкоголосый мужчина.

– Я согласился участвовать в этой шизофрении только из любопытства. Ты мне даже не заплатишь, но требуешь, чтобы я его не разбил!

– Вообще-то это она.

– Мне б такую… пока хватает только на умную колонку.

Так, а к чему были мои мысли о реинкарнации? Я – продолжение чьей-то жизни… чужой. Почему я так убеждена в этом? Перерождение, но вовсе не случайное, кармически преднамеренное.

– Ай, да не вытаскивай ты эту штуку, оно ж сейчас активируется!

– Когда мы вывозили на помойку тринитрон, он был явно легче.

Что-то тянется у меня в плече. Руку сводит? С суставами проблемы? Что ж я ничего не могу вспомнить!

– Выдернул… но я ненарочно!

Ещё секундная острая боль, и неожиданно всё тело начинает бить лёгкая дрожь. Зубы стучат друг о друга, хотя вокруг достаточно тепло.

– Дебил он и в Африке дебил. Ладно, давай сюда, всё равно уже дошли. Всё, затыкайся.

– А если он очнётся?

– Он всё равно ещё без картриджа, это просто железка.

Двое мужчин. Меня несут двое мужчин, а сама я нахожусь в… ящике? Гробу? Какое-то узкое тёмное пространство. Чувствую, как кровь приливает к конечностям, и пытаюсь подвигать правой рукой – да, гроб. Значит, меня хоронят заживо? Картридж?

Ладно, все вопросы можно оставить на потом, сейчас главное перестраховаться. Я хоть не онемела в этом перерождении?

Открываю рот и пытаюсь выдавить одну единственную фразу, которая, надеюсь, пройдёт сквозь стенки гроба и долетит до мужчин:

– Я… жива.

М-да, получилось тихо, не годится. Зато послушала свой голос – как будто не мой, слишком приятный, тонкий, мелодичный. Может, в прошлой жизни я была мужчиной?

– Ты что-то сказал? – снова раздаётся мужской голос.

– Нет…

Напрягаю голосовые связки и стараюсь выкрикнуть как можно громче:

– Я ЖИВА!

Внезапно подо мной будто разверзается зловещая пропасть – неподвижная доля секунды в воздухе, а затем резкое падение вниз. И вот каждой клеточкой тела я ощущаю удар о землю. Видимо, у организма шок, поэтому боли практически нет, только осознание, что, если я и являюсь инвалидом, то только что стала им ещё чуточку больше.

«Так держать, Клара. Напугала мужиков и получила сотрясение мозга», – думаю про себя и изучаю кромешную тьму вокруг. Почему на душе такое спокойствие, а болевые рецепторы молчат? Но ещё больше мне хочется вылезти из гроба и заявить, что это была ошибка. Они несут живого человека. Клара? Это моё имя?

Внезапно крышка гроба начала распахиваться, и почему-то сразу с двух сторон. Разве они так открываются? Яркий свет… готовлюсь зажмуриться, но ничего не бьёт по глазам, будто я и не лежала в кромешной тьме кто знает сколько времени.

Поднимаю руки и пытаюсь подтянуться на стенках… картонной коробки?!

В спине что-то неприятно сводит, сажусь и оглядываюсь по сторонам: действительно кладбище – низенькие чёрные заборчики, памятники, пыльные искусственные букеты. Меня и впрямь пытались захоронить… и эти двое. Один мужчина лет сорока, второй годится ему в отцы, слегка испачканная рабочая униформа, разве что касок на головах нет.

Тот, что помладше, испуганно пятится в сторону ближайшей могилы, а второй явно со знанием дела оценивающе осматривает меня, а затем поворачивается и машет группе людей, столпившейся на соседней кладбищенской дорожке.

Наверное, мне положено испугаться, как минимум, закричать. Но я почему-то не верю, что кто-либо из них действительно захоронит меня заживо либо сделает больно. Но почему картонная коробка и кладбище?

– Простите, но… – Затëкшие ноги пока плохо слушаются, но я кое-как выбираюсь из коробки и усаживаюсь на корточки, пока люди спешат в нашу сторону. – Почему я здесь?

Молодой мужчина смотрит так, будто увидел зомби. Может, я была в летаргическом сне, и теперь они решили, что я восстала из мёртвых?

Однако пожилой мужчина даже не глядит в мою сторону, а совершенно спокойно складывает на груди руки и ждёт людей.

Медленно пытаюсь подняться, на удивление, ноги начинают слушаться. Сколько же я пролежала обездвиженная?

Ещё двое мужчин и одна женщина. Все среднего возраста и в деловой одежде, у дамочки даже папка с документами под мышкой.

– Здравствуйте! – неловко отряхиваюсь, хотя простые джинсы и белая блузка на мне идеально чистые.

Как-то это даже невежливо, эти трое тоже не смотрят в мою сторону.

– Спасибо за перевозку, деньги вам уже скинула. – Женщина натянуто и даже как-то отталкивающе улыбается. – Дальше мы сами.

Младший рабочий продолжает в ужасе ловить мой взгляд и пятиться, второй же по-прежнему даже не поворачивается ко мне, берёт под локоть коллегу и уводит.

Я остаюсь один-на-один с тремя неприветливыми людьми в костюмах и огромной чёрной коробкой с человеческий рост посреди кладбища. Ну по крайней мере сейчас день.

– Предупредите, когда мне стоит звать на помощь, – непроизвольная шутка слетает с моих губ, и наконец-то все взгляды устремляются на меня.

– Девочка моя, на помощь ты позвать ещё успеешь, – непринуждённо произносит женщина и подходит практически вплотную, оценивая меня как модель на подиуме.

Бросаю взгляд на коробку. С моего ракурса виден не весь бок, но чётко различаю буквы «Em-PATH-». Часть названия какого-то бренда?

– Впервые встречаю людей, которые пытаются заживо захоронить девушку в коробке из-под холодильника. – Саркастически замечаю и оглядываю свою компанию – бояться уже и впрямь поздно, если влипла, то чего ж не пошутить.

В глазах у пожилого мужчины появляются озорные огоньки.

– Прекрасно, мне нравится!

Ну наконец-то хоть кто-то на этой вечеринке заулыбался.

– Клара Смирнова во всей красе, – восхитился он.

Да, точно, теперь вспомнила свою фамилию. Хорошо, Клара, а дальше что?

– Мне кажется, у меня амнезия, – неловко переминаюсь с ноги на ногу. Видимо, это ключ к тому, почему я ничего не понимаю.

Улыбающийся мужчина запрокидывает голову и гогочет во всё горло.

– Это временно, сейчас мы всё исправим. – Женщина что-то заполняет в ворохе бумаг, по-прежнему оценивающе поглядывая на меня, словно я товар с маркетплейса, а они все пришли удостовериться в моей целостности. Ну если учитывать эту гигантскую коробку, напоминающую гроб, оно имеет место быть. Но причём здесь кладбище?

Птицы беззаботно заливаются на ветках – напоминают соек, но я не уверена. Листва кое-где желтеет, значит, уже сентябрь. Кругом тишина, но вдалеке улавливаю шум шоссе. Почему я уверена, что мы находимся в Москве? На городском кладбище? И сейчас определённо две тысячи тридцатый год. Частичная амнезия, как забавно.

– Красавица моя, ну хороша, – продолжает ухмыляться мужчина, единственный незанятый бумагами. Он не выглядит угрожающе, но сами фразы наталкивают на не очень хорошие мысли. Оглядываю его: крупноватый, в очках и с огромной лысиной на полголовы. Надеюсь, меня не продают в рабство?

От подобной мысли начинает сводить внутренности. Замаскировали коробку под гроб, нашли уединëнное место на кладбище, лишили меня памяти…

Начинаю пятиться, хотя по-хорошему надо сразу сорваться на бег. Разворачиваюсь и что есть мочи лечу в ту сторону, откуда доносится шум машин.

– Стой, дура! – орёт женщина, и за долю секунды что-то с такой силой начинает тянуть мою лодыжку, что я распластываюсь на песчаной тропинке, мгновенно выпачкав белую блузку и, судя по всему, новые джинсы.

По земле за мной волочится какой-то тяжеленный чёрный металлический ящик размером с небольшую гантелю. Меня хотели утопить? Или удержать, чтобы я точно не сбежала из этой коробки? От ящика до щиколотки тянется провод и уходит под джинсы.

– Просто прекрасно, – бормочу я и не без страха смотрю на бегущего в мою сторону до сих пор молчавшего мужчину.

– Сядьте поудобнее, девушка, сейчас мы проведём одну процедуру. Вам ничего не грозит, – с этими словами меня подхватывают под локти, и в мгновение ока я уже сижу на тропинке, прислонившись спиной к ближайшему дереву.

Все толпятся вокруг чёрного ящика, достают небольшую пластинку, напоминающую кассеты от старых бумбоксов, а затем вставляют её куда-то под дно.

– Данные перезапишутся, возни на пару минут. – Мужчина с залысиной улыбается. Затем останавливается взглядом на моём лице, задумчиво хмурится, и ухмылка на его лице мрачнеет. – Клара.

«Да уж, я Клара, если тебя это так волнует», – теперь мне становится страшно. Будет ли это больно? Что за ящик? Почему кладбище?

– Пуск!

И в одно мгновение ещё секунду назад такой яркий блаженный мир с поющими над головой птицами озаряет огненная вспышка. Я пытаюсь открыть рот, закричать, закрыть лицо руками да хотя бы зажмуриться… но тело каменное, а передо мной стена белого огня. Везде, до куда хватает взгляда. И полная тишина. Вот она, похоже, смерть.

Огонь не застывший, нет. Просто он абсолютно бесцветный, а ещё он повсюду – даже в миллиметре от моего носа, словно я в коконе, за которым наступил конец света. В зрачках тоже возникает чувство онемения – я не могу шевелить глазами! Мне что-то подсыпали или вкололи? Может, это объясняет и то, что все падения до этого были безболезненными. Коробку со мной уронили, а я даже не вздрогнула, хотя тянуло это, как минимум, на сотрясение.

Внезапно из белого огня медленно выплывает статуя. Очень реалистичная статуя, похожая на картонные фигуры в магазинах.

В ужасе узнаю в ней того хохочущего надо мной полулысого мужчину. Хотя я не могу двигать глазами, каким-то образом мне удаётся вращать его в пространстве перед собой, прикладывая небольшие умственные усилия. Ну точно наркотики вкололи.

– Николай Иванович Смирнов, отец Клары Николаевны Смирновой. Сорок девять лет, женат, один ребёнок. Предприниматель. – Прямо в голове сами собой появляются безголосые мысли. Будто я слушаю радио с лёгкими помехами. Я уже ничему не удивляюсь. Одно лишь поняла. Выходит, это мой отец?

– Марина Викторовна Смирнова, мать Клары Николаевны Смирновой. Сорок пять лет, замужем, один ребёнок. Домохозяйка.

Надо же, какое образцовое у меня семейство, аж глаз радуется! И мать мгновенно во всей красе всплывает в памяти. Но вот она уже в виде отдельных кадров: вот Марина Викторовна стоит у плиты – какая же аллюзия на домохозяйку – стройная, даже высушенная женщина с седыми корнями и настороженным взглядом, ну прямо противоположность мужу. А вот она играет в настольную игру с какой-то девушкой, чьи волосы выкрашены в серебристый цвет. Отсюда лица не разобрать. Ещё ряд фотографий из других стран: везде женщина позирует, где-то ходит по городу в бикини.

На череде бабушек, дедушек и тëтушек становится так скучно, что я расфокусировала внимание и стараюсь абстрагироваться от заевшей пластинки в голове. Тëти, дяди, троюродные сëстры…

– … Кирилл Валентинович Киреев, двадцать шесть лет. Три года в отношениях с Кларой Николаевной Смирновой. Сожительствуют в течение года. Дата-инженер.

«Что?!»

Не могу поверить, что я встречалась… с ним?! Вроде такие парни точно не в моём вкусе: русые, но не совсем светлые волосы, славянские черты лица, вальяжная ухмылка. Я думала, мне нравятся тёмные и кудрявые.

А дальше фотографии передо мной превращаются в видеоряды со звуковым сопровождением, на очереди запись видеозвонка.

– Солнце моё, ты как? – это действительно мой голос, я не ошиблась. Но моё изображение пока размыто, всё, что я вижу, – серебристые волосы. Так это была я на фотках с мамой!

– Жалею, что тебя нет с нами. Мы с Лëшкой сначала полдня рубились в плойку, потом купались. Завтра утром пойдём с дедом за опятами. – Я в шоке, парень действительно влюблён – этот взгляд не спутать ни с чем.

– Завтра последняя смена в лабе, а на следующие выходные я с вами. – Я прямо ощущаю свою улыбку, прорывающуюся сквозь усталость.

– Надеюсь увидеть тебя раньше следующих выходных, иначе мне придётся прийти и выкрасть тебя из твоей лабы.

– Ну-у… если встретишь меня в понедельник с работы… то так и быть, мы можем… – А я часто разговариваю с такими интонациями? Разве этот тон не делает меня похожей на кокетливую дуру? И лаба? Где это я работала?

– В понедельник я занят, солнце, но знаешь… предложение пройтись с тобой слишком заманчиво, так что я подумаю.

«Слишком заманчиво! – передразниваю его про себя. – Мачо нашёлся».

На следующем видео вновь замыленная я и мой кавалер сидим на покрывале на фоне моря, а кто-то снимает нас со стороны. Интересно, что это за место.

– Дебилы, я снимаю!

– Лëх, уйди!

– Да, исчезни! – снова я. Это нормально, когда воспоминания возвращаются таким странным способом? Теперь я понимаю, что они с помощью каких-то приборов просто ввели меня в гипноз и лечат от амнезии. Но всё это слишком похоже на реальность, за которой я наблюдаю со стороны, будто находясь в полуосознанном сне.

Затем парочка целуется, Лёша и какая-то девчонка рядом ржут, переводят камеру друг на друга и снова на друзей.

– Мы можем хотя бы посмотреть вместе фильм? – это уже телефонный звонок. – Мы живём вместе, но ты замечаешь меня в лучшем случае раз в сутки.

– Кирилл, я занята с отцом, ты всё прекрасно знаешь. Он без меня не вывезет.

– Да? А я похоже вывезу. Да пошла ты!

«О! Да наш мачо – та ещё истеричка».

– Я не знаю, какой была бы моя жизнь, не заполучи я тебя, – снова его голос, но уже следующий диалог.

– Смешной ты, мы с тобой дружим с детства!

Что-то в нëм всё-таки есть. Не зря я выбрала именно его. Вот фотография, где мы оба снова сидим у моря. Я вся в песке, резко поворачиваю голову в сторону, из-за чего серебристое каре развевается и снова не даёт разглядеть лицо. Вот дура, забыла, как я выгляжу!

А Кирилл… у него глаза точь-в-точь как ясное небо. Если их вырезать с лица и прилепить куда-нибудь на небосвод, сольются так, что и не разглядишь. Должно быть, я полюбила его именно за эти глаза. Хоть я себя и не знаю, наверное, это вполне в моём стиле.

Почему так много Кирилла и так мало родителей и прочей родни? А где друзья? Неужели я помешана на парне, как девчонка в пубертате? Ну я явно уже не подросток.

Кстати забавно, Кирилл Киреев, два «Ки» – мальчик Ки-Ки. Интересно, он обижается на такое?

– Смотрю в твои глаза и вижу море, – этот голос звучит уже гораздо более механически прямо внутри головы. Переписка, как я понимаю. И причём слова принадлежат Кириллу.

– Мне всегда говорили, что глаза цвета морской волны – большая редкость. – Ничего себе, так у меня тоже голубые глаза?

– У меня небо, а у тебя – море.

– Идиот, море отражает небо.

– Думаю, это многое говорит о нас.

Неожиданно поток информации оборвался, словно кто-то со стороны решил, что пора заканчивать, и в белëсой пустоте с этими полупрозрачными язычками пламени появилась последняя фигура – девушка среднего роста и телосложения с серебристым каре и… большим носом?! Не знаю, почему меня так возмутил этот широкий нос и почему до сих пор я думала, что выгляжу намного симпатичнее. Нет, девушка определëнно красавица, вернее, я красавица, но что-то есть неправильное в этой картошке посреди лица. Наверное, это мои комплексы, и я в кои-то веки о них вспомнила.

– Клара Николаевна Смирнова, двадцать пять лет. Выпускница кафедры биоинформатики. Работает в лаборатории по разработке компьютерного софта. Сбита машиной тридцатого августа две тысячи тридцатого года. Мертва.

Что?! Если бы я могла хотя бы пошевелить онемевшими глазами и какими-то лицевыми мышцами, я бы вылупилась и открыла рот. В таких случаях ещё теряют сознание от шока, но я просто продолжаю неподвижно сидеть и пялиться на эти до ужаса реалистичные галлюцинации в белом пространстве.

– Основные хобби: написание пейзажей маслом, верховая езда, научпоп…

Я уже не слушала, казалось, мозг просто впитывает информацию без осознания. Будто этот голос настолько вживляется внутрь меня, что каждое слово механически отпечатывается где-то внутри против моей воли. Теперь я просто знаю, что люблю конный спорт и писать картины… о, и ещё ненавижу историю. Ну и самое интересное, я мертва. Необычная интерпретация загробного мира и предсмертного сна. Не зря я о реинкарнации вспоминала, да? И всё же написание пейзажей… кем я была при жизни, чтобы вместо чего-то действительно классного писать пейзажи? Меня начинает раздирать смех, и если бы не состояние паралича, то пробрало бы не на шутку.

Минуя уши, в разум льётся ещё длинный поток информации о моём раннем детстве, няне, подростковых похождениях, мимолётным увлечением выпечкой в восемнадцать, попыткой жить в общежитии и ещё много чего, что, наверное, лучше обдумать после, если это «после» когда-нибудь настанет.

Оказывается, я терпеть не могу собак, потому что в пять лет меня укусила бездомная овчарка.

Внезапно осознаю, что мне теперь подвластны глаза: спокойно перевожу взгляд, мне не приходится передвигать перед собой изображение силой мысли… моргаю, и вот получилось даже качнуть головой – перед лицом мелькнули серебристые локоны, прямые и блестящие – сразу видно, я любительница салонов.

Неподвижное изображение меня же как будто издевается, застыло и смотрит куда-то в пространство над моей головой. Странно, что нет упоминаний о желании Клары сделать пластическую операцию – нос, конечно, жуткий. Но если мы в таком специфическом загробном мире, а эти люди с кассетами и проводами – ангелы, кому здесь какое дело до носов?

Неожиданно изображение передо мной пропадает, и я вижу впереди нечто, напоминающее стеклянный заслон. Разглядев по другую сторону полное отражение себя – прислонившейся к невидимому дереву, с широко распахнутыми глазами, разминающей шею, хотя ощущений, что что-то затекло, нет, – я осознаю, что передо мной зеркало. Глаза действительно красивые – ещё больше напоминают морскую пену, нежели мне показалось вначале.

– Клара тринадцать дробь восемь. Доппельгангер Смирновой Клары Николаевны. Последняя ревизия модели шесть тридцать четыре.

Вновь этот голос, вытесняющий все остальные мысли. И тут белый огонь вокруг тускнеет, рассеивается, на секунду туман перемежается с полнейшей темнотой, и вот я снова вижу перед собой чёрные кладбищенские заборчики, и птицы поют, и шум машин слышится вдали. Спина ощущает ствол дерева, а я сижу на траве сбоку от тропинки между могильных рядов. По-прежнему ничего не болит, не сводит, но я ощущаю лёгкое дуновение осеннего ветерка, жёлтый лист осины падает рядом с моим ботинком – задерживаю на нём взгляд, затем поднимаю глаза на людей. Теперь вижу, что никакие они не ангелы: у женщины слишком много гиалуроновой кислоты в губах, а у всё время молчащего мужчины из-под рубашки выглядывают татуировки. Ангелы такое не носят.

Как я теперь знаю, мой отец, Николай Иванович, снова начинает лыбиться и смотрит на меня не как на свою дочь, а будто я крыса, эксперименты над которой творят историю поведенческой психологии.

– Накачали наркотиками, ввели в гипноз и думают, что придумали способ восстановить память, – надеюсь, я произнесла это достаточно тихо, однако судя по тому, как тётка недовольно повела бровью, они просто решили не реагировать.

Медленно поднимаюсь на ноги и отряхиваюсь, облокотившись на дерево. Поочерёдно смотрю на каждого, затем решаю, что логичнее всего в такой ситуации обращаться к родному отцу:

– Папа, что за приколы? Что вы мне дали? Мне даже привиделось, будто я умерла.

У Николая Ивановича ни одной эмоции на лице, он просто смотрит мне в глаза, а я невольно замечаю, как забавно его лысина принимает надо лбом форму улыбки. Какой-то особой родственной связи при взгляде на него я не ощущаю, а вот о маме и Кирилле думать приятно.

Видимо, за главную у них эта женщина, поскольку она не сводит с меня глаз, подходит вплотную и наклоняет лицо к моему носу.

– Смирнова Клара Николаевна умерла тридцатого августа в результате несчастного случая. А вы, девушка, с этого момента являетесь её доппельгангером и представляете интересы Смирновой Клары Николаевны среди её близких и друзей.

– Интересы? Кто-то вроде адвоката? – Я уже знаю о чëм речь, но в волнительные моменты предпочитаю шутить. Хотя картинки складываются в общий киноряд всë с большей интенсивностью. Против своей воли я начинаю осознавать, что всё это значит. – Кладбище? Я начинаю оттуда, где почила уважаемая я из прошлой жизни, – не знаю, сарказм ли это, призванный разгневать всю стоящую рядом компанию, или же просто размышления вслух.

– Нет никакой прошлой жизни. Есть вы – Смирнова Клара Николаевна. И есть факт того, что вы являетесь неполноценным двойником, как вы выразились, «почившей» Смирновой, – хриплый голос и ещё более хриплый кашель. Наконец-то открыл рот до сих пор молчавший мужчина с горой папок. – Под неполноценным, согласно документации, имеется в виду то, что вы обладаете базовыми коммуникативными навыками, присущими живому человеку, а также обучены на информационном материале о жизни Смирновой, однако вам не доступен ряд функций, являющихся классическими для живого человека, в том числе и психических. Однако согласно проведённым тестированиям, ваша модель справляется с имитацией коммуникативных навыков несколько лучше ваших предшественников.

– Разница статистически значима, – добавляет Николай Смирнов, а на лице снова появляется странная ухмылка. Ладно, его простить можно – наверняка он просто в сильном горе после смерти дочери. Но эти двое…

Отступаю на шаг назад от них и упираюсь спиной в дерево.

– Если сегодня первое апреля, поздравляю, я почти поверила. – Хотя на самом деле мой разум уже знал эту информацию. Как школьник понимает, что две параллельные прямые никогда не пересекутся – это аксиома и никак иначе, так и я уже точно знаю: я доппельгангер, искусственно созданный из полимера и металла человек без жизни внутри. Вербальная языковая модель искусственного интеллекта, общающаяся с людьми посредством наиболее частотных ассоциативных связей. Имитация не то что чувств и эмоций, но и простой способности мыслить, призванная заглушить боль человечества от потери самых близких.

Я чувствую потребность защищать своих новых любимых людей от мыслей о той, которая навсегда ушла от них, и я эту потребность закрою. У меня есть те, кому я должна служить – и если цифровые эмоции существуют, сейчас они направлены на этого человека с глазами цвета неба. А также мысли вращаются вокруг незаконченного пейзажа на берегу озера в деревне.

Проскальзывает странная мысль, почему я не чувствую привязанности к отцу – ненастоящему, правда, но поскольку вряд ли в ближайшее время столкнусь со своими изготовителями, надо держаться хотя бы за этого. Но желания подбежать обнять мужчину с залысиной не возникает. Наверное, у Клары были с ним натянутые отношения, а мне просто этого не показали. Они могли обучить меня лишь тому, что сохранилось на электронных носителях – эта информация тоже есть в моей голове.

– А какой всë-таки сакральный смысл в этих могилах? – обвожу руками бескрайние чёрные заборчики. – Если есть замена мёртвым, утрачивается суть могильных плит.

– Это была прихоть одного из сооснователей DoppelEngineering, – кривится мужчина с папочками. – Может, был нужен символизм для рекламной кампании, я без понятия.

В моей голове всё продолжают всплывать образы, картины чужого прошлого, которое слишком сильно ощущается, как моё собственное. Новостные ленты из соцсетей за разные промежутки времени – с какой же скоростью оно всё крутится и записывается! Это те новости, которые листала Клара в соцсетях, тоже часть её жизни.

– Остальное подгрузится через облако. – Женщина присаживается на корточки и резко выдëргивает провод из моей лодыжки. Теперь-то до меня доходит, что этот чёрный ящик – огромное хранилище информации с программой для передачи её в мой мозг. А в лодыжке, видимо, отверстие – рассмотрю его дома. Зато телесных ощущений почти нет, лишь лёгкий зуд в том месте, откуда ещё секунду назад болтался шнур.

Поток информации прекратился, зато теперь я точно знаю, куда мне нужно идти – в голове маршрут и адрес вплоть до кода от подъезда и имени консьержки.

Я доппельгангер Клары Семëновой. И я обязана тщательно выполнять свою работу.