Текст книги "Крик Ворона (ЛП)"
Автор книги: Рина Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Глава 3
Я кое-что знаю о боли. Я изрядно пострадал. Причинил немало боли. Я настолько привык к этому ощущению, что оно больше не беспокоит.
Но быть подстреленным – всегда неприятно.
Туман окутывает мою голову. Я трясу ее раз, два, но он не уходит. Более того, туман сгущается, и появляется головокружение.
Я выдергиваю капельницу из руки. Она падает на пол, и вокруг нее образуется лужа. Стены больницы расплываются в нечеткий ореол.
Черт.
Нужно бежать отсюда, пока я снова не потерял сознание.
Медсестра на конце моего оружия неподвижна, как доска. Никаких движений. Никаких звуков. Даже не вздрагивает. Более того, она слегка наклонилась ко мне.
Странно.
Даже если моя угроза была убедительной – а это просто чудо, учитывая обстоятельства, – почему она не испугалась? Она должна была дрожать от страха.
Мой взгляд сужается на макушке ее каштановых волос, завязанных в аккуратный пучок. Нет. Ни малейшего движения.
Я не знаю, удивляться мне или раздражаться, учитывая, что она никак не реагирует.
Боль пронзает верхнюю часть моего плеча. Я шиплю, скрежеща зубами. В горле першит. От холода по моему телу пробегает дрожь, несмотря на то, что кожа покрыта потом.
Мне нужно выбраться отсюда. Но сначала:
– Морфин, – прохрипел я, продолжая крепко держать острый предмет, который взял с тележки.
Медсестра продолжает стоять в позе статуи, словно не слышит меня.
Очередная волна головокружения едва не сбивает меня с ног. Из-за боли, пульсирующей в торсе, потеря сознания кажется такой близкой, что я чувствую, как чернота окутывает мое зрение.
Я вдавливаю оружие глубже в шею медсестры, пока не чувствую, как она сопротивляется металлу.
Наконец-то. Реакция. Я уже забеспокоился, не началась ли у меня галлюцинация и не похитил ли я гребаную статую.
– Я сказал – морфий.
Как будто я не держу острый предмет у ее шеи, медсестра поворачивается ко мне лицом так резко, что я случайно чуть не перерезаю ей горло.
Я проклинаю свою травму и отсутствие рефлекса за то, что не поставил ее на место.
Струйка крови стекает по полупрозрачной бледной коже ее шеи и пропитывает воротник блузки, но ни капли страха не отражается на ее миниатюрных чертах. Ее поразительно огромные зеленые глаза смотрят на меня с чувством... принятия? Немого принятия. Какими бы большими ни были ее глаза лани, они не подают признаков жизни. Я даже не уверен, видит ли она меня или сквозь меня.
Что это за медсестра, черт возьми?
Шестеренки в моем сознании оживают, несмотря на туман. Неужели ее прислали, чтобы закончить работу, которую не смог выполнить предатель?
Я сканирую ее крошечную фигурку на предмет наличия оружия в униформе или каких-либо движений.
Отрицательный результат.
Если бы она была убийцей, то не позволила бы застать ее врасплох. Но если это не так, то она бы уже либо сражалась, либо пыталась убежать. Бой или бегство. Это человеческий инстинкт. Она даже не кричала о помощи.
Лишь смотрит на меня с ожиданием, словно просит что-то сделать. Что бы это ни было, черт возьми.
– Ты понимаешь по-английски? – я размахиваю скальпелем перед ее лицом. – Я сказал – морфий.
– У тебя относительно высокая температура, а значит, у тебя инфекция, – ее легкий, низкий голос звучит на идеальном английском, французский акцент едва заметен. —Тебе нужны антибиотики, а не морфий.
Еще один всплеск боли заставляет меня пошатнуться.
– Тогда дай мне их и этот чертов морфий.
Она не делает никаких попыток сдвинуться с места. Вместо этого продолжает смотреть на меня, как будто я не направляю на нее лезвие.
– Делай, что тебе говорят, и я оставлю тебя в покое, – шиплю я. – Или ты предпочитаешь умереть?
Ее прежде безразличные глаза сверкают чем-то похожим на предвкушение, но не совсем. Волнение? Трепет?
Ебануться.
Даже самые безумные убийцы, с которыми мне довелось покончить, цеплялись за жизнь, когда к их головам приставляли пистолет. Даже если они пытались это скрыть, инстинкт выживания всегда срабатывал.
Только не у медсестры Бетти. Ее совершенно не беспокоит возможность смерти.
Что за чертовщина творится в голове у этой женщины?
И почему, черт возьми, меня поражает всплеск жизни в этих прежде тусклых глазах?
Она так и не отводит от меня взгляд. А если и отвлекается, то только для того, чтобы сосредоточиться на острие скальпеля. Как будто, если будет пристально смотреть на меня, я исполню ее желание.
У меня нет времени исполнять чьи-либо желания. Из-за боли, раздирающей плечо, мне приходится делать над собой усилие, чтобы даже дышать. Все мое тело окутано мучительным жаром, а к горлу подступает кислый привкус тошноты.
На хуй это.
Я тяну медсестру за руку, пока мое лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от ее лица.
Она ахает, ее блестящие глаза расширяются, и я ощущаю легкую дрожь под своими жесткими, потными пальцами.
– Дай мне эти сраные лекарства, – говорю я самым суровым тоном, впиваясь пальцами в ее руку. Сестра Бетти должна знать, с кем имеет дело. Не хочу угрожать невинным людям, но это чрезвычайная ситуация, и нужно убираться отсюда.
Что-то меняется в ее выражении. Вместо привычного страха, который я ожидал увидеть, эти глаза наполняются чистым разочарованием. Раньше они были ярко-зелеными, но теперь превратились в тусклый, словно поросший мхом цвет леса после бури. Как будто она возлагала на меня все свои надежды, а я ее подвел.
Она показывает на свою тележку:
– Они там.
– Принеси их, – я отпускаю ее и сужаю глаза, глядя на очертания ее крошечной спины. Движения медсестры Бетти автоматические. Она даже не пытается скрыть свое унылое выражение лица.
Суматоха снаружи отрывает мой взгляд от нее. Я улавливаю приглушенные слова о том, почему медсестра опаздывает и не нужно ли им проверить. Полиция. Как раз то, что чертовски нужно.
Я выхватываю пакет с лекарствами из ее рук.
– Сначала ты должен поесть. – Медсестра Бетти не обращает внимания на разговоры, доносящиеся через дверь. Либо она их не слышит, либо ей все равно.
Учитывая, какая она чертовски странная, то ставлю на второе.
Я почти бегу к окну и смотрю на землю внизу. Я могу перепрыгнуть на следующий этаж и спуститься оттуда.
Сзади меня раздается голос медсестры Бетти:
– Это третий этаж.
Раньше меня это не останавливало. На этот раз, по крайней мере, это больное плечо, а не травмированная нога.
Суматоха приближается. Головокружение снова угрожает мне. Я трясу головой и сдергиваю больничную простыню, а затем использую ее, чтобы пристегнуть медикаменты посередине тела. Перекидываю ногу через край и хватаюсь руками за раму окна. Я стискиваю зубы, когда весь мой вес приходится на руки. Боль пронзает мой ушибленный бок, а бинты наливаются красным. От прилива крови к голове я едва не теряю сознание.
Сука. Выстрелы – это всегда неприятно.
Из окна выглядывает крошечное лицо медсестры Бетти. Легкая пугливость омрачает то, что раньше было бесстрастными чертами. Ее манящие губы складываются в идеальную букву «О». Она чертовски красива – странно думать об этом, находясь на краю смерти.
Но я живу ради странностей.
– Ты упадешь, – шепчет она, как будто более громкий голос действительно приведет к моему падению в ад.
– Не в первый раз, сестра Бетти.
Она морщит нос, как будто чувствует какой-то неприятный запах. Изменения в этих мягких чертах лица – последнее, что я вижу перед тем, как взмахнуть ногами и ударить ногой в окно второго этажа. Стекло разбивается, осыпая все вокруг.
Осколки стекла врезаются в мои голени и спину, когда я скатываюсь на пол комнаты.
Это чертовски больно.
Но не так сильно, как мучительная боль в плече. Кровь стекает по запястью и руке с промокшей повязки.
Когда я выбегаю через дверь на пожарную лестницу, палату заполняют крики и вопли пациентов. Я трачу все оставшиеся силы, чтобы выскочить из больницы до того, как меня найдет полиция.
Нужно где-нибудь отлежаться. Дать моей травме немного времени, чтобы затянуться. А потом я отправлюсь за гребаным предателем, из-за которого меня чуть не убили.
***
Немного времени на заживление – это мягко сказано.
Прошло три дня, а жжение в ране не проходит. Как будто пуля все еще застряла внутри.
Ранение превратило меня в окровавленного калеку, не способного далеко уйти.
Я лежу на спине в старом мотеле, в который мне удалось затащить себя. Я пробрался сюда поздно ночью, потому что уже снял комнату перед заданием.
Под потолком жужжит пыльный вентилятор. Его кривые лопасти напоминают крылья умирающего жука.
Мой взгляд падает на тумбочку. Лекарства почти закончились. Мне осталось сделать еще один укол морфия. Я приберегу его для отчаянных времен.
Как бы мне ни хотелось еще морфия, никуда не деться.
Описание меня размещено в местных газетах, которые мне удалось украсть у жильца соседнего дома. А это значит, что я привязан к этому городу до тех пор, пока меня не вывезут обратно в Англию.
Я даже не могу долго оставаться в этом мотеле. Помимо грязи, которая, я уверен, усугубляет мою травму, кто-нибудь обязательно заметит меня и заявит в полицию. Проблемы маленьких городков и иностранца со смешным французским акцентом.
Французы всегда выделяют акцент. Не то чтобы они лучше говорили по-английски, во всяком случае.
За исключением медсестры Бетти. Она говорила на почти идеальном английском.
Но эта миниатюрная штучка была чертовски странной по многим параметрам.
В периферийном зрении мелькает движение. Я хватаю пистолет и вскакиваю на ноги.
Адреналин бурлит в моих конечностях, заглушая боль.
Я бегу к фигуре, движущейся за занавесками. Если предатель пришел закончить свою работу, то его ждет гребаная поездка.
Я медленно отодвигаю плотные шторы, направляя пистолет вперед.
Вместо предателя я нахожу белого пушистого кота. Кот смотрит на меня жалостливыми глазами и мяукает. Должно быть, он голоден.
Я ослабляю хватку на спусковом крючке.
Стараясь не напрягать плечо, я роюсь в корзине с едой на кофейном столике и достаю ветчину. Держу ее в руке и предлагаю коту.
Он ест с довольным урчанием. Даже позволяет мне его погладить.
Я почти ничего не помню о своей жизни до «Преисподней», но помню рыжего кота. Мой спутник на улицах.
Мой телефон вибрирует на тумбочке. Кот спрыгивает с окна после того, как закончил есть.
Даже спасибо не сказал.
Ебаные неблагодарные коты.
Я откидываюсь на кровать и проверяю телефон. Скрытый номер.
Вовремя.
– Вытащите меня на хрен из этого города, – рявкаю я, как только мне отвечают. – Еще один день в этой скуке, и я умру раньше, чем предатель доберется до меня.
С той стороны доносится негромкое хихиканье. Шторм, возможно, один из немногих людей, которых я могу назвать другом, но в большинстве случаев он такой засранец.
– Ты уверен, что хочешь вернуться после того, как тебя подстрелили, как сучку, Ворон? Команда не оставит тебя в покое.
Я застонал. «Нулевая команда» надерёт мне задницу за то, что я связался с полицией. Это гребаный позор для ассасинов, которые стараются жить в тени.
– Я приму насмешки, но не выдержу больше ни одной ебаной минуты в этом мерзком сыром месте. – Справа от меня возникает движение. Моя голова резко поворачивается, когда я крепче сжимаю пистолет. Таракан. Еще одно дополнение к списку бесконечного мусора. – Я умру от чертовой инфекции.
– Ладно, – в голосе Шторма слышится юмор. Садистский ублюдок. – У меня есть хорошие и плохие новости, приятель.
– Плохие новости. Валяй.
– Тебе пока нельзя возвращаться в Англию. Мало того, что ты навел шороху в мирном городке, так еще и из-за недавней террористической атаки на юге Франции охрана усилена. Контрабанда будет практически невозможна в течение некоторого времени.
Черт. Мой кулак сжимается и разжимается вокруг затвора пистолета.
– Как насчет твоих контактов? Ты француз или что-то вроде того.
– Наполовину француз.
– Что за херня. Ты говоришь, как местный житель. Так что вытаскивай меня отсюда.
– Не могу. Приказ Аида.
Двойной высер.
Если Аид что-то приказывает, есть только один вариант – подчиниться.
Альтернатива – быть убитым.
Или, что еще хуже, не получить дозу препарата «Омега», симптомы отмены которого гораздо страшнее самой смерти.
– Хорошие новости? – спрашиваю я. Все еще сжимая в руках пистолет, я прикрываю глаза рукой, чтобы не фокусироваться на жуке-фанате.
– Ты будешь получать свои дозы «Омеги» еженедельно. Мы с Призраком разделены между Парижем и Берлином. Один из нас будет там, как только закончится твоя заначка. Найди хорошее место вдали от посторонних глаз и сосредоточься на выздоровлении до дальнейшего уведомления.
– Конечно, Шторм. Я возьму уроки вязания, – я сажусь в кровати. В моем торсе засела боль. Я игнорирую ее и сжимаю пальцы вокруг пистолета. – К черту это. Это задание должно было быть чистым попаданием. Убить цель и отступить. Но в указанном месте цели не оказалось, и я попал под прицел. Если бы не увернулся, то был бы трупом. Если бы гражданские каким-то образом не отправились на пляж так поздно, на меня бы охотились, как на гребаного зверя. Кто-то предает «Преисподнюю», и я должен найти этого ублюдка.
– Аид знает. Он уже поручил мне разобраться в этом. И Призрака тоже, – Шторм делает резкий вдох – несомненно, от своей сигареты. – Остальные члены «Нулевой команды» пытаются поймать этих ублюдков из Родосов. Их охрана выросла, как мох на деревьях, и подойти к ним становится невозможно.
Родосы, три засранца во втором поколении, которым каким-то образом удалось выбраться из «Преисподней». Я улыбаюсь. Не могу не испытывать гордости. В конце концов, я был их тренером. Приятно видеть, как мои творения становятся маленькими гребаными бунтарями. Хотя рано или поздно мы их достанем.
– Аид становится... нетерпеливым, – продолжает Шторм. – Он хочет, чтобы о них позаботились.
– Ему нужно показать пример. – Иначе другие ассасины будут продолжать уходить. Аид может контролировать преданность «Нулевой команды» через «Омегу», но после нас от этого отказались. Второе поколение, поколение Родосов, было получено путем похищения, когда они были детьми, чтобы гарантировать лучшую верность. Если их воспитают как отпрысков ада под властью Аида, они обязательно станут демонами, которые будут служить Аиду вечно.
Родосы отменили это убеждение.
– Просто не высовывайся, – говорит Шторм. – Не оставляй следов. Никто не станет тебя подозревать и рассказывать об этом сказки. Приказ Аида.
Перевод: никаких долбаных переговоров.
Но то, чего Аид не знает, ему не повредит.
Я найду предателя и верну его или ее голову обратно в адские врата Аида.
Повесив трубку, я достаю из-под кровати вещевой мешок.
Семь порций «Омеги» – заначка на неделю – смотрят на меня. Теперь, когда никто не мешает, избавиться от нее будет проще. Симптомы ломки все еще заставляют не спать всю ночь, корчась от боли, но мне надоело влачить жалкое существование.
Мне не нужен гребаный наркотик, чтобы обеспечить преданность «Преисподней». У меня нет другого места, которому я мог бы принадлежать.
Поэтому я должен поймать предателя, который угрожает ей.
Тогда, возможно, я смогу убедить Шторма и остальных членов «Нулевой команды» тоже отказаться от «Омеги». Единственная причина, по которой я еще не сделал этого, заключается в том, что Аид следит за каждым нашим шагом, как ястреб. Я также не знал, убьет ли меня сама ломка.
Я не умер.
Пока что.
А значит, предатель должен быть чертовски напуган.
Ухмылка растягивает мои губы. Обещание охоты заставляет волнение бурлить в моих жилах.
Я, блядь, иду.
Но сначала нужно найти безопасное место.
***
Самое безопасное место в этом богом забытом городе – готический особняк на вершине холма, который выглядит таким же старым, как сама королева.
Я полтора часа плутал по лесу, чтобы добраться до этого проклятого места. Даже следовал инструкциям на сайте. Иначе у меня ушло бы бесчисленное количество часов.
С другой стороны, если за мной кто-то охотится, он с трудом меня найдет.
Отлично.
Я глушу двигатель своего мотоцикла и паркую его у дерева за домом. Моя рана все еще горит, и я сжимаю плечо, пока спускаюсь.
Теперь нужно убедить хозяина или хозяйку принять меня.
Я снимаю шлем и смахиваю пыль с кожаной куртки и черных брюк. Буду туристом, влюбленным в Южную Францию.
Поправляя одежду, мысленно практикую свой ржавый французский. Французы не любят, когда с ними разговаривают на каком-либо другом языке, кроме их родного, и я должен вести себя прилично.
Я опускаю взгляд на свои ботинки и черную одежду. Ну, настолько приятно, насколько это возможно.
Мое внимание привлекает движение в окне первого этажа.
Там неподвижно стоит фигура в белой одежде. Я бы подумал, что это гребаный дух, если бы верил во что-то, кроме ада Аида.
Используя деревья в качестве маскировки, я приближаюсь к особняку. Фигура, все еще смотрящая вдаль, становится более четкой.
Она на тонкой грани между призраком и ангелом и не могла бы выглядеть прекраснее.
Я бы узнал это лицо где угодно. Она не раз посещала мои мысли после больницы.
Медсестра, мать ее, Бетти.
Она наверняка видела меня, но сейчас делает вид, что сосредоточена на другом. Один звонок в полицию, и со мной будет покончено.
Я не могу этого допустить, не так ли?
Было бы расточительством погасить крошечную искорку жизни, таящуюся в этих глазах лани, но не оставлять следов – правило номер один Аида.
Там что-то есть.
Я прижимаю лицо к мутному стеклу, пытаясь разобрать тень, которую, клянусь, только что видела, притаившуюся среди деревьев.
Ничего, кроме ярко-зеленых листьев, рассмотреть не получается.
Страх давит мне на грудь, как дефибриллятор.
Merde (с фр. Дерьмо).
Мне начинает мерещиться? Возможно, следует обратиться в психиатрическую клинику. Мой психиатр явно не справляется с задачей заставить меня чувствовать себя нормально.
Маленький голосок внутри меня говорит, что именно я должна работать над тем, чтобы чувствовать себя нормально. Но, как и всякая разумная логика, оцепенение душит его в темной бездне.
Я отхожу от окна с привидениями и иду к своей банке. Я достаю лист бумаги и пишу: «Я только что видела тень, которая оказалась ничем. Если это повторится, я признаю себя сумасшедшей». Затем удаляюсь в свою тускло освещенную комнату. Шарлотта спрыгивает со своей лежанки в зоне приёма гостей и бежит за мной по пятам своими маленькими лапками, как будто за лакомством.
Пожалуй, только благодаря ей я остаюсь в здравом уме.
Я беру ее на руки, целую в макушку и падаю на кровать на высокой платформе, которая протестующе скрипит.
Уже десять утра. Мне нужно выспаться перед сегодняшней сменой.
Я ворочаюсь и кручусь уже больше получаса, отсчитывая минуты по красным неоновым цифрам электронных часов на тумбочке.
Конечно, сон не одаривает меня своим вниманием. Даже когда он наступает, я просыпаюсь гораздо более уставшей, чем раньше.
Бесконечный замкнутый круг.
Я беру с тумбочки телефон и проверяю объявление, которое разместила на сайте аренды. Ко мне проявили интерес, но как только я начала описывать маршруты, по которым можно добраться до дома, интерес угас.
Только один человек планировал приехать, но это было более нескольких часов назад. Никто так и не появился.
Я вздохнула, отбрасывая телефон. Что же мне теперь делать? Такими темпами папин дом исчезнет через несколько месяцев.
Сидеть и ничего не делать – не вариант. Может, я и не придаю значения своему существованию, но этот дом – совсем другое дело. Он существовал на протяжении двух поколений до меня. Я не позволю нечистым рукам банка разорвать его на части.
Я могу работать в две смены. Ведь все равно не сплю. Я ограничивалась одной сменой, потому что должна была заботиться о маме.
Теперь я должна заботиться о нашем родовом доме.
Шарлотта оставляет свою подушку у изножья кровати и прижимается ко мне, покрывая влажными поцелуями мое лицо и шею. Она словно чувствует мои внутренние размышления.
– Ты лучшая подруга, которую только можно пожелать, ma petite (с фр. Моя крошка), – я взъерошиваю ее шерсть.
Она лижет рану на моей шее, и та горит. Я вздрагиваю. Мои пальцы тянутся к ране, словно воскрешая воспоминания трех ночей назад.
В тот момент меня охватило внезапное желание спровоцировать английского гангстера и заставить его причинить мне боль. Может быть, даже убить.
Если меня убьет кто-то другой, мама и папа не будут винить меня в потере дома, поскольку это будет совершенно не в моей власти.
Какая же я трусиха.
Но даже в тот импульсивный момент, даже уговорив себя поверить в ту трусливую историю, которую я придумала, он не убил меня. Он просто сбежал из больницы, как это делают в голливудских фильмах.
Ксавье сказал, что бандит сейчас находится в розыске и рано или поздно будет найден.
Я бы не была так уверена. Если ему удалось сбежать из больницы с инфекцией, поразившей его рану, я не буду ошарашена, если к этому времени он уже покинет страну и вернется в Англию. Или откуда бы он ни был родом. Хотя голос у него был очень британский. Прямо как отцовский акцент.
Доктор Бернард обнаружил в крови пациента следы странного препарата. Ничего подобного мы раньше не встречали. Вещество токсично, но мужчина, очевидно, еще жив.
Больнице пришлось отправить образец его крови в большую лабораторию в Париже. Мне, как и всем в больнице, интересно узнать о природе препарата.
Мне любопытно многое из того, что не должно меня волновать.
Кончик моего пальца скользит по ране.
Пренебрежение к человеческой жизни в застывших голубых глазах этого мужчины не покидает меня с той ночи. Будь он в лучших обстоятельствах, убил бы меня и покончил с этим оцепенением?
Я отдергиваю пальцы от шеи и переворачиваюсь на спину. Я должна прекратить эти мазохистские, трусливые мысли.
Отчий дом – первоочередная задача. Может быть, только может быть, после того как верну его и зарегистрирую как исторический памятник, я найму кого-нибудь вроде английского пациента, чтобы тот закончил мою жизнь. Потому что я слишком труслива, чтобы сделать это самой.
Я киваю, мои веки смыкаются.
Звучит как хороший план.
Где-то между состоянием бодрствования и сном, в котором проходит большинство моих циклов дремоты, до моих ушей доносится скрип деревянного пола. Он не громкий и не тревожный, но он есть. Затем тишину разрывает рычание, громкое и агрессивное... а потом ничего.
Шарлотта?
Прежде чем успеваю открыть глаза, я чувствую, как большое тело нависает над моим.
Определенно не Шарлотты.
Открыв веки, я встречаю тот самый безжизненный взгляд из больницы. Только теперь он кажется более сосредоточенным. И даже менее человечным, чем раньше.
Гладкие пряди светлых волос беспорядочно падают ему на лоб, почти касаясь моих щек. Его глаза – глубочайшего бирюзового оттенка, напряженные, пристальные. Пугающие. В таких глазах можно утонуть и не найти выхода.
Запах кожи и чего-то прирученного под ней заполняет все вокруг. Он наклоняется ближе, забирая у меня воздух, чтобы заменить его своим горячим, угрожающим дыханием.
Мой пульс учащается.
Он здесь, чтобы убить меня.
Это ясно, как солнце за окном. Если его безэмоциональные черты лица не являются подсказкой, он направляет что-то холодное мне в висок. Пистолет.
Я умру. Сейчас. От рук этого человека.
Покой окутывает меня успокаивающим ореолом. Чувство облегчения, которого я не ощущала целую вечность.
Вот и все. Больше никакого оцепенения, автоматических улыбок или притворства, что все в порядке, пока я кричу внутри.
Я закрываю глаза, по щеке стекает слеза.
«Мне так жаль, папа. Я действительно хотела спасти дом, прежде чем уйти».
Теперь об этом варианте не может быть и речи.
Ожидание смерти оказалось более долгим, чем я предполагала. Долгие секунды ничего не происходит.
Я остро ощущаю твердые бедра убийцы, обхватившие мои собственные, его дыхание, все еще щекочущее мою кожу, и ствол пистолета, прижатый к моему виску, но потом... ничего.
Ни вспышек, ни белых туннелей, ни Мрачных Жнецов.
– Открой глаза, – низкий, отрывистый приказ раздается вокруг меня и пронзает грудь.
Почему он так зол? Это он пришел убить меня, а не наоборот.
– Я сказал, открой свои гребаные глаза, медсестра Бетти. – Он сжимает мой подбородок между жесткими пальцами.
Ненавижу это проклятое прозвище. Я даже не блондинка.
В моих венах течет что-то иное, чем согласие. Что-то настолько похожее на гнев, что даже не верится. Я не помню, когда в последний раз злилась.
Разве что, когда этот самый мужчина, сжимающий мою плоть, отказался убить меня еще в больнице.
– Что? – я смотрю на него. – Ты здесь, чтобы убить меня, так сделай это. Покончи с этим.
Он ослабляет хватку на моей челюсти, но не убирает руку. От его прикосновения по моим щекам разливается жар. Я стесняюсь своего интимного положения, в котором он меня удерживает. Не говоря уже о моей тонкой и короткой ночной рубашке. Это совершенно неуместно.
Но кто я такая, чтобы диктовать, в какой позе мне умирать? У меня даже не хватает смелости сделать это самой.
Я вглядываюсь в его бесстрастный взгляд, пытаясь что-то прочесть в нем.
Абсолютно ничего.
Кажется, он просто ждет. Чего именно, я понятия не имею.
– Просто сделай это, – я уговариваю его, голос жестче, чем предполагалось. – Нажми на курок.
Мои слова оказывают эффект, прямо противоположный тому, на который я рассчитывала. Вместо того чтобы исполнить мое желание и сделать то, ради чего сюда пришел, незнакомец убирает пистолет от моего виска и прячет куда-то за пояс. Мускулы под его черной рубашкой напрягаются от этого движения.
Его тепло покидает меня, когда он садится рядом со мной, и кровать сдвигается и скрипит под его огромным весом.
Что?
Это какой-то трюк?
– Почему... – я сглатываю, садясь, чтобы посмотреть ему в лицо. Порыв какого бы то ни было принятия, который был у меня раньше, улетучивается. – Почему ты не убиваешь меня?
– Потому что это не весело. – Его скучающее выражение лица опускается на меня, словно он винит меня в своих несчастьях и во всем, что происходит с планетой.
– Что?
– Если ты принимаешь смерть с распростертыми объятиями, то где же веселье для меня?
Mon Dieu (фр. Боже мой).
Он что, чертовски серьезен? Мне не позволено принимать свою смерть?
К черту этого человека. Только потому, что я разрешила ему убить меня, он смеет судить, как я допустила это?
Ладно, это звучит так неправильно. Я не должна позволять никому убивать себя. Но в любом случае, все должно быть не так.
– Connard. – Ублюдок.
– Эй, никаких французских ругательств, они звучат слабо, – его идеальный британский акцент звучит так холодно, что я была бы заворожена, если бы не находилась на грани гнева. – Ну же, медсестра Бетти, ты можешь лучше.
Опять это прозвище.
Во мне вспыхивает жаркий огонь, и мне не на кого его выпустить, кроме как на стоящего передо мной мужчину.
Я вскакиваю с кровати и устремляю на него напряженный палец.
– Если ты не собираешься меня убивать, то убирайся отсюда. Как тебе такое английский, ублюдок?
Он ухмыляется так широко, что меня на мгновение парализует, насколько красивым он выглядит с этой кривой ухмылкой и кажущимся естественным обаянием. Татуировки выглядывают из-под рукава его кожаной куртки и воротника рубашки, закручиваясь на его коже в интимном объятии. Что означают эти маленькие птички?
Oh la la (с фр. Ого).
Не могу поверить, что его разглядываю.
– Намного лучше. – Он все еще ухмыляется, в его ранее закрытых чертах лица нет ни капли злобы. – Но я не уйду. – Он достает свой телефон и показывает мне разговор с человеком, который выразил заинтересованность в аренде второго этажа дома. – Я твой новый арендатор.
