Текст книги "Пари на развод (СИ)"

Автор книги: Рина Беж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

«Угомонись, мужик! Пусть сначала отоспится и отдохнет. Всё еще будет. Много, часто и также ох..енно, как было ночью. Да даже еще лучше», – мысленно даю себе отрезвляющую затрещину и, слегка приподняв голову, касаюсь губами взлохмаченной макушки.

В душе разливается дурманящее тепло.

Как же мне зашибись, кто б знал. А ведь я уже не рассчитывал, что получу подобный подгон от судьбы. Да еще такой, что напрочь перекроет прошлое. Затмит собой всё.

Сделав глубокий затяжной вдох, ловлю собственный дзен и вновь плавно опускаюсь, чтобы больше не тревожить крепкий сон моей женщины.

Да, моей. Теперь я это понимаю, как никогда.

Своего человека чувствуешь не просто потребностями и определениями – о, она нравится; да, я ее хочу; мне с ней хорошо.

Нет. Туфта всё.

Тут иначе. Тоньше и глубиннее. Забота о ней становится так же естественна, как необходимость дышать. Желание защищать – непреодолимо. Но подминать и навязывать своё хочу – не получается даже мысленно, потому что ее комфорт первостепенен. И кишки выворачивает от страха, что оттолкнет, не примет, испугается. Зато от открытого взгляда глаза в глаза, от робкой улыбки и добровольного согласия – уносит напрочь. Как микрооргазм, честное слово.

И похрен, что на сопливого романтика начинаешь смахивать. Важно, что в душе покой, в душе ликование, и понимание: вот оно, моё всё!

Уловив сбившееся дыхание Олеси и дерганное движение ладошки, аккуратно прижимаю ее к себе ближе и почти невесомо поглаживаю по спине.

– Тш-ш-ш, всё хорошо, спи, Лесь... никто не обидит… – шепчу в макушку и улыбаюсь, ощущая, как напрягшееся во сне тело слушается и, поддаваясь, расслабляется.

Вот и правильно. Вот и хорошо. Так и должно быть. Доверие на уровне интуиции.

Моргнувший телефон беззвучно оповещает о пришедшем сообщении, но я его стойко игнорирую.

К хренам всё! Подождут.

Деятельный до звезды, сегодня я совершенно точно не хочу подрываться из кровати, куда-то бежать и что-то решать. У меня выходной. Настоящий. И пусть хоть одна брехливая собака надумает его испортить в такую рань, порву.

Следующие пару часов, как по заказу, выдаются спокойными. Олеся сладко сопит, я лежу рядом и не испытываю ломки, что чего-то не успеваю. Успеваю многое. И обдумать, как по-быстрому раскидать срочные дела. И куда стоит рвануть, чтобы устроить нам всем мини-отдых. И когда лучше это сделать.

Олеся просыпается в начале десятого, забавно морща нос и моргая.

– Ты уже не спишь? – удивленно приподнимает брови, замечая направленный на нее взгляд.

– Не сплю.

– Давно?

– Не знаю. Да и какая разница? – пожимаю плечом, улыбаясь.

Подчиняясь инстинктам, слегка надавливая, веду костяшками пальцев вдоль позвоночника, от шеи вниз, и с удовольствие ощущаю, как Олеся выгибается, прижимаясь ко мне плотнее.

– Рома, – охает на выдохе, когда ладонь достигает уже обожаемой мною попы и слегка поглаживает округлости, – угомонись, ненасытный.

– Лесь, миссия невыполнима, – подзуживаю, с восторгом наблюдая, как расширяются и темнеют уже почти несонные глаза.

Ох, черт, классно-то как!

– Но…

– Поцелуй меня… сама, – перебиваю, залипая на моменте, как розовый язычок, вынырнув, быстро увлажняет нижнюю пухлую губку.

Медлит. Раздумывает, а меня уже на части от жажды рвет.

– Ладно… один раз только.

Согласен, милая. Для начала и один – неплохо, а дальше. Дальше столько, сколько захочу. Сколько сама захочешь…

Приподнявшись, тянется выше, опирается двумя локтями в матрас по обеим сторонам от моей головы. Склоняется. Чувствую, как грудь касается моей, как осевший на рецепторах запах ее кожи запускает животные инстинкты.

Смотрим друг другу в глаза, а затем на губы.

Пипец, бомбит!

Целуй же, ну!

И она делает это. Целует, робко, будто в первый раз. Хотя сама. Меня. Она действительно. Целует. Впервые.

‍Арр-р-р!

Не могу и не собираюсь бездействовать. Прихватив ее нижнюю губу, касаюсь языком. Олеся тихо стонет, а у меня в груди все замирает от восторга.

Накрыв рукой ее затылок, углубляю поцелуй. Стараюсь быть нежным, хочу, чтобы понравилось, чтобы потянулась сама, прося и требуя еще.

И она откликается. Поворачивает голову так, чтобы нам удобнее было целоваться, а потом поддается, когда я легко меняю нас местами, нависая над ней сверху.

– Ромка, ты сумасшедший, – стонет, выгибаясь.

Не прячется. Подставляет шею, грудь, живот, все, куда тянусь, под мои уже совершенно нецеломудренные ласки.

– От тебя, Лесь.

Одеяло улетает прочь. Но нам обоим жарко.

Нетерпение. Страсть. Голод. То, что между нами сейчас происходит, и то, что скоро уже произойдёт, кажется закономерным, логичным и правильным.

Рычу, когда Олеся зарывается пальцами в мои чуть отросшие волосы, скребет ногтями затылок и жмется сильнее. Томление проникает и будоражит каждую клеточку. Рваное дыхание становится одним на двоих.

– Хочу тебя.

– Возьми.

Другого разрешения мне не требуется. Подхватываю свое сокровище под поясницу и впиваюсь в губы, гася громкий стон.

Хочу выпить её до дна. Хочу проникнуть в кровь и отравить собою… чтобы все её мысли и желания были только обо мне. Чтобы забыла, каково это, – без меня…

***

– Я хочу тебе помочь. Говори, что делать.

Уверенно забираю из рук Олеси острый нож и придвигаю к себе разделочную доску.

Она так забавно удивляется, приоткрывая рот и чуть шире распахивая глаза, что еле сдерживаю порыв зашвырнуть всё лишнее подальше, усадить ее к себе на колени и рассказать, тихонько-тихонько, едва задевая губами ушко, какая она милая и очаровательная.

– Э-э-э… ты уверен?

Бросает в меня еще один взгляд, какой-то странный и будто выразительный.

– Конечно. Или ты против?

– Не-ет, – тянет гласную и медленно качает головой.

– Неужели не доверяешь? – ухмыляюсь. Наклоняю голову вбок и с удовольствием наблюдаю, как розовые щеки становятся пунцовыми.

– Да нет же! Просто… необычно.

– Необычно, когда мужчина помогает своей женщине готовить завтрак, который они позже собираются разделить?

О-о-о, теперь и кончики ушей у скромницы краснеют.

А я испытываю ни с чем несравнимое удовольствие, называя вещи своими именами. Да, она – моя. Да, я хочу говорить об этом вслух. И хочу, чтобы она к этому привыкала.

Хотя такая очаровательная реакция меня несомненно радует.

– Знаешь, мне тут недавно… любовница мужа решила ликбез устроить, – решительно произносит Олеся, ненадолго отвлекаясь на то, чтобы достать из холодильника продукты. – Так вот… оказывается, женщин за боевой и колючий характер любят только в сказках, а в жизни за борщ, кружевные труселя и за молчание.

– И? – интересуюсь, забирая из ее рук очищенный лук, чтобы начать его нарезать. – Что ты сама об этом думаешь?

– Не знаю, – дергает плечом. Придвигает к себе вторую доску и, взяв нож, начинает преувеличено аккуратно кромсать ветчину.

– А хочешь, я тебе свое мнение по этому поводу озвучу? – интересуюсь, слегка понизив голос, чтобы подпустить интриги. Ловлю робкий взгляд и подмигиваю.

– Хочу.

Тащусь от ее негромкого голоса, от природной робости открыто обсуждать сложные для нее темы. Но особенно кайфую от того, что рядом со мной она старается преодолеть страх и зажатость, и проговаривает всё, что беспокоит.

Чтобы поддержать моральный дух Олеси, накрываю ее пальцы своими и неторопливо поглаживаю.

– Лесь, то, что по натуре ты – боец, а не рохля, очень круто. Я уважаю тебя за смелость и умение защищать себя и близких. Это достойно уважения, но никак не порицания! Колючий характер, его, прости, не особо заметил. А то, что видел, мне понравилось. Дальше, что касается борща… ну, тут, честно, без вариантов. Твой супец так хорош, что за него реально можно влюбиться, – произношу шутливо. – По поводу кружевных труселей… однозначно заявляю: туфта.

– Э?

– Ага. Одень ты бабушкины парашюты, я и тогда буду хотеть тебя не меньше… – на секунду представляю ее в панталонах до колена, облегающих стройные бедра, и гулко сглатываю, – или даже больше.

Картинка возбуждает, как никогда.

– А молчание?

– Тут тоже в молоко. Мне нравится тебя слушать. Нравится, как звучит твой голос. Нравится с тобой разговаривать. Впрочем, не только разговаривать, но и молчать в твоей компании мне уютно. Хотя, если уж по чесноку, моя хорошая, все эти люблю – не люблю так не работают.

– Ты о чем?

Забывая стесняться, Олеся, сдвинув доску в сторону и опершись предплечьями на стол, смотрит во все глаза.

– Голой любви как таковой для жизни недостаточно. Отношения строятся на уважении и внимании. Внимании – особенно! Ведь для него нужно время. А время – это ресурс. И тут все зависит от того, готов ли ты вкладывать его в свою семью? Готов ли не только слушать, но и слышать? Готов ли подстраиваться? Готов ли не отмахиваться, а вести диалог, когда это требуется, а в другую минуту, наоборот, заткнуться и промолчать? Отношения – это чуткость и отзывчивость. Способность слышать, уступать, отдавать, а порой, напротив, отчаянно отстаивать и ограждать. Отношения – это готовность снять маску, показать себя настоящего, неидеального, и принять недостатки своего партнера.

– Звучит слишком масштабно и… сложно… – Олеся закусывает губу, устремляя взгляд внутрь себя.

– Почему? Все зависит только от нас, – поглаживаю ее пальцы, чтобы вновь привлечь к себе внимание, и добавляю. – Я готов с тобой ко всему озвученному выше. И потом, это же не экзамен, а наша с тобой жизнь. Нам решать.

– Рома.

– Лесь, послушай, от ошибок никто не застрахован. Да и не может быть всё и всегда гладко. Важно то, чего мы оба хотим. Я честно и открыто хочу семью. С тобой. С Алексеем. С Иваном. Другими детьми, которых, если даст бог, мы обязательно родим.

– Ох уж эта твоя честность, – ворчит моя скромная женщина, но что особо круто, она не отмахивается, а впитывает и пропускает через себя каждое мое слово.

Замечаю это не только во взгляде, где на секунду мелькают слезы, а в доверии, которое она ко мне проявляет. Стоит потянуть ее за ладошку, как она без сопротивления обходит стол и садится ко мне на колени.

– Иногда честность – самый лучший, быстрый и правильный метод. Когда не в обход, не через домыслы, а прямо, – пожимаю плечом. Заправляю темный локон ей за ухо и коротко целую в губы.

– Ну а если ты спешишь?

– В смысле?

– Вдруг понравится другая?

Черт! Теперь догоняю, чего она так боится. И пусть мне очень не нравится, откуда берутся корни, но не сказать мысленное «спасибо!» идиоту-Кирову, подарившему мне идеальную женщину, не могу.

– Лесь, по сути верность – это всего лишь выбор. Выбор, который каждый делаешь сам, ориентируясь на собственные приоритеты. Не трахать другую бабу – это не подвиг, моя хорошая. Это всего лишь выбор не предавать СВОЮ. Чтобы ни случилось. Как бы не было сложно.

Пока Олеся, зависнув, переваривает услышанное, киваю входящему на кухню Алексею.

– Привет, Лекс, а мы тут завтрак готовить собирались. Ты как на счет того, чтоб присоединиться?

– Помощь нужна?

Ловлю удивление, так похожее на мимику матери, и с улыбкой киваю. Никогда не поздно становиться одной большой и дружной семьей.

– Очень нужна. Чур, ты натираешь на терке сыр. С меня помидоры. А мама, вон, ветчиной занимается.

– ВанькА не хватает. У него отлично получается взбивать яйца.

Глава 38

ОЛЕСЯ

Во время завтрака Роману дважды звонят, но он уверенно смахивает вызовы и продолжает сидеть с нами за столом, обсуждая предстоящие через пару недель Алексею соревнования.

Даже в этом, казалось бы, незначительном событии я различаю его заботу и внимательность. То, насколько хорошо он относится к нам с сыном, открыто демонстрируя наш приоритет.

Помнится, Сергей, всегда вел себя иначе.

Стоило его телефону оживиться, он моментально переключался на него. Неважно, принимал ли в этот момент пищу, гулял с семьей, отмечал праздник в кругу близких. Один звонок, и он абстрагировался от родных, уделяя всё внимание невидимому собеседнику.

Первое время я просила и уговаривала так не делать, позже дико обижалась, бесилась и ставила условия – всё без толку. Дальше… дальше просто забила. Мне надоело бесконечно стучать в закрытую дверь, ведь Киров неизменно оставался верен себе.

И вот ситуация с телефоном и мужчиной повторяется. Пусть телефон иной и мужчина тоже, неосознанно я снова напрягаюсь. Ожидаю, что нас с Алешкой опять немного подвинут, попросят подождать, не шуметь, еще что-то…

Нет. Рома уверенно выбирает нас. Даже не сбивается, задавая вопрос о планах на оставшуюся часть субботы.

– Я еду в больницу. К сестре, – отвечаю, ощущая, как ломается голос, а по коже бегут мурашки.

Боже, для меня его внимание в этот момент так значимо, что кажется, будто за спиной расправляются призрачные крылья.

Мы уже закончили с едой. Пока я мыла посуду, мужчины в четыре руки убрали лишнее со стола. И вот теперь просто разговариваем. Или непросто.

– Я еду с тобой.

Голос Зотова звучит ровно, но вот тон… он не предполагает отказа. И пусть мне нравится желание мужчины меня опекать, совесть все же берет свое.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Не то, чтобы я была против провести время рядом с тем, кто с каждым днем все основательнее закрепляется в сердце, но тянуть его за собой в ту грязь, что непременно выльется на меня во время посещения Алисы – нет, не хочу.

– Это не предложение, Олесь. Сегодня я тебя точно одну нигде не оставлю.

– Почему?

Рома берет паузу в пару секунд. Хмурится, что-то обдумывая. После чего, явно приняв решение, кивает и смотрит на нас с Алешкой по очереди.

– Судья не стала тянуть с подписанием протоколов на задержание, несмотря на выходной день. Бригады оперативников уже выехали по адресам.

– К кому?

Сердце на секунду замирает и резко срывается в галоп. Горло сводит спазмом. Мне еще не верится, что добро восторжествует.

– К Кирову, Иванцовой, к твоей матери и отчиму.

– Большой список, – единственное, что могу из себя выдавить.

Перевожу взгляд на Лекса. Честно, боюсь увидеть в глазах сына… не знаю… презрение, негодование, непонимание, злость… да черт возьми!.. всё, что угодно. Ведь он прежде всего ребенок, пусть взрослый, но все равно ребенок, мир вокруг которого не просто шатается, а рушится… и рушится.

– Алеш…

– Ма, всё нормально, правда, – сын подходит ближе и обнимает меня за плечи. – Если ты думаешь, что я мало что понимаю, то ошибаешься. Я хочу, чтобы каждый из них получил то, что заслуживает.

– Но они же… – накрываю его руки своими.

– …чужие.

Вот так.

Без сомнений, которые я пытаюсь услышать в ломающемся подростковом голосе, но не слышу, Алексей выносит родственникам свой собственный вердикт.

И пусть мой идентичен его по содержанию… тварей, посягающих на жизни других людей только чтобы получить собственную выгоду, не только родственниками, людьми называть язык не поворачивается… не могу не признать, что сердце за дитя болит.

В первую городскую больницу едем тремя машинами. На одной мы с Ромой и водителем. На двух других – спереди и сзади – охрана Зотова и моя собственная. Алешкины телохранители остаются с ним. Возле дома и на лестничной площадке.

– Ни одна мышь не проскочит, даже если Баринов или Киров слетят с катушек и что-то захотят провернуть, – понимает мои страхи сидящий рядом со мной мужчина.

Расслабленно развалившись на заднем сидении и притянув в себе на грудь, Рома размеренно поглаживает меня по спине и то и дело касается губами волос.

Пусть за ребрами тяжело, но на душе становится легче. Он, как никто, умеет успокаивать.

– Знаешь, сколько не думаю об этих монстрах, никак не могу понять подобной жестокости. Про принять – не идет даже речи, – делюсь наболевшим, чувствуя, как под щекой ровно и мерно стучит его сердце.

Подчиняясь собственным желаниям, забираюсь ладонью под футболку и касаюсь голой кожи подтянутого пресса. Поглаживаю раз, другой, и с упоением ощущаю, как от моих прикосновений он напрягается, а сердце ускоряет ритм.

– Лесь, не шали. Иначе Боре придется остановиться и выйти прогуляться по улице.

Рома обхватывает мою кисть своей и целенаправленно ведет ею вниз, к ширинке, заставляя убедиться, что не только пресс напряжен и крепок.

Сглатываю, поражаясь тому, насколько остро он на меня реагирует. И еще больше удивляюсь, что его голос при этом остается ровным:

– Ты судишь, как человек с твёрдыми моральными устоями, который признаёт существование коварства, подлости и гнилости некоторых людей, но тем не менее понять этого не может, потому что примеряет всё на себя. Здесь единственный правильный вариант – просто принять, Лесь. Просто принять, что некоторые мрази – попросту мрази.

Вздохнув, задираю голову вверх и прямо встречаю взгляд серых глаз.

– Знаешь, я все время боюсь, что кошмар, в котором живу, никогда не закончится.

– Закончится, милая. Еще немного осталось, и всё закончится, обещаю.

Теплые пальцы поглаживают щеку, а затем заботливо убирают за ухо выбившуюся из «хвоста» прядку волос.

Опускаю ресницы и позволяю себе хоть несколько минут ни о чем не думать. Просто наслаждаться покоем в объятиях Ромы, просто отдыхать в его надежных руках, просто впитывать нежность и тепло.

Наличие охраны возле палаты Алисы становится сюрпризом, как и присутствие внутри Дмитрия. Младший сводный братец, увидев, как я вместе с Зотовым запросто миную вооруженных людей и вхожу в помещение, напрягается и придвигается к сестре поближе. Кладет одну руку ей на плечо, явно желая поддержать, а вторую сжимает в кулак.

Ух ты, неужели боится? С чего бы?

Обычно это я, сколько помню, всегда старалась от них защищаться. Еще бы. Ведь они, как хитрожопые гиены, всегда нападали скопом.

– Привет семейству Бариновых, – не сдерживаю презрения и, не стесняясь, внимательно осматриваю Алиску.

Ну что сказать? Руки до локтей замотаны бинтами, правая часть лица скрыта большим непроницаемым пластырем, волосы коротко, по-мальчишески, острижены, под левым глазом темно-фиолетовый синяк, на лбу повязка.

Красотка. Хорошо, однако, порезвилась.

Даже не знаю, похвалить или посочувствовать. Но девчонка начинает первая.

– Олеся, прости меня, пожалуйста. Я такая дура, – шепчет она не своим, очень хриплым голосом, когда наши взгляды пересекаются, после чего сразу закашливается.

Удивленно вскидываю бровь. Извинений точно не ожидала. Скорее уж уточнений в приказном тоне по поводу, куда и сколько следует перевести денег, чтобы сделать ей (как там Римма Максимовна требовала?) губы и грудь.

Однако, сюрпризы не заканчиваются.

Сводный братец присоединяется к своей старшей сестренке и тоже просит прощения. А затем они на пару рассказывают то, от чего у меня волосы становятся дыбом. Ромку, судя по резко прищуренным глазам, четко обозначившимся на щеках желвакам и тому, как аккуратно, но вместе с тем крепко он сжимает мою ладонь, тоже пробирает.

Есть от чего.

Оказывается, честь стать дойной коровой для матери и отчима, помешанных на деньгах, выпала не только мне, но и Алиске. Только если меня трясли за счет отца, а позже путем взаимовыгодного сотрудничества с Кировым, то с младшей поступили иначе.

Фактически ее подложили под тех двух идиотов, которые ее изнасиловали.

Баринов и его супруга, наша мать, желающая купаться в роскоши, создали максимально благоприятные условия, чтобы провернуть очередную гнусь. Вбили в голову дочери идею отомстить старшей сестре, устроив в ее квартире гулянку, намекнули парням – ее дружкам, что Алиска любит эксперименты в постели, и даже наркотиками тех «угостили», чтобы не скучно было. А дальше просто ждали результата.

И то, что уродов, истязавших их дочь, оказалось не двое, а трое – родителей не опечалило. Лишь порадовало. Ведь трое богатеньких мажоров, которых можно прижать к стене, чтобы заставить жениться, ну, или в крайнем случае раскошелиться за молчание, лучше, чем двое.

Ну а Алиска… баба же, не сотрется. Да и что с нее станется? Подумаешь, поревет. Зато квартирку себе позже купит.

Обо всем этом Алиска узнала уже по факту, лежа в больнице, когда мамочка пришла давать ей очередные ценные указания, когда, кого и как начинать шантажировать. Девчонка была в ужасе. Митька, заявившийся без приглашения следом за родительницей и услышавший причины злоключений сестрицы (а Алиску он действительно всегда любил до крайности), еще больше.

Розовые очки у обоих отпрысков гражданки Бариновой разбились на мелкие осколки.

К чести Митьки, ему хватило сил выгнать мамашу взашей, а позже и пригрозить, что он сам на нее заявление накатает, если она от них не отстанет.

– Не переживай, отстанет, потому что сядет, как и ваш папаша, – негромко, но проникновенно, произносит Рома, когда младший Баринов замолкает.

Я же просто киваю и, не желая дальнейших расспросов, поясняю главное:

– Ваши родители виновны в смерти моего отца и моей дочери.

Палату покидаю глубоко уверенной, что конкретно эти двое больше не будут строить мне козни, как и не будут беспокоить. Никогда.

Прочувствовав на собственной шкуре, почем фунт лиха, вряд ли они захотят повторения.

Я же… я же просто ухожу.

Ухожу со спокойной душой.

С одной стороны, я точно знаю, что никогда не приму их, как родственников, слишком много боли они причинили действиями и бездействиями. Никогда не назову их братом и сестрой. Они мне – чужие.

Но с другой стороны, где-то глубоко-глубоко внутри я рада, что они не одиноки, как была я. У Алиски есть Митька, а у Митьки Алиска. Как бы они не страшились будущего, вместе непременно справятся.

Глава 39

ОЛЕСЯ

Две недели спустя

– Рома, может ты все-таки поделишься, куда мы едем? – складываю руки на груди и свожу брови вместе. – Так ведь нечестно, что нас в машине четверо, а куда она движется, знаешь ты один.

– Сюрприз, Лесь, – подмигивает этот хулиган, на секунду переключая внимание с дороги на меня. – Чуть-чуть терпения, и все скоро увидишь собственными глазами.

– Не люблю сюрпризы, – ворчу, отчего Лешка, прикусив губу, тихонько пофыркивает на заднем сидении. А Ванюшка, примостившийся рядом с ним в детском кресле, смеется в голос.

Кажется, эти мелкие бандиты только и делают, что угорают, наблюдая за нами с Ромкой. Вот же спелись, проказники!

Впрочем, я совсем не против. Я счастлива от того, что сын, как и я, переживший не самые легкие недели, постепенно сбрасывает панцирь напряжения и понемногу оттаивает, возвращая себя настоящего: открытого и позитивного парнишку, каким был всегда.

С каждым днем он все шире улыбается, чаще делится эмоциями, не боясь быть неуслышанным, шутит и юморит, пересказывая истории из жизни школы, а порой ворчит, что мы его слишком опекаем и, прихватив в напарники ВанькА, сбегает на любимые тренировки.

Мелкий Зотов от этого дела в восторге. Ходит везде за Лексом хвостиком и всячески старается ему подражать.

Ну раз старается, почему бы не помочь такому ангелочку. На прошлой неделе подумала, да и заказала малышу добок.

О-о-о! Надо было видеть глаза Ромки, когда его сынишка вслед за Алешкой заявился на тренировку в белом кимоно. Боже, это было феерично!

Как чувствовала, специально, притаившись за дверью, снимала видео… Не то, чтобы Зотова подразнить, нет. Ну ладно, если только чуть-чуть. Но больше для самой себя. Чтобы, когда взгрустнется, пересматривать эти невероятные моменты и наслаждаться теми эмоциями любви, безумной радости и гордости, которые умеют испытывать за своих детей только по-настоящему сильные мужчины.

За прошедшие две недели вообще много всего случилось. Самое главное, дело папы и Лики было возвращено на доследование, а спустя уже три дня Баринов давал признательные показания.

Этот жуткий человек в ходе следственного эксперимента показал, что и как делал, чем полностью признал, что собственноручно спровоцировал аварию. Его супруга, женщина, родившая меня тридцать три года назад, пошла по делу соучастником и, кроме того, главным организатором преступления. Завистливая и злобная, эта гадина действительно шантажировала отца, а позже предприняла все, чтобы папа сорвался в город в конкретный день в конкретное время. Позже она же обеспечивала своему мужу алиби. И ей поверили.

Киров… страшно представить, но этот монстр, которого последние пятнадцать лет я считала мужем, тоже был в курсе. В курсе, кто убил его дочь и его тестя, но даже пальцем не пошевелил.

Они с Бариновым явно нашли друг друга. Все эти годы два урода вместе проворачивали незаконные финансовые сделки и занимались обналом. А уж что касается конкурентов… Угрозы, запугивания, шантаж, подставы, вымогательство.

Еременко не поленился, поднял десятки заявлений, где так или иначе фигурировали фамилии Кирова и Баринова, а позже их обнародовал. Ох, какая волна поднялась. Оказалось, что обиженных не десятки, сотни. И не только среди предпринимателей.

В общем, полетели и министерские головы, и чьи-то погоны. Егор Семеныч же довольно потирал руки и собирался копать дальше.

Кстати, Алле Савельевне тоже аукнулось. Бывшая свекровь конкретно так попала на деньги. Налоговая выставила ей приличный счет за сокрытие доходов, но самое смешное, что квартиры в итоге тоже отобрали. Пока опечатали. Как дальше дело будет – никто не загадывает, но вряд ли она их еще увидит.

Почему свекровь бывшая?

Потому что в прошлую пятницу нас с Кировым наконец развели. Как только против него возбудили уголовное дело, все сроки для «примирения» перестали действовать.

Господи, как же я была счастлива, скинув с себя ненавистное бремя и став совершенно свободной женщиной. Правда, Роме это сочетание абсолютно не понравилось, и теперь каждое утро он усердно доказывает, что к имени Олеся фамилия Зотова подходит просто идеально.

Я не отказываюсь, но и не спешу. Плыву по течению и наслаждаюсь жизнью. Ведь трое любимых мужчин уже рядом со мной, а штамп в паспорте – всего лишь штамп в паспорте. Главное, что на сердце.

Та-а-ак… про кого упомянуть забыла?

Ах, да. Иванцова Полина Ивановна. Любовница мужа оказалась не только жадной и завистливой, но и тупой, как пробка. И поверьте, это мнение не обиженной женщины, а бухгалтера со стажем. Дура, а иначе не скажешь, подписывала все бумаги, которые проходили по организации, в том числе и переводы на левые счета фирм-однодневок. И это при том, что в ее должностных обязанностях четко прописано, что она несет ответственность наравне с генеральным.

В общем, светит этой дурынде теперь реальный срок. Вполне возможно, обойдется условным, но загадывать я не берусь. Да и по возможности стараюсь дистанцироваться от негатива.

Хватит с меня и моей семьи грязи.

Хочется уже мира, добра и позитива.

К слову, о добре и позитиве. Хочу рассказать про Сергея Владимировича, отца Романа. Фактически мы с ним знакомы совсем недавно, но кажется, что всю жизнь. Таких приятных и доброжелательных людей я раньше не встречала. Кроме папы.

И да, я совсем не удивляюсь, что мужчины раньше дружили. У них энергетика схожая. Оба позитивны, мудры, отличаются умением слушать, а не поучать, помогать, если просишь, но не давить авторитетом.

И пусть папа уже не с нами, общаясь с Сергеем Владимировичем, я чувствую его незримое присутствие и поддержку. Особенно в те моменты, когда Зотов-старший общается с внуками. Да, я не оговорилась.

Сергей Владимирович всего за один совместный ужин, который мы устраивали в доме Ромы, нашел с Алешей общий язык. А пару дней назад, после того как свозил в аквапарк его и Ванюшку, стал обоих называть не иначе, как внуками.

Не знаю, правильно ли за пару недель проникнуться к человеку глубокой симпатией и пустить его в ближний круг, но у меня вышло именно так. И я не жалею. А порой вообще думаю, будто это папа постарался. Свел меня и трех мужчин Зотовых.

– Ух-ты, вау! – выдергивает из мыслей негромкий голос Ванюши.

Сморгнув, как и мальчишки, устремляю внимание в сторону моря, где, сверкая белоснежными и не только боками, красуются невероятно шикарные суда.

– Порт? Мы что, куда-то поплывем? – решаю уточнить, вытягивая шею и стараясь прочитать все до одного названия.

Стоит признать, погода сегодня замечательная. И если Рома подтвердит… м-м-м, думаю, будет здорово.

А что? Небо чистое, солнце ясное, море спокойное, компания замечательная. Чем не рай?

– Не поплывем, а пойдем, – поправляют практически хором Лекс и Роман.

Усмехаюсь, вот же спелись, и подмигиваю Ванюшке:

– Да мы и не спорим, правда, милый?

– Ага, – важно поддакивает мне уменьшенная копия сидящего за рулем мужчины, прилипая носом к стеклу.

Все еще улыбаясь, делаю то же самое.

Боже, как же хорошо! Правда, через десять минут, когда Рома паркуется возле невероятно красивой яхты с не менее красивым названием «Морская жемчужина» и помогает взойти на борт, становится еще лучше.

Особенно детям.

Наблюдая, как Лекс и Ваня знакомятся с капитаном и командой, а затем оба, открыв рты, слушают, что им будет проведена экскурсия, урок по завязыванию морских узлов, а позже позволено немного управлять судном, еле сдерживаю смех.

Ромка-Ромка, какой же невероятный!

Интересно, он хоть представляет, что только что сделал мальчишкам поистине королевский подарок? Просто так, без повода. Лишь потому, что захотел порадовать. И у него это получилось на все сто. Да нет же! Тысячу процентов!

– Ты замечательный, – признаюсь ему чуть позже, когда мы поднимаемся на верхнюю палубу, где под навесом накрыт небольшой столик.

– Я рад, что тебе нравится.

Потянувшись, он поглаживает мои пальцы, будто прикосновения ему важны больше слов, а затем, взяв тарелку, принимается накладывать на нее ветчину, овощи, хлеб с хрустящей корочкой.

– Намазать тебе гренку творожным сыром? – интересуется, не поднимая глаз, и придвигает наполненное блюдо ко мне поближе.

От заботы и внимания, таких естественных, не показательных, а предназначенных исключительно для меня, перехватывает горло. Не привыкла я к ним. Совсем не привыкла. Но это так трогательно, прямо до слез.

Ромка же, словно чувствуя раздрай, наклоняется ближе, обнимает и целует в висок:

– Все хорошо, Лесь. У нас все будет хорошо, обещаю. Больше никто тебя не обидит. Веришь?

– Верю.

Столько силы и уверенности в любимом голосе, что иначе и быть не может.

Позже, утолив голод и заставив непосед подкрепиться, отпускаем мальчишек на волю. Гикая и намахивая нам руками, шустрики, сверкая пятками, уносятся на мостик помогать капитану, а Рома устраивает экскурсию исключительно для меня.

Проводит по яхте, показывая каждый закуток, и попутно знакомит с командой. Имена я, конечно же, не запоминаю. Зато поражаюсь тому, как много всего таится кругом. Кроме пентхауса на верхней палубе, в наличии имеется бассейн, кинотеатр, тренажерный зал и несколько гостевых кают, не считая тех, что принадлежат личному составу.

Побродив и осмотревшись, решаем остаться на открытой палубе и с удобством разваливаемся на диване. А что? И вид отменный, и солнышко припекает, и морской воздух опьяняет, и мальчишки то и дело мелькают.