Текст книги "Отвергнутая. Игрушка для Альф (СИ)"

Автор книги: Рин Рууд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 18. Ты не дичь

– Вы лжете! – взвизгиваю я. – Вы обещали, что с папой все будет хорошо!

– И было бы, – Жрец расплывается в улыбке, – если священную связь не разорвали.

– Кто ее разорвал?! – рычит мама, а папа хвостатый, ушастый и пушистый лезет к ней, чтобы облизать.

– Я же говорю, – вздыхает Жрец. – Подлые и бессовестные шаманы из Восточных Лесов, где совершенно не уважают Мать Луну и ее волю.

Опять вой, и папу охватывает судорога. Скулит и затем подвывает.

– Возможно, Истинные наших Альф были обещаны в жены другим. А еще они, – Верховный Жрец округляет глаза, – промышляют там многоженством. Варвары. Не то, что мы… – шагает к кустам, почесывая бороду, – мы вот…

Вновь раздается вой, который плавит барабанные перепонки яростью и ненавистью.

– Напомни им о девчонке, – Жрец оглядывается на Вестара. – Разве сердце не болит? Мальчики так страдают. Как сиганут с обрыва…

– Урод! – мать кидается к нему, а он исчезает за кустами с тихим и зловещим смехом. – Она ведь моя дочь!

Вестар переводит на меня мрачный взгляд:

– Прости, куколка, – а затем смотрит на папу. – А тебе придется жену придержать, рыжий пекарь, иначе для вас троих все кончится плохо.

Опускается на четыре лапы, встряхивает ушами и на несколько секунд опускает морду. Делает глубокий вдох и воет. У мамы округляются глаза, и она в ужасе шепчет:

– Нет, Вестар, нет… Они же ее сожрут…

И воет Советник о том, что в лесу их ждет глупая, но очень сладкая жертва. Он объявляет на меня охоту.

– Нет…

– Мам, – жалобно попискиваю я.

– Обезумевшего зверя успокоит лишь кровь человека, – сипит она.

– Это шутка такая?

– И человек тут только ты, – мама бледнеет. – Тина…

Лес затихает, когда Вестар замолкает и отворачивается от меня. Время будто замирает на несколько секунд. Эрвин и Анрей услышали вой Вестара.

– Беги, – папа падает на землю, сбрасывает шерсть, выгнувшись в судорогах.

Срываюсь под волной холодного ужаса с места.

– Нет! – рявкает мама и вскидывает руку. – Не смей бежать! Нельзя!

Притормаживаю и загнанно оглядываюсь.

– Они тебя нагонят, Тина, как бы ты быстро ни бежала, – сжимает кулаки. – И защитить мы тебя не в силах.

– И что мне делать?

Хочу бежать. Бежать в поиске темной норы, в которой меня не найдут два чокнутых волка, которые в безумии разорвут меня на части.

– Иди к ним навстречу.

– Что?

– Если хочешь жить, иди навстречу, – шепчет мама. – Ты не дичь, Тина. Да, женщина, но не дичь.

– Я не хочу!

– Выбора нет!

– Не кричи на меня!

– А я буду! – мама повышает голос, а Вестар, заинтересованно навострив уши, смотрит на нее, а затем на меня. – Ты о чем думала, когда пошла со Жрецом!

– Хватит, – папа сдавленно сипит. – Ты о чем думала, когда меня этой хренью напоила… Я был готов к смерти…

– Нет, не готов, – раздается голос Жреца из кустов. – Был бы готов, то валялся бы сейчас дохлым бородатым мужиком.

– Иди, – шипит мама и вскидывает руку на Вестара, который возмущенно всхрапывает, – зверь тупой, Тина. Ты либо кровью и плотью накормишь, либо вырвешь озабоченных мужиков женским очарованием.

– Не говори такое, – кутаюсь в простыню.

– Слушай маму, – шелестят кусты голосом Жреца. – Она в этом вопросе большая умница.

Кидаю взгляд на папу, который опять со сдавленным рыком обрастает шерстью и жутко похрустывает позвонками.

Ведь я должна была сообразить, что не будет все просто и легко со сделкой. И я не спасла отца. Он все еще страдает под угрозой скорой смерти. Кровью, конечно, не кашляет, но никак не может взять под контроль метаморфозы.

– Куда идти? – едва слышно спрашиваю я.

Мама кивает направо. Делаю несколько шагов, и она вздыхает:

– И пой песни, Тина. Голос – одно из оружий женщины.

Глава 19. У нас была сделка!

Кроны деревьев пропускают через листья солнечный свет яркими лучами, и они падают на мох и редкую траву веселымипятнышками. Лес кажется сейчас живым существом. Оно дышит ветром и пением птиц, шепчет шелестом листьев и наблюдает за мной белками, что притаились в ветвях.

И он, кажется, мне настороженным, и он будто чего-то ждет.

В ступни впиваются редкие острые колючки, но я не останавливаюсь, потому что если сделаю передышку, то кинусь в ужасе прочь.

И я напеваю под нос незатейливую песенку о скромной пастушке, которая пасет на лугу глупых овечек, а эти овечки от нее разбегаются:

– Куда же вы милые? Вас ждут топи гиблые… Там волки злые с клыками большими…

Медленно выдыхаю и пою дальше.

Овечки от пастушки все разбежались. Кто-то утонул, кто-то упал с обрыва, кого-то сожрали.

Страшная песня, от которой я покрываюсь мурашками и хочу плакать. Пастушку же не ждет ничего хорошего. Она растеряла всех овец.

Ветер затихает, тени сгущаются, и чириканье пташек становится зловещим. Анрей и Эрвин близко.

– Потеряла я всех овечек…

Невидимая тропа выводит меня на лужайку. Пара шагов по мягкой траве среди встревоженных желтых бабочек, и из теней выныривают с рыком Анрей и Эрвин.

– Бедные мои овечки… – голос мой снижается до писка, – лить мне слезы теперь у бурной речки…

Резко притормаживают, огрызаются друг на друга. Шерсть дыбом, глаза горят и слюни ручьем текут их пасти. В них нет ни тени человека.

Клацают зубищами, пригибают лобастые головы к траве, готовясь к прыжку, и я оголяю плечи, покраснев до кончиков ушей.

Я не хочу, чтобы меня сейчас сожрали два обезумевших зверя, у которых вместо мозгов – кипящий кисель.

– Было у меня десять овечек, но не осталось ни одной…

Зажмуриваюсь, когда они прыгают, но они пролетают мимо с двух сторон, коснувшись меня пушистыми боками.

Оглядываюсь:

– Бурная речка примет мои слезы…

Раздаются в плечах, встают на задние лапы и под белой шерстью раздуваются мышцы. Тяжело дышат, пускают слюни и утробно рычат, вглядываясь в мои глаза.

– Кинусь в речку…

– Зачем? – Анрей скалит клыки, и от его вопроса у меня кишки скручиваются от страха.

– В речку зачем? – присоединяется к нему Эрвин.

– Я не знаю.

– Неправильный ответ, – Анрей хрустит шейными позвонками.

И братьев вновь тянет к земле, и взгляд тупеет под жаждой крови.

– Ладно! Я знаю! – вскидываю руку.

Волчьи глаза немного проясняются. Щурятся и тихо порыкивают, ожидая ответа.

– Пастушке грустно и страшно, – шепчу я. – Она всех овец потеряла. Целых десять штук. А это не шутки. Вот и решила сигануть в речку.

Из влажных волчьих носов Анрея и Эрвина стекает ручейками алая кровь. Они тяжело дышат, мышцы простреливают судороги.

– Продолжай, – хрипит Эрвин.

– Наверное, она их любила, – шепчу я. – И ей жалко овечек, которые были когда-то ягнятами, а ягнята очень милые и ласковые. Они любят, когда их гладят…

Мне надо удержать на себе внимание Эрвина и Анрея и вытянуть их из плена животной ярости. Протягиваю ладони к их уродливым мордам. Простынь сползает на траву.

Рычат с тихим предостережением. Медленно выдыхаю и касаюсь их шерстистых щек.

– Тише…

Одергиваю руки, когда они во вспышке ярости вздрагивают, огрызаются и хотят цапнуть меня. Отпрыгивают от меня взъерошенными волками, урчат, накидываются друг на друга и кружат вокруг меня, раскрыв пасти, их которых тянется кровавая слюна.

– Вы даже знать не знали тех, к кому бежали, – тихо говорю я, – ни разу не видели.

Бросаются ко мне белыми тенями, но резко меняют направление, будто их кто-то дернул за поводки в сторону. Спотыкаются, потеряв равновесие, и падают. Их бока тяжело вздымаются под хриплые выдохи.

Закрывают глаза.

Умирают.

Они умирают!

Лес стих, прислушиваясь в их дыхание.

– Пирожные! – взвизгиваю я, сжимая кулаки. – Я обещала вам пирожные! И никто из нас не отказывался от сделки! И вы дали слово их съесть! И его принял Лес!

Глава 20. Вот мерзавка

– Нет! – кидаюсь к Анрею и Эрвину. – Нет!

Кровь и в их ушах, и в уголках их мутных глаз. Глухо рычат, срываясь на всхрипы, когда я их трясу.

– Слово Альф – закон! – в отчаянии кричу я. – Мне не было сказано о смерти! Не смейте!

Лес ждет.

– Не смей! – хватаю за уши сначала Эрвина, вглядываясь в его морду потом Анрея. – Не смей! Мы не закрыли сделку!

Меня бьет крупной дрожью, и мне остается только кричать в бессилии перед жестокостью Леса и Луны. Вот от любви не умирают! Да, она делает больно, но она не убивает, как эта гадкая Истинность!

Анрея и Эрвина пробивают судороги, и я вою в отчаянии, накрыв лицо руками.

– Умоляю… заклинаю… Отец наш Солнцеликий… Они же и твои дети… Они и под твоим светом ходят… Без твоего Света и Леса не было… Не дай им умереть, – поднимаю лицо к солнцу, что выжигает глаза, но я не смыкаю веки, – защити их, если Мать луна не в силах этого сделать…

Слезы текут по щекам, и солнце расплывается белым светом.

– Умоляю… Не Мать Луна дает жизнь Лесу, а ты, Отец…

Рык, конвульсии, и Анрей с Эрвином захлебываются в крови. Шерсть редеет, суставы с хрустом выворачиваются, а лапы вытягиваются в руки и ноги.

Рык обращается в стоны. Лежат на спинах, тяжело и хрипло дышат с закрытыми глазами. Бледные, осунувшиеся и с темными кругами под глазами. Волосы – сухая солома, губы – синюшные и в крови.

Но они живы, и дышат.

– Эрвин, – шепчу я, – Анрей.

С трудом разлепляют веки. Глаза блеклые.

– Они мертвы, Ягодка, – сипит Анрей.

И в его зрачках я вижу отчаяние, гнев и страх.

– Нет, вы живы – шепчу я.

– Наполовину, – едва слышно отзывается Эрвин. – Они ушли, Ягодка.

Закрывают глаза.

– Эй! – похлопываю их по щекам. – Очнитесь!

Не реагируют, но дышат. Тяжело и с присвистами.

– Устроило тут богохульство, – раздается тихий и отстраненный голос Жреца. – Где это видано, чтобы молились Солнцеликому в Лесу.

Загнанно оглядываюсь и сглатываю:

– Они очнутся?

– А куда они денутся, – Жрец недобро щурится. – Только будут ли они этому рады?

– Они живы…

– И без Зверя, – цыкает Жрец. – Для оборотня смерть была бы предпочтительней.

– Ничего подобного, – шепчу я. – Все можно исправить, кроме смерти.

– Думаешь?

– Я это знаю.

– Сделка спасла близнецов или твоя молитва? Как считаешь? – вскидывает бровь.

– А какая разница?

– Я думаю, что вмешался Солнцеликий, – Жрец щурится. – Я впервые за долгое время почувствовал себя слабым под его Светом. И неудивительно, столько веков прожить и ни разу не попросить о его милости, но мне не положено. Я в рабстве у Матери Луны, а она ревнивая и упрямая сука.

– Это очень интересно, но…

– Мы и когда-то Солнцу молились, Тинара, – перебивает меня тихим и зловещим голосом. – Не так, как люди. И это было так давно, что даже я этого не застал. Все забыли об этом, потому что ничего не осталось. У Золотых Жрецов не было храмов, и они возносили молитвы на полянах под открытым небом. Эта поляна – одна из них.

Я медленно моргаю в полной растерянности. Жрец сейчас серьезен и мрачен. В нем нет ехидства, насмешливости или высокомерия.

– И на этой поляне, похоже, нашел покой один из Солнечных Жриц, – он смотри в сторону.

Опасливо перевожу взгляд туда, куда он пялится, и задерживаю дыхание. Солнечные лучи выхватывают в воздухе пылинки, которые вспыхивают искрами. Они кружат, танцуют и сливаются в солнечный призрак сгорбленной старухи.

– Иди отседа, мерзкий черт, – шелестят кусты недовольным старческим голосом.

– А ты будешь постарше, – Жрец щурится.

– У меня душа юная, – призрак старухи идет золотыми волнами и по поляне вышагивает фантом молодой женщины. Смеется, оглядываясь на Жреца. – А ты так можешь? Или мамуля не велит?

– Вот мерзавка, – хмыкает Жрец.

– Хороши мальчики, – призрак Жрицы оценивающе оглядывает Анрея и Эрвина, – только дурные, – всматривается в мое лицо золотыми глазами. – Мерзкий старикашка прав, они не будут рады своему пробуждению.

– Поэтому вы и сгинули, – шипит Жрец. – Сколько высокомерия, снобизма…

– Первым во тьме вспыхнуло солнце, идиот, – Жрица фыркает. – Луна была рождена после. И Матерью бы она не стала без любви Солнцеликого.

– Ты мне тут свои проповеди не заливай.

– Только сука она. Ты и сам это сказал.

– Я имею право, а ты нет.

– Я сделаю вид, что тебя тут нет, – Жрица закатывает глаза и вновь обращается в сгорбленную покряхтывающую старуху, которая в следующее мгновение осыпается искрами на траву.

– Как это по-женски взять и уйти от спора, когда нечего сказать! – рявкает Жрец. – Сучка! И ночью бы ты не была такой стервой!

Вслушиваюсь в чириканье птиц, в котором улавливаю вредный старческий смех.

– Она над вами насмехается, – шепчу я. – Никакого уважения.

– Тебе пора к мамуле и папуле, – сердито щурится. – И тебе придется очень постараться с малиновыми пирожными, дорогуша. Когда они придут в себя, то… – хмурится и отмахивается, – да леший его знает, что будет, когда они откроют глаза.

Глава 21. Я готова, жуткий Охотник.

– Ты не можешь разорвать помолвку! – Мальк пинает мешок муки.

– Она недействительна, – пожимаю плечами и оглядываюсь. – Моя мать – оборотень. Мы не просили разрешения связать нас узами брака у Жрецов Полнолуния, Мальк.

– Что?

В глазах Малька полное недоумение, а я совершенно ничего к нему не чувствую. Ни ревности, ни злости. Ничего. Меня больше волнует сливочный крем, который отстаивается в глиняном горшочке. Он у меня так и не выходит. Либо расслаивается, либо получается жидким.

– И я знаю, что у тебя есть другая.

– Что ты… такое говоришь?

– И ты не получишь пекарню.

– Тина…

– Я все знаю, – тихо отвечаю я. – Мальк, ты лживый урод. Поэтому уходи.

Молчит, глазки бегают в панике, а я возвращаюсь к малине, которую надо перебрать.

– Меня подставили!

– Свадьбы не будет. Точка.

– Да! У меня есть другая! – внезапно переходит на крик. – Ты меня мурыжила все это время, а я мужчина!

– Лживый мужчина, – откладываю пару ягод на тарелку.

Хочу съязвить о его скромном достоинстве, но не пристало приличной дочери пекаря говорить такие гнусности. Это я в Лесу могу двум оборотням отдаться, а в городе буду играть скромницу.

– Я потребую компенсацию, – Мальк рычит. – Вот так просто вы не соскочите с обязательств.

– Либо я тебе голову оторву, – на кухню входит мама. – Нет, лучше вырву сердце и сожру на завтрак.

Мальк аж взвизгивает, когда ее глаза вспыхивают желтым огнем, и выбегает, спотыкаясь о свои же ноги. Новый крик, когда раздается рык папы. Грохот, хлопает в дверь, и на кухню вваливается рыжий взлохмаченный волчара, который зевает во всю пасть и встряхивает ушами.

– Опять застрял в волчьей шкуре, – мама вздыхает и срывает с крючка фартук. – Ночью пару раз во сне обернулся, и все на этом.

Подхватываю горшок с кремом и подношу папе под его волчий нос:

– Опять не получилось?

Принюхивается и фыркает. Затем извиняюще смотрит на меня, пытается улыбнуться и ласково ворчит.

– Он говорит, что у тебя обязательно получится, – мама собирает волосы в пучок на макушке.

– А что с ним не так? Все по рецепту делала, – в отчаянии шепчу я. – Пап. Я уже и так, и эдак.

Папа сует морду в горшок, пробует крем и задумчиво причмокивает. Опять ворчит.

– Говорит, что неплохо, но слишком густой.

– Я так больше не могу, – отставляю горшок. – На мне какое-то проклятие. А с тестом так вообще ничего не выходит. Ничего.

Замираю, когда слышу, как поскрипывает дверь. Тяжелые шаги, и испуганно переглядываюсь с мамой, которая шепчет:

– За тобой пришли.

Загнанно смотрю на поднос. На нем “красуются” малиновые пирожные, которые слепила час назад. Бисквит плоский, слои кривые, крем с джемом потек. На них даже смотреть страшно.

Папа рычит, когда на кухню входит мрачный и здоровый мужик. Охотник. Кожаные потертые штаны, высокие сапоги и серый плащ-безрукавка. Лицо – квадратное, нос – крупный, волосы – до плеч и с проседью, а глаза горят недобрым желтым огнем.

– Вероятно, Альфы Северных Лесов очнулись? – мама сердито подбоченивается.

Он и без оборота в силах разорвать человека пополам.

Рык папы нарастает, и наш гость прикладывает палец к губам, холодно прищурившись на него.

– Вы же знали, Саймон, что за вашей дочерью придут, поэтому агрессия в данный момент не имеет смысла. Мы выйдем тихо и мирно, без постороннего шума, – переводит взгляд на меня. – Идем. Тебя ждут.

– А если я не готова? – слабо улыбаюсь я в надежде на отсрочку.

Да я бы с моим малиновым шедевром не посмела явиться даже к бездомному. Какой позор.

– А почему за мной Жрец не пришел?

– Вероятно, он занят, юная барышня. Не тяните кота за хвост.

– Минутку, – мило улыбаюсь я, скрывая в себе страх перед его хмурой рожей.

Торопливо складываю из тонкого желтого картона коробочку и тянусь деревянными щипцами к пирожным, на которые без слез не взглянешь. На вкус они не так уж и плохи, но на вид…

Я честно старалась. И свои неудачи могу объяснить только тем, что меня действительно кто-то проклял.

– А не хотите попробовать? – оглядываюсь на Охотника.

Потестирую пирожные на этом мрачном оборотне. Мне, собственно, нечего терять. Гость кидает подозрительный взгляд на “угощение”, которое я протягиваю ему с очаровательной улыбкой.

– Нет.

– Хам, – заявляет мама. – И ты самое хамло среди ваших.

– Все, хватит, – складываю пирожные в коробочку, закрываю ее и перетягиваю атласной лентой.

Завязываю симпатичный бантик, а затем обнимаю маму, которая вкладывает в мои руки гранатовую подвеску на тонкой золотой цепочке.

– Если ты спасла их от смерти, – шепчет она на ухо, – то тебе по силам и укротить их.

– Лучше бы я умела делать пирожные.

– Я бы тоже этого хотела, Тина, – едва слышно отзывается мама. – Когда они наиграются, когда все закончится… когда сделка будет закрыта… мы продадим пекарню и уедем, Тина. И все будет хорошо.

Прикусываю кончик языка, чтобы не заплакать, и сажусь перед папой на корточки:

– Прости меня. Я хотела тебя спасти. Любой ценой.

Он облизывает мое лицо, зарывается носом в волосы и тяжело вздыхает. Я чувствую его любовь и сожаление. Он меня не защитил, и теперь я вновь должна вернуться в Лес и неизвестно на какой срок, потому что талант в кондитерском искусстве и не думает просыпаться.

– Ладно, – встаю, подхватываю коробку с пирожными за бантик и бесстрашно встряхиваю волосами. – Я готова, жуткий Охотник.

Глава 22. Наша семья не останется в долгу

У белой кареты, чьи колеса украшены серебром, столпились зеваки. Круглыми глазами смотрят на коней, которые сильно отличаются от “наших”. Длинноногие, высокие, изящные и шерсть их – будто белый перламутр. Упряжь украшена амулетами из перьев и клыков.

– Охотник…

– Из Леса…

– Неужели Альфы пожаловали?

Я скромненько туплю глазки в пол.

– И чем же Саймон провинился?

– Думаешь, что Саймон? – кто-то усмехается. – Жена его.

– А что ж тогда девку-то забирают?

– Что за вопросы? Тут тайны нет. Девка у них видная. И так ясно, зачем ее забирают. Развлечь молодых волков.

Гнусный смех, и раздается голос Малька:

– Вот шлюха-то!

Охотник останавливается, поворачивает голову и выхватывает взглядом среди мигом побледневших лиц испуганного Малька. Щурится на него, и зеваки медленно пятятся, и кто-то толкает моего бывшего жениха вперед.

– Я тебя запомнил, – тихо и спокойно говорит Охотник.

У Малька округляются глаза, и он шепчет:

– Это не я.

Охотник игнорирует его сиплый ответ и продолжает путь.

– Тина… – хрипит Мальк. – Это был не я. Скажи ему…

Делаю вид, что я ослепла и оглохла. Охотник распивает дверцу, и я сую ему в руки коробку с пирожными. Торопливо надеваю на шею подвеску, подхватываю юбки и поднимаюсь на ступеньку одной ногой. Замираю.

Внутри меня ждет молодая женщина в кремовом платье. Пшеничные волосы ниспадают на плечи шелковыми локонами, руки сложены на коленях. Глаза мягко сияют желтыми огоньками, на лице – вежливая и натянутая улыбка.

– Не бойся, не укушу.

Ныряю в салон, неуклюже падаю на бархатное сидение напротив подозрительной незнакомки. В карету заглядывает охотник, протягивает коробочку, которую я неловко у него выхватываю и кладу на колени. Закидывает ступеньку и захлопывает дверцу. Я вздрагиваю.

– Здравствуй, Тинара, – женщина щурится.

Красивая, утонченная и немного печальная.

– Здрасьте, – слабо улыбаюсь я, и не знаю, куда деть руки.

– Я Илина. Мама Эрвина и Анрея.

Теперь моя очередь округлять глаза. И ведь не сбежишь.

– Я не смогла зайти в вашу пекарню по своим соображениям, Тина, и поздороваться с твоими родителями, – тихо говорит она. – Хотела, но не смогла себя пересилить.

– Я немного в курсе о вашем прошлом, – шепчу я, – но мама изменилась…

Взгляд Илины опускается на мою подвеску. Едва заметно хмурится:

– А мастерство не растеряла.

– Мне ее снять?

– Нет, – поднимает взгляд. – Кто бы мог подумать, что от дочери моей соперницы, которая принесла много боли, будет зависеть жизнь моих сыновей. И что я не стану возмущаться против зачарованных безделушек. Какая ирония судьбы.

– Мне жаль.

– И теперь выходит, что судьба мстит Гризе через моих сыновей. Какая мать будет рада тому, что ее дочь скормили двум оборотням? – тихо продолжает она. – Я слышу ее слезы, Тина.

– Со мной все будет хорошо, – неуверенно отвечаю я. – Я вернусь из Леса, и мы уедем. Я, мама и папа.

– Но какой ты вернешься?

– Живой.

Илина вздыхает, вглядываясь в мои глаза:

– Верховный Жрец говорит, что в твоем сердце нет зла, раз твоя молитва вырвала Анрея и Эрвина из лап смерти.

– Если честно, то я не совсем поняла, что тогда произошло, – пожимаю плечами и нервно тереблю бантик на коробочке. – Но да я не хотела, чтобы они погибли из-за глупой истинности.

– Глупой? – приподнимает бровь.

– Да, если можно погибнуть из-за той, которую даже в глаза не видели, – сдуваю локон волос со лба.

– Хотела бы я с тобой сейчас поспорить, Тинара, но… – на переносице появляется тонкая морщинка, – Истинность в случае с моими сыновьями стала наказанием.

– Но они ведь живы.

– Какая это жизнь без Зверя, Тинара?

– Обычная? – тихо спрашиваю я. – Я вот без Зверя живу.

– Ты человек, и была им рождена. А они были рождены волчатами в лесу, – Илина сжимает кулаками. – Волчицей.

– Это как? – удивленно охаю я.

– И ты им не поможешь вернуть Зверя, – игнорирует мой вопрос, а в глазах блестят слезы. – Зверь не принял и не примет тебя. И он не вернется. Ты их можешь ублажить, как разъяренных и упрямых мужчин, но…

Смахивает слезы, закрывает глаза и молчит несколько минут. Карета мягко покачивается, и я вместе с ней. Из стороны в сторону. Я хочу утешить Илину, но мне не позволяет это сделать обида.

Да, я не волчья заклинательница. Что я могу с этим поделать? Мне тоже немного жаль глупых пушистиков, которых взяли и кинули еще до знакомства, но это не моя вина.

– Ладно, – Илина приподнимает подбородок, – что у тебя в коробке.

– Пирожные.

– Дай посмотреть.

– Нет.

Вскидывает бровь.

– Они страшные, – шепчу я. – У меня не только с волками дела не ахти, но и с пирожными.

– Я сама решу, страшные они или нет.

– Сами напросились, – протягиваю коробку.

Илина развязывает бантик и заглядывает в коробку. Лицо ее удивленно вытягивается, и она поднимает растерянный взор на меня.

– Я старалась. Честно, – это все, что я могу ответить.

– Можно, я ничего не буду говорить? – закрывает коробку и завязывает ленты. – С такими успехами ты нескоро вернешься к маме и папе.

– На мне проклятье, – забираю коробку, тоскливо вздохнув, и кладу ее рядом.

– Возможно, ты хитришь, Тина? – Илина подозрительно щурится. – Заключила сделку и не торопишься ее закрывать из-за личных интересов?

– Это каких же?

– Поближе подобраться к моим сыновьям?

– Я не желаю иметь с вашими сыновьями никаких дел, – тихо и возмущенно шепчу я. – Я просто криворукая дура. Вот и все.

– Прости, – Илина отводит взгляд и вздыхает, – я не хотела тебя обидеть. Я очень боюсь и не знаю, что ждет моих сыновей, – вновь смотрит на меня. – Мне остается только попросить тебя постараться… Очаруй, успокой, Тинара. Дай им все, что они потребуют, утоли их голод и прогони тоску. Наша семья не останется в долгу.

Глава 23. Вы потеряли лес

– Да это даже свинья жрать не будут, – говорит Анрей и передает коробку Эрвину.

Сидим в библиотеке у низенького столика, который завален книгами.

– Это обидно, – отвечаю я.

Плакать готова. Мог же быть повежливее, а он сразу о свиньях.

– У нас нет свиней, – отвечает Эрвин, заглянув в коробку.

Медленно моргает, вздыхает и поднимает разочарованный взор на меня:

– Это мало похоже на пирожные, Тина.

Я больше не Сладкая Ягодка, и в братьях нет игривой заинтересованности во мне. Они мрачные и злые. И я их раздражаю своим присутствием.

– Я старалась.

– Серьезно? – Эрвин наклоняет раскрытую коробку, а там просто каша из крема, джема и бисквита. – Старалась? Ты издеваешься?

– Нет, – сердито забираю коробку.

В библиотеку заходит испуганная служанка с подносом в руках. На нем – фарфоровый чайник и чашечки. Мнется у столика, и Анрей одним движением сбрасывает книги со столика.

Служанка ставит поднос, и Анрей вздыхает:

– Можешь идти.

Я невозмутимо разливаю чай, расставляю чашечки и подхватываю ложку. Я сама съем свои пирожные. Побуду свиньей.

– Мы тебя не звали, Тина, – Анрей щурится, когда я погружаю ложку в сладкое месиво. – Почему ты здесь?

– Как интересно, – подношу ложку ко рту, – не звали?

– Нет, – глухо отвечает Эрвин.

– Это все ваша мама, – пожимаю плечами и отправляю в рот пропитанные кремом и джемом кусочки бисквита.

А на вкус реально неплохо. Сладенько, нежно и немного кисленько. Откладываю коробку на колени и тянусь к чашке с чаем под цепкими взглядами братьев. Чувствую себя очень неловко. Во-первых, меня не звали, во-вторых, меня обидели нелестными отзывами о моем “прекрасном” десерте, но они не дождутся от меня слез.

– Мама, значит, влезла? – Эрвин недобро щурится. – Отлично.

– Переживает о своих волчатах, – мило улыбаюсь я и делаю глоток травяного чая.

– Дерзишь? – Анрей усмехается.

– Разве я могу? – отправляю очередную порцию малинового десерта.

Эрвин и Анрей переглядываются, откидываются назад и вытягивают ноги, наблюдая за мной.

– Если вы меня не ждали, то я могу уйти? – облизываю ложку и перевожу взгляд с одного брата на другого.

– Нет.

– Это совершенно нелогично.

– Мы должны были найти смерть в Лесу, Тина, – Анрей постукивает пальцами по подлокотнику.

– Значит, мне не ждать благодарностей?

– Ты ведь совершенно не понимаешь, что натворила, – Эрвин разминает шею с тихим хрустом позвонков.

– Я лишь не хотела, чтобы вы умерли, – цежу я сквозь зубы.

– Лучше бы мы тебя сожрали, – Анрей усмехается. – Толку было бы больше.

– А это уже к вам вопрос, почему вы этого не сделали, – тоже щурюсь в ответ. – Это вы пошли против Зверя, который хотел мяса и крови. Почему?

– Опять дерзишь, – усмехается Эрвин, и его глаза темнеют.

– Желание порезвиться с Ягодкой перевесило голод и кровавый раж, – Анрей задумчиво поглаживает кадык. – Песенки пела, телом голым дразнила… На это ведь был расчет? И он сработал.

Опускают взгляд на мою грудь, которую сдавил узкий корсет. Нервно сую ложку с малиновой кашицей в рот.

– Раздевайся, Ягодка, – Анрей поднимает взгляд. – Мы же все знаем, зачем ты тут.

– Из-за пирожных…

– Пирожных мы так и не увидели, – Эрвин со лживой печалью вздыхает. – Ты можешь сама раздеться, либо мы тебе поможем. Второй вариант мне больше по душе, но разве можно лишать гостью права выбора?

– С другой стороны, гостья должна принять во внимание желание хозяев, – Анрей высокомерно улыбается.

– А у меня тут… вопрос… – откладываю ложку.

– Какой?

Я знаю, что мне сейчас не стоит выеживаться и хамить, но обида берет вверх.

– Вы все еще Альфы Северных Лесов? – отставляю коробку на столик. – Без Зверя в крови?

– Какова мерзавка, – в гневе шипит Эрвин.

– Если нет, – тихо продолжаю я, – то мы можем ожидать нового Альфу?

Гранатовая подвеска нагревается, и я чувствую теплую вибрацию, которая вплетается в мои слова жестокой издевкой и надменными провокациями. Гранат зачарован не для обольщения.

И я чувствую в нем что-то нечеловеческое. Своими словами я заигрываю с Эрвином и Анреем, не как милая девушка, которая хочет очаровать собеседников, а как волчица, которая проверяет границы дозволенного на чужой территории. В подвеске – кровь мамы. Кровь ее волчицы.

– И как скоро появится новый Альфа? – вытираю пальцами уголки рта. – Может, мне для него готовит пирожные?

Я не могу заткнуться. Из меня прет агрессия. Никакого стыда, смущения, лишь желание подергать Эрвина и Анрея за их волчьи усы.

– Для нового Альфы я, может, лучше постараюсь с пирожными?

Хочу сорвать с себя подвеску, но вместо этого ехидно улыбаюсь побледневшим братьям. Зубы сцепили, на висках венки гнева пульсируют и кулаки сжали на подлокотниках.

– Вот же дрянь, – рычит Анрей.

На мгновение в их глазах проскальзывает желтая искра. На долю секунды, но я ее замечаю, пусть и мои собеседники сейчас поглощены яростью. Их волки живы.

И я этим мохнатым мерзавцам не нравлюсь. Я же не их Истинная булочка, которую они так ждали.

Принимаю безрассудное решение. Я предпочту, чтобы меня сейчас сожрали, чем сорвали платье под истошные крики.

– Вы не Альфы, – ухмыляюсь. – И Северные Леса больше вам не принадлежат. Вы их потеряли. Ваша семья их потеряла.

Глава 24. Белое безумие

И надо зафиналить свои оскорбления в сторону Анрея и Эрвина, чтобы точно они меня порешили. Поддаюсь к ним с улыбкой и шепчу:

– Да будет у Северных лесов достойный Альфа.

Я, правда, тихая и скромная девица, которая всегда боялась слова лишнего сказать, чтобы не навлечь на себя беду. И в моих провокациях виноват амулет. Он вытягивает из меня какую-то черную ехидну.

Анрей и Эрвин не замечают, как в порыве ярости обрастают шерстью и как клокочущими волками кидаются в мою сторону. Я швыряю в них коробку с пирожными:

– Подавитесь, уроды!

Сладкая масса разлетается по их мордам, и я, перевернув кресло, бросаюсь к двери, подхватив юбки. Они путаются в одежде, падают и с рыком вновь вскакивают на лапы. От их ярости вибрируют стены и пол, а подвеска на груди раскаляется и гранат идет трещинами.

– Какие альфы, такие и пирожные! – рявкаю я.

В глаза рябит от рева Эрвина и Анрея. Они захлебываются в ненависти, и гранат на моей груди потрескивает.

– Пошли вы!

Оглядываюсь. Обращаются в огромных мохнатых чудовищ, рвут рубашки, штаны и кидаются ко мне волками. В своем безумии и отчаянии не замечают, что они совершили полный оборот.

Эрвин молниеносным прыжком накидывается на меня. Гранат раскалывается, я ору, а он вновь обращается в чудище, которое вместо того, чтобы откусить мне лицо, рвет когтистыми лапами юбки.

– Нет! – кричу я.

Вспарывает шнуровку на спине когтем, и толкает к Анрею, который с треском рвет корсет и отбрасывает в сторону, а затем и меня откидывает к креслам.

– Ты останешься!

Прижимаю ладони к вискам. Мой череп сейчас лопнет, а мозги разлетятся в стороны кровавой кашей.

– Это наш приказ!

Библиотека покачивается, плывет, и меня мутит. Кровь в венах вскипает ужасом. За дымкой реальности я вижу две белые размытые тени, а за ними тянутся оборванные призрачные нити. Нити Истинности.