355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Режи Дескотт » Обскура » Текст книги (страница 6)
Обскура
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 04:24

Текст книги "Обскура"


Автор книги: Режи Дескотт


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

– Так что с ним?

– С кем? А, с Фланелем… Пф-фф!

Жану показалось, что она что-то добавила, но он не разобрал смысла. К тому же ее слова могли быть вызваны опьянением. Чувствовалось, что язык у нее слегка заплетается… Вскоре им пришлось сойти с тротуара, чтобы обойти пьянчугу, заснувшего прямо на улице.

– Ну вот я и пришла, – внезапно сказала Марселина, остановившись перед воротами, ведущими во внутренний двор какого-то дома.

Слегка сжав ее тонкую нежную руку, Жан поднес ее к губам. Этот вечер воспламенил его. Сейчас Марселина казалась ему красивой, как никогда, и сквозь эту красоту сквозила хрупкость, которую он заметил еще в первый раз, когда молодая женщина пришла к нему в кабинет. Он склонился к ней, чтобы поцеловать, но она со смехом отвернулась. «Значит, Фланель?» – тихо спросил он, и ему показалось, что она произнесла в ответ, уже серьезным тоном: «Никогда, никогда больше не пытайся меня снова увидеть!», – но он опять же был не уверен, что правильно расслышал.

Испытывая растерянность, Жан не знал что ответить. Он уже ничего не понимал. Но тут медик взял в нем верх над мужчиной (чему последний был только рад).

– А Миньона? Ей нужно будет снова ко мне зайти. Ее лечение – непростое дело.

– Ну, она взрослая девочка. Она заразилась с первого же раза, и теперь она мстит, – произнесла Марселина с неожиданной суровостью.

Внезапно она прижала палец к губам и почти тут же скрылась за воротами. Жан остался в одиночестве на тротуаре. У него было ощущение, что все это происходит во сне. Он поднял голову. Справа от ворот прямо на стене был выгравирован номер дома: «7». Жан в некоторой растерянности пожал плечами: исчезновение Обскуры было таким же внезапным, как и ее появление. Но, по крайней мере, теперь он знал ее адрес.

Отсюда было совсем недалеко до набережной Сены. Значит, на дорогу домой ему понадобится максимум полчаса, может быть, даже минут двадцать. Жан направился к реке.

Его шаги гулким эхом отдавались в пустынных улицах. Сколько сейчас может быть времени?.. Час ночи? Улицы, по которым он шел, были знакомыми, но сейчас казались непривычными – тихими и безлюдными. На каждой из них он хотя бы один раз точно был по вызову. Это придавало всему кварталу, пусть спящему и погруженному в темноту, некую особую атмосферу и сообщало свою географию – медицинскую, патологическую, связанную с болезнями и несчастьями, порожденными большим городом. Географию его профессиональных побед и поражений…

Даже исчезновение Обскуры не взволновало Жана сильнее, чем это ощущение. Он даже остановился и некоторое время не сходил с места. Но пары абсента, а также недавние воспоминания этого вечера: близкое присутствие Обскуры и то, что она ему говорила, – все это приятно обволакивало его сознание, защищая от невзгод повседневности.

Но разве она не сказала, что они больше не увидятся?.. Нет, не может быть, ему это померещилось. Зачем тогда ей было возвращаться сегодня вечером, приглашать его с собой в варьете, а потом вместе с ним идти домой пешком?.. И рассказывать о себе? Жан вспомнил, что она упоминала габонского попугая – единственное живое существо, которое по целым дням составляет ей компанию… Это ведь ему не приснилось?..

Обскура… Это имя необыкновенно ей шло. Оно было единственным ответом, который он получил на все свои расспросы, – но, может быть, оно было неким указанием на того, кто так ее называл? Как бишь его?.. Фланель?

Внезапно ему пришла в голову странная мысль – о сходстве, но не том, которое существовало между этой женщиной и Сибиллой и которое обе они разделяли с натурщицей Мане, а о том, что существовало – должно было существовать – между ним самим и этим Фланелем. Ведь получается, что оба они – любители живописи Мане (во всяком случае, им обоим нравится «Олимпия») и поклонники одного и того же типа женщин! Но все это было слишком смутно, чтобы сделать из этого какие-то определенные выводы…

Пока Жан пересекал Сену по Новому мосту, втянув голову в плечи от ветра, он почти протрезвел. В этот час река была абсолютно пуста – ни баржи, ни парусника, ни пароходика. Волны слабо плескались о сваи моста. Было ощущение, что если в них что-то упадет, то они поглотят это без единого всплеска – лишь круги разойдутся по поверхности воды.

Уже на левом берегу, идя вдоль реки по направлению к набережной Вольтера и невольно поворачивая голову всякий раз, когда на воде вспыхивал блик света, упавшего от фонаря, Жан снова почувствовал, что за ним кто-то следит. Он обернулся. На мосту, оставшемся в сотне метров позади, он заметил чей-то неподвижный силуэт. Как раз в этот момент человек зажег спичку, закуривая, и Жан разглядел подкрученные усы, котелок, похожий на его собственный, сигарету… Но черты лица с такого расстояния различить было невозможно.

Одновременно с этим Жан увидел вдалеке купол своего бывшего института… и тут же почувствовал, как его словно окатила ледяная волна: он забыл о сегодняшней премьере Сибиллы! «Путешествие месье Перришона» в театре «Гимназия» [10]10
  Театр «Гимназия» (или «Жимназ») существует в Париже с 1820 года. Был задуман как ученический театр, где студенты могли бы играть в небольших одноактных пьесах. Но вскоре превратился в настоящий театр, открывший новый жанр комедии-водевиля.


[Закрыть]
… Ее первая настоящая роль на парижской сцене! Ведь Сибилла в последнее время только об этом и говорила… Он обязательно должен был прийти в театр еще до начала представления, чтобы лично подбодрить ее непосредственно перед выходом на сцену!.. А он вместо этого отправился в «Фоли-Бержер» с незнакомкой!

Вся безнравственность собственного поведения в тот же миг стала очевидна для Жана. По сути, он совершил предательство – он не мог назвать это по-другому. Пусть даже не бог весть какое серьезное – но все же предательство по отношению к Сибилле, которая всегда была безупречна по отношению к нему, всегда его поддерживала…

Жаном полностью завладели угрызения совести.

Еще одно обещание, которого он не сдержал… Подгоняемый раскаянием, он ускорил шаги – словно возвращение домой на несколько минут раньше могло что-то изменить!

Оказавшись перед домом, он попытался собраться с мыслями и решил, что нужно придумать хоть какой-нибудь предлог для своего отсутствия – например, срочный вызов, тяжелые роды… Как отреагирует на это Сибилла? Будут ли у нее какие-то способы проверить его слова? У него ведь, кажется, не запланировано было на сегодня ночное дежурство? Как же ему выкрутиться?.. Может быть, так: у него был запланирован недолгий визит, обычный рутинный осмотр беременной пациентки – и неожиданно у нее начались схватки?.. Да, это звучит правдоподобно. По крайней мере, его работа позволяет прибегать к таким уловкам… Жан почти гордился своим внезапным «озарением».

Грохот входной двери, захлопнувшейся за ним, не только разбудил его отца, но и указал его дом человеку, который и в самом деле тайно следовал за ним от самой улицы Рише.

Глава 8

Выходя из дверей «Депо» [11]11
  Имеется в виду тюрьма предварительного заключения при парижской полицейской префектуре.


[Закрыть]
, Сибилла невольно вздрогнула. Это было похоже на освобождение из преисподней – по счастью, довольно быстрое. Она предпочла сделать вид, что не замечает явно нелестного взгляда полицейского, стоявшего на посту у входа, и, судорожно всхлипнув, пошла прочь. Она слишком много плакала, и слез у нее больше не осталось. Набережная перед зданием была заполнена полицейскими в униформе. Некоторые разговаривали, собравшись небольшими группами, другие вели под уздцы лошадей. Кепи, каски, усы, грубые башмаки с железными подковами… Зрелище впечатляло. Накануне она не успела почти ничего разглядеть. Но сейчас ей хотелось только одного: покинуть это место как можно быстрее и как можно дальше от него отдалиться. Забыть. С трудом прокладывая себе дорогу среди стражей порядка, она чуть не наступила в еще дымящийся лошадиный навоз и резко отшатнулась. Это движение вызвало взрывы хохота у полицейских, но Сибилла даже не обратила на них внимания. Ей было уже не до того.

Пройдя несколько десятков метров под перекрестным огнем насмешливых взглядов, жгущих ей затылок, она оказалась на мосту, раскачивающемся от резких порывов ветра. Несмотря на то, что движения ее были скованными, – всю ночь она просидела в участке в неудобной позе, – уже после первых шагов по левому берегу она почувствовала себя окрыленной. Сена, отделившая Сибиллу от ее тюремщиков, сама по себе была некой границей – пусть иллюзорной, – за которой она чувствовала себя в безопасности. Это было глупо, Сибилла это понимала – но еще никогда в жизни она не переживала такого кошмара. Больше всего на свете она хотела как можно скорее оказаться дома, но у нее не было ни единого су, так что она не могла ни нанять фиакр, ни даже воспользоваться омнибусом. Путь пешком по набережной Вольтера займет минимум четверть часа… Так или иначе, выбора у нее не было. Она пошла вдоль парапета в своих изящных вечерних туфельках, натирающих ей ноги. Мечтала она только об одном: прийти домой и принять горячую ванну, чтобы очиститься от всех перенесенных унижений.

У нее за спиной колокола собора Нотр-Дам прозвонили девять утра. Эти девять ударов отдались мрачным похоронным звоном в ее ушах. Она плотнее запахнула на плечах шаль. Сибилле было холодно. Однако наступающий день обещал быть чудесным: лучи солнца, взошедшего на безоблачном небе, уже освещали фасады домов и поблескивали в дождевых лужах. Но у нее не было сил этому порадоваться.

Город уже проснулся, на улицах царило оживление. Один за другим проезжали частные экипажи и переполненные общественные омнибусы, по реке скользили парусные лодки, небольшие пароходики, на которых также теснилось множество пассажиров, баржи с грузами. По тротуарам спешили на работу мастеровые, о чьих профессиях можно было догадаться по инструментам, которые они несли с собой, тянулись в церковь прихожане, к пристани направлялись грузчики… И никому не было дела до– одинокой молодой женщины, которая чувствовала себя столь же усталой, сколь и униженной.

Она провела все утро в «Депо», после того как всю ночь просидела в полицейском участке квартала Опера, откуда ее уже на рассвете препроводили в камеру предварительного заключения при парижской префектуре – для «выяснения обстоятельств»!

Поравнявшись с Новым мостом, Сибилла, окончательно обессиленная, едва не упала. Только гнев помогал ей двигаться дальше. Он придал твердости ее походке и выражению лица – что одновременно сделало ее и немного смешной, несмотря на красоту. И вскоре она услышала в свой адрес несколько насмешливых замечаний от встречных прохожих – в основном от мужчин с грубыми и наглыми лицами. Но Сибилла ничего не отвечала и едва удостаивала их взглядом – она была выше этого, несмотря на помятое платье и растрепанную прическу.

Этот гнев бушевал в ее душе еще со вчерашнего вечера и был обращен главным образом против Жана, который не пришел на ее премьеру. На ее премьеру! На ее первое выступление в известном театре! Она так готовилась к этой роли! И дома они говорили о ней целые недели – он прекрасно знал, как этот спектакль для нее важен! Ведь ей впервые предстояло выйти на сцену такого уровня!..

С самого начала она переживала из-за того, что он не пришел. Это и послужило причиной всех дальнейших несчастий – другого объяснения у нее не было. Во время спектакля у нее не было времени на то, чтобы об этом беспокоиться, но вот после, едва лишь упал занавес и стихли аплодисменты… Сибилла всегда считала, что она любима, но этой ночью вся извелась – больше из-за отсутствия Жана, чем из-за всего остального, несмотря на то что ей пришлось сидеть в железной клетке среди пьяных проституток и слушать оскорбления, которые без умолку выкрикивал какой-то пьянчуга из соседней камеры…

Но сейчас, когда она наконец вышла оттуда и заново воспроизводила мысленно все события прошлой ночи и этого утра, и вспоминала свой страх, предшествующий трем ударам молотка, возвещающим начало пьесы, и усиленный жадным любопытством глазеющей на нее публики, – сейчас злость взяла в ней верх над беспокойством, и слезы бессильной ярости вновь заструились по ее щекам. Она еще ускорила шаг, чувствуя, что едва держится на ногах.

Пребывая во власти гнева, она едва не угодила под трамвай, пересекающий набережную Конти. К бушевавшим в ней эмоциям прибавился ужас, и все вместе неожиданно принесло успокоение. Пройдя немного дальше по набережной, она услышала выкрики продавца газет. Сибилла замедлила шаг и нервно порылась в сумочке. Против ожидания, там нашлась завалявшаяся монетка, и она отдала ее мальчишке-газетчику, который в обмен с ухмылкой протянул ей свернутую газету. Остановившись прямо на тротуаре, Сибилла лихорадочно развернула ее и нашла страницу, посвященную театрам. Люди, мимо которых она шла, уткнувшись в газету и одновременно смахивая слезы, с удивлением оборачивались и смотрели на нее как на помешанную. Наконец она нашла то, что искала, и с жадностью пробежала глазами статью, посвященную вчерашней премьере, прежде всего выискивая упоминания о себе. В ее состоянии это было равносильно поиску оружия, которым можно было бы продолжать сражаться. Чем меньше строк оставалось до конца, тем больше Сибилла бледнела. К унижению от ареста и медицинского осмотра добавилось еще и пренебрежение к тому, о чем она в последнее время больше всего волновалась. Наконец она прочла едва ли не самые последние слова: «Напоследок мы рады сообщить вам о появлении новой, еще неизвестной молодой актрисы Сибиллы Ошер (даже ее фамилию переврали!), показавшей в роли Анриетты хорошую игру, сдобренную слегка неестественной наивностью». И это было все! «Неестественная наивность» и перевранная фамилия! «Ошер» вместо «Оклер»! Как будто специально хотели выставить ее на посмешище!.. На глазах Сибиллы снова выступили слезы. Она смахнула их, и, поскольку пальцы у нее выпачкались в типографской краске, вокруг глаз появились разводы, словно у енота. Она слишком поздно об этом догадалась, заметив черные следы от краски на подушечках пальцев, – и расплакалась еще сильнее. Всё против нее! Она чувствовала себя жалкой и грязной. И ведь сегодня вечером она должна будет снова выйти на сцену, чтобы показать свою «неестественную» игру!.. Против всякого ожидания, эта перспектива успокоила ее быстрее, чем что бы то ни было. Ее решительность снова к ней вернулась. Ничего, она, Сибилла Оклер, еще покажет им всем!..

Она снова вытерла слезы, окончательно выпачкав в типографской краске лицо, на котором оставался театральный грим: она так и не смыла его со вчерашнего вечера. Именно из-за этого сценического грима, который с близкого расстояния выглядел чрезмерным, ее вчера и задержали на бульваре, приняв за проститутку. Жан много раз рассказывал ей об этих внезапных проверках и облавах, устраиваемых полицией нравов. Тех девиц, которые оказывали сопротивление, отправляли в полицейский участок. Нередко случалось и так, что вместе с публичными женщинами задерживали и благопристойных парижанок, случайно проходивших мимо. Как бы те ни протестовали, ничего нельзя было поделать: их забирали вместе с остальными, обращались столь же бесцеремонно, оставляли на ночь в зарешеченной камере вместе с проститутками. А наутро им приходилось выдерживать унизительный допрос полицейских, с ухмылками и сальными взглядами, и потом еще терпеть унизительный медицинский осмотр, когда подозрительного вида врач изучал их наиболее интимные места с помощью своих грубых железных инструментов.

Все то же самое произошло и с Сибиллой, и, выходя из «Депо» в восемь утра, она чувствовала себя жертвой изнасилования. Напрасно она пыталась успокоить тебя тем, что ничего особенного с ней не произошло – в конце концов, она четыре года прожила с врачом и понимала, что такие осмотры не являются чем-то необычным. Но нет, все было тщетно. Как будто никакого доктора Корбеля вообще никогда не существовало… И они еще смеялись, эти скоты!.. Да, вот такая у нас полиция…

Наконец Сибилла добрела до дома, в первом этаже которого располагался магазин «Краски Корбеля». Сквозь витринное стекло она заметила отца Жана, который уже сидел за прилавком, склонившись над раскрытым гроссбухом. Ее отношения с Габриэлем Корбелем неизменно оставались дружескими – с того самого дня, как Жан впервые представил ее отцу и тот заключил ее в объятия. Но Сибилла, вместо того чтобы зайти поболтать с ним – как она, разумеется, сделала бы при других обстоятельствах, – поспешно опустила голову, чтобы не быть узнанной, скользнула в соседнюю дверь и стала подниматься по лестнице, ведущей наверх, в квартиру Жана. Из-за своего возраста и не слишком хорошего зрения месье Корбель-старший тоже не был вчера на премьере. Стало быть, он не знал ни об отсутствии в театре Жана, ни о собственных ее злоключениях. Не желая волновать его понапрасну, Сибилла решила ни о чем ему не рассказывать. А поскольку по ее виду он бы обязательно догадался, что что-то не в порядке, и начал расспрашивать, она предпочла вообще с ним не видеться. Лучше уж она зайдет к нему позже, когда оправится от потрясений. И когда у нее будут какие-то новости от Жана…

С некоторой нерешительностью она преодолела два ряда ступенек и остановилась перед дверью, еще не зная точно, как себя держать: а что, если с Жаном случилось несчастье? Забыв о пережитых унижениях, она открыла дверь и вошла, чувствуя, как сжимается сердце. Но, войдя в прихожую, она тотчас же увидела его сумку и котелок, висящий на вешалке. Вместе с мгновенным облегчением вернулось и прежнее непонимание: если с ним ничего не случилось, почему же его не было в театре? И что он в этот час делает дома, тогда как уже давно должен принимать пациентов у себя в кабинете?..

– Жан?..

Ответа не было. Тревога нахлынула на нее с новой силой. Быстро пройдя через библиотеку, она толкнула приоткрытую дверь спальни. Зрелище, представшее ее глазам, заставило ее оцепенеть от изумления: Жан лежал на спине, раскинув руки, и громко храпел, распространяя вокруг себя тошнотворный спиртной запах.

– Скотина!

Сибилла приблизилась и встряхнула его за плечо. Жан в ответ пробормотал что-то неразборчивое. Отказавшись от мысли так его разбудить, Сибилла подбежала к окну и раздвинула шторы. Потом, оглядев комнату, заметила на каминной полке стакан с водой. Схватив его, она подошла к Жану, который продолжал храпеть, и вылила воду ему на лицо. Жан резко подскочил и посмотрел на нее округлившимися от удивления глазами.

– Да что такое на тебя нашло?!

Она нервно рассмеялась. Потом выкрикнула, вложив в свои слова все накопившееся раздражение:

– Где ты был вчера вечером?

К прежнему чувству унижения добавилась досада из-за переживаний за него – а он-то, оказывается, просто напился! В этот момент Сибилла его ненавидела, а себя чувствовала полной идиоткой. Жан в это время пытался собраться с мыслями. Он машинально вытер лицо, чувствуя, как голова раскалывается от боли. В горле у него пересохло, его мучила жажда. Но он понимал, что получил по заслугам.

– Принимал роды, – пробормотал он, испытывая жгучий стыд за эту ложь.

– Прямо эпидемия какая-то!.. Но у тебя ведь не было ночного дежурства вчера! Ты же собирался освободить себе вчерашний вечер, чтобы прийти в театр!

Жан закрыл глаза и в течение нескольких секунд не открывал их, чтобы избавиться от этого кошмара. Но тщетно – вчерашний вечер предстал перед ним во всех подробностях, и прежде всего он осознал всю гнусность своего предательства – как могло случиться, чтобы он с такой легкостью забыл обо всем и последовал за этой женщиной… Обскурой? (Даже это имя, точнее, прозвище звучало как предостережение.) Да еще и в такой особенный для него с Сибиллой вечер… Вчера, вернувшись и не застав ее дома, он невольно обрадовался – по крайней мере, не придется сразу же вступать в неприятные объяснения… Он был не слишком обеспокоен ее отсутствием, поскольку решил, что она вместе со всей труппой пошла отмечать премьеру в какой-нибудь ресторан в театральном квартале. Она и прежде ему об этом говорила. По идее, и он должен был пойти в ресторан вместе с ней. Но он слишком много выпил, чтобы к ней присоединиться…

Нужно было придать своей лжи видимость правдоподобия, и сделать это как можно быстрее – нельзя так долго молчать… И он принялся излагать легенду, придуманную еще вчера, когда он возвращался домой, уже расставшись с Обскурой, и шел от Нового моста к дому. Обычный визит к беременной пациентке, неожиданно начавшиеся преждевременные схватки, долгая работа и, наконец, появление на свет ребенка, девочки, – в одиннадцать вечера! Было уже поздно ехать в театр… Жан закончил рассказ, избегая смотреть на Сибиллу и надеясь, что она спишет это на стыд, который он испытывает из-за своего жалкого состояния. По крайней мере, он не запутался во лжи – в конце концов, медицина была его основной деятельностью, и здесь он не мог допустить нелепых ошибок и несоответствий.

Выслушав его рассказ, Сибилла расплакалась. Жан понимал, что его ложь сошла за чистую монету, но ничуть этим не гордился. Он попытался обнять Сибиллу, чтобы утешить, но она его оттолкнула: от него пахло потом и вином. Чувствуя себя слабым и отчаянно одиноким, он смотрел, как она, сжавшись в комок, судорожно вытирает слезы. Чтобы преодолеть неловкость, он встал, и тут взгляд его упал на часы, стоявшие на каминной полке. Когда он увидел, сколько времени, его охватила паника – должно быть, уже целая толпа пациентов собралась перед его кабинетом! Угрызения совести стали еще сильнее.

Жан поспешил в ванную и, налив в таз воды из кувшина, умылся и прополоскал рот. Затем, наскоро облившись водой, схватил висевшее на спинке стула полотенце и растер торс. Нельзя было терять ни минуты. Голова трещала по-прежнему, но на работе он найдет средство снять боль. Вернувшись в спальню, он лихорадочно выдвинул верхний ящик комода, достал свежую рубашку и поспешно ее надел. Необходимость поторопиться помогла ему справиться со смущением.

– А ты… ты в котором часу вчера вернулась? – спросил он Сибиллу, натягивая панталоны. – Ты даже не сказала, как прошел спектакль… Мне так жаль, что я не смог его увидеть, – виновато добавил он, и в самом деле не подозревая, в котором часу она вернулась и что ей перед этим пришлось вынести.

От этого вопроса рыдания Сибиллы только усилились. Жан забеспокоился, так как не в ее обычае было плакать из-за пустяков. Он подошел к ней, слегка наклонился и положил руку ей на плечо. Только сейчас он заметил на ее лице, в основном вокруг глаз, темные разводы краски, смешанные с полуразмытым гримом. Он взял с ночного столика свой носовой платок, сложил его вчетверо, смочил водой и принялся осторожно стирать краску с лица Сибиллы. Она не препятствовала ему, очевидно, испытывая благодарность за эту заботу.

Наконец она рассказала о том, что случилось вчера ночью и что ей пришлось вытерпеть вплоть до сегодняшнего утра из-за того, что вчера его рядом с ней не было. Жерар, который, в отличие от него, был на спектакле, предложил проводить ее, но она отказалась, и буквально через пять минут после того, как она отошла от театра, ее задержали во время облавы на проституток, устроенной полицией нравов. Из-за театрального грима ее приняли за одну из них. Она призналась Жану, что была страшно зла на него.

По мере того как она рассказывала, совесть мучила Жана все сильнее. Да, он сумел выпутаться с помощью лжи, и Сибилла осталась в неведении о том, что он делал вчера, – но ведь из-за его предательства она еще и пострадала! Ничего этого и в самом деле не случилось бы, если бы они ушли из театра вместе. Он слишком хорошо знал, что проституткам, задержанным во время облав, приходится выносить грубость полицейских, страшную, унизительную тесноту в общих камерах, бесцеремонные осмотры врачей… Он ненавидел себя за то, что пришлось вытерпеть Сибилле по его вине.

Но, несмотря ни на что, ему нужно было спешить на работу – он и так уже сильно опоздал. Нельзя было заставлять пациентов ждать слишком долго. Необходимость оставить Сибиллу одну, когда она так нуждалась в утешении, терзала Жану сердце, но он не мог поступить иначе. Его призывал долг. Больные нуждались в нем.

Надев котелок и взяв сумку, он вышел на улицу. На этот раз именно она послужила ему убежищем от угнетающей домашней атмосферы. Здесь ему легче было подавить стыд – за свое вчерашнее поведение, за то, что он так легко последовал за женщиной, связь с которой могла бы стать для него губительной… Женщиной, которая уклонилась от его поцелуев, когда он прощался с ней возле ее дома – и это после того, как весь вечер льнула к нему!.. Но почему она ему отказала? Из-за его навязчивого любопытства? Или из верности своему покровителю, благодаря которому она смогла вырваться из публичного дома? Она кое-что рассказала о нем: милый человек, занимается торговлей часами, любит путешествия, которые совмещает с деловыми поездками; часто ездит в Женеву, Лондон, даже в Нью-Йорк, где продает свой товар.

Больше всего Жану хотелось бы, чтобы этого дурацкого вчерашнего приключения вообще никогда не было. Но было уже слишком поздно. Он в очередной раз поразился, как легко позволил себя увлечь. Лишь единственное объяснение этому могло его удовлетворить, да и то наполовину: он хотел расспросить Обскуру о любителе живописи, чье пристрастие к «живым картинам» не давало ему покоя с тех самых пор, как он получил письмо Марселя Терраса, – рассказанную приятелем историю он принял слишком близко к сердцу. Но отчего, собственно? Террас всегда любил мрачные истории такого рода… Каким боком это касается его, Жана?

Проходя мимо ворот Лувра, Жан решил, что вчерашний эпизод стоит счесть досадным – и единичным – недоразумением и поскорее забыть. Забыть и ту женщину, чье влияние на него оказалось столь пагубным, из-за которой он вчера оставил Сибиллу одну, а сегодня утром нарушил свои обязательства перед пациентами… Адская головная боль была еще одним доказательством тлетворного воздействия этой… Обскуры.

Глубоко расстроенный всем случившемся с Сибиллой и в то же время слегка приободренный своими мыслями, Жан твердо решил, что ему остается только одно – сосредоточиться на своем повседневном существовании, на том равновесии, которого он достиг, деля свою жизнь между Сибиллой и пациентами, на своем спокойном бытии, пусть даже довольно скромном и лишенном ярких впечатлений, но являющимся для него истинным счастьем.

Что касается связанных с картинами Мане недавних изысканий, сейчас они казались ему совершенно бессмысленными. Террас увидел нечто мрачное, поразившее его до глубины души – пусть так. Но это случилось в Провансе, далеко от Парижа, так что вряд ли как-то связано со столичным любителем живописи; скорее всего, им был обычный ловелас со слегка извращенными наклонностями – видимо, ему доставляло удовольствие заставлять позировать не просто натурщицу, а именно проститутку.

И подумать только – сейчас Жан при мысли об этом даже испытывал легкое смущение, – на какое-то время он поверил, что здесь может существовать некая связь и со смертью Полины Мопен… Кажется, он дал излишнюю волю фантазии и на пустом месте сочинил целый роман – это он-то, любитель медицинских трактатов! Видимо, на него произвели слишком сильное впечатление вид мертвой девушки в морге и горе ее брата… Но так или иначе, все его подозрения – это полный абсурд!

Немного повеселевший от таких выводов, Жан вскоре прибыл на улицу Майль, где небольшая группа пациентов уже ожидала его перед зданием, в котором располагался его кабинет. Он уже решил, что жизнь понемногу входит в привычное русло, но в глубине души чувствовал, что принимает желаемое за действительное.

И ведь он так и не узнал у Сибиллы, как прошла премьера…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю