Текст книги "Псионик в цепях (СИ)"

Автор книги: Регина Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

11

Нацарапано на теодорите в маленькой книжке, которую Крата, первая помощница Дакейры в новом отряде наёмников, созданном для прикрытия её миссии, тщательно прячет:

«Запись № 7. Третий месяц в этом аду. Пишу у костра, пока остальные спят. Чернила замерзают, но надо зафиксировать, пока не забыла.

«Не могу раскусить этого кровавика. Если он действительно простолюдин, то он шикарный простолюдин. У него образование княжича – он говорит на старотеодорском так, как говорят только в дворцовых залах; он держит чашку так, будто это серебряный кубок на приёме у герцога, – манеры жулика (когда думает, что никто не видит, ворует сахар из общего запаса и делает это с такой грацией, что даже красиво) и самооценка шлюхи (постоянно шутит, что «его тело – дар миру», но в этих шутках слишком много горечи, чтобы быть просто бахвальством). Но это мелочи, которые ты бы не заметил, если бы не был родом с Теодоры. Я-то знаю: такие повадки не берутся ниоткуда. Он либо учился у лучших, либо родился среди них. Хотя, возможно, этому есть своё объяснение».

«Трудно не заметить, как Алира над ним квохчет. Она нас всех защищает, даже если кто-то два метра ростом. Но Дайлен – это что-то особенное. Она проверяет его броню перед выходом, поправляет ремни, а если он задерживается на разведке больше чем на десять минут, её пальцы начинают выбивать дробь по рукояти меча. Вчера она даже оттащила Крайтена, когда он слишком резко заговорил с Дайленом. «Он наш», – сказала. Так, будто это что-то большее, чем просто член отряда. Никогда бы не подумала, что дракха может так беречь эльфа крови. Кажется, она простит ему что угодно...»

«Иногда мне кажется, что она видит в нём не просто псионика. А может, видит именно его – того, кто прячется за шуточками и искрами магии. И это пугает меня больше, чем оборотни в пустошах».

Несколькими страницами дальше:

«Всё, чего я добилась от него в конце концов, было „тебе безопаснее не знать“ и немного пьяного бреда. Он улыбался, качался на стуле и бормотал что-то про „золотые башни“ и „кровь на мраморных ступенях“. Когда я спросила, о чём он, только подмигнул и сказал: „Спи, Крата. Завтра опять в бой“. В его глазах тогда было что-то... как будто он уже там – в том прошлом, которое не хочет вспоминать. В любом случае, не имеет значения, пока он прикрывает наши задницы в поле...»

«Я пыталась разговорить его три вечера подряд. Всё, что получила, – эту ухмылку и фразу про „безопаснее не знать“. А потом обнаружила, что он рылся в моём рюкзаке. Вот и пишу:»

«И ещё, Дайлен, поскольку я знаю, что ты продолжаешь рыться в моих вещах (да-да, я заметила, как ты шнырял у моего рюкзака вчера ночью), это не эвфемизм для обозначения чего бы то ни было. Я не дам тебе пощупать мой зад. А ещё отвали от моих вещей. И перестань пить мой самогон. Я всё вижу. И всё запоминаю. Ты – загадка, Дайлен, но я разгадаю тебя раньше, чем ты думаешь».

12

Изначально задача Дакейры (теперь – Алиры) – это разведка. Поскольку Калкх не подчиняется ни одному правительству, на нём нет даже нелегальной организованной власти, он вообще не картографирован. Она со своей командой должна путешествовать, наблюдать, изучать. И не вмешиваться.

Это никогда не срабатывает.

Первые проблемы начинаются сразу после того, как они с этой разномастной командой непрофессиональных наёмников покидают город. Как считается – «в поисках работы».

От силы в километре от вывески «Здесь заканчивается Новая Надежда» на них набрасывается банда оборотней. Алира успевает заметить, как блестят их глаза в предрассветном сумраке, а потом мир превращается в хаос. Наверное, они хотели просто «пощупать» новую банду – проверить, насколько те крепки, есть ли чем поживиться. Но для Алиры это уже не просто стычка. Это испытание.

Ситуацию несколько осложняет тот факт, что местные оборотни ездят на мотоциклах. По двое. Итого их в два раза больше, чем сейчас людей у Дакейры. Дождь льёт как из ведра, заливает глаза, делает землю скользкой. Воздух пахнет порохом, мокрой шкурой и машинным маслом от мотоциклов. Капли стучат по металлу, смешиваясь с рёвом двигателей. Кругом льёт дождь, так что трудно прицелиться, и первое, что она видит, – как крупные мужчины в коже спрыгивают с задних сидений, на лету превращаясь в ещё более крупных горбатых волков.

Вторая половина нападающих, оставшись в сёдлах, берёт их группу в подвижное кольцо и начинает стрелять. Мотоциклы рычат, как голодные звери, а пули свистят в воздухе, врезаясь в мокрые камни. Время от времени раздаётся злобный хохот – оборотни явно наслаждаются охотой.

Не то чтобы команда Алиры была хорошо сработана. В основном они просто знают, что те, кто стреляет, должны оставаться позади, а те, кто бьёт по лицу, – отвлекать на себя внимание. Но в этом аду из дождя, рева моторов и звериного рычания даже простые правила путаются. Каждая секунда тянется как минута, а мысли сбиваются в единый гул.

То и другое трудно реализовать, когда противников больше, они сами больше, и половина из них ещё и быстрее, потому что у них мотоциклы. Каждые десять секунд приходится менять позицию, а ноги уже дрожат от напряжения. В ушах стучит кровь, а дождь смывает пот и грязь, оставляя лишь холодную решимость.

К счастью, ни Крату, ни Бритву вообще не интересуют такие детали. Они обе дерутся с такой яростью, как будто пролить лишнюю каплю ЛЮБОЙ крови – предел их мечтаний до конца жизни, которая обещает быть совсем недолгой. Их крики сливаются с рёвом мотоциклов, а кулаки мелькают так быстро, что кажется, будто они танцуют в этом безумном ритме боя. Крата рычит что-то неразборчивое, а Бритва лишь ухмыляется, когда её кулак в очередной раз врезается в чью-то челюсть.

Поняв это, Алира бросается вперёд, чтобы принять основные удары на себя. Её драконьи кости куда крепче человеческих, а она не хочет растерять половину банды, едва они вышли на тракт. В груди горит огонь гнева – не за себя, за них. За этих странных, грубых, но таких живых людей, которые доверились ей. Она знает: если дрогнет сейчас, всё развалится.

В этот раз у неё нет времени любоваться сверкающим сиянием молний Дайлена, хотя она видит их над головой. Пучки разлетаются во все стороны, как фиолетовые небесные стрелы. Они освещают капли дождя, превращая их в мириады крошечных алмазов, но красота эта смертельна. Где-то на периферии сознания Алира отмечает, как изящно он управляет энергией, несмотря на хаос вокруг.

Лавин даёт сольное выступление, встав с Дайленом спиной к спине, а Крайтен просто пытается сделать так, чтобы их не стало меньше. Иногда он успевает стрелять. Его руки дрожат от усталости, но он не сдаётся. «Ещё один выстрел, – думает Алира, – и ещё один выживет». В его глазах – холодная сосредоточенность человека, который слишком часто видел смерть.

Оказывается, что у этих волков тоже очень крепкие кости – и очень хорошая регенерация. Дакейра почти начинает нервничать, когда один и тот же волк трижды падает под разрядами Дайлена и трижды поднимается на ноги снова. Его шерсть дымится, но раны затягиваются на глазах, словно сама тьма питает его. Алира чувствует, как внутри нарастает тревога: они столкнулись с чем-то, к чему не были готовы.

Их не берут пули. И когда Крайтен кричит об этом, и оба стрелка переключаются на всадников, уже довольно поздно: не трудно подсчитать, что пули у них на исходе. Псионики тоже выглядят вымотавшимися. Алира внезапно вспоминает, что Дайлен при всём своём сверкающем великолепии никогда не отличался выносливостью. Он всегда спускает большую часть запаса в первые же атаки, и, как правило, это работает, потому что потом драться уже не с кем. Но прямо сейчас это выглядит недостатком. Его дыхание становится прерывистым, а руки дрожат – ещё немного, и он упадёт. В его взгляде мелькает тень паники, но он продолжает сражаться, стиснув зубы.

Им с Кратой удаётся удерживать на себе внимание налётчиков большую часть времени, но Дакейра слышит, как жалобно трещат силовые щиты напарницы. Звук напоминает ей хруст ломающихся костей – неприятный, режущий слух. Где-то вдали слышен вой – ещё одна стая? Или это просто эхо? Она понимает, что надо что-то делать, и не может придумать ничего лучше, чем, выхватив из-за спины обрезок трубы, который использует вместо оружия, броситься на главаря.

Идея хороша всем, кроме одного: противник на мотоцикле, а она бежит пешком. Он не собирается отступать, и намечается великолепное «лоб в лоб», когда переднее колесо почти бьёт её по ногам. Дакейра успевает изменить траекторию в последний момент и пинком ноги сбивает мотоцикл набок. Она замахивается, чтобы снести атаману голову, когда происходят сразу две вещи.

Во-первых, его подручный бросает на неё свой мотоцикл, и Дакейру сбивает с ног. Металл врезается в рёбра, выбивая воздух из лёгких. На мгновение мир становится чёрным, а потом возвращается в виде размытых пятен света и тени. Во рту – привкус крови.

Во-вторых, за спиной слышится дикий крик, и она наблюдает над своим упавшим телом такую шикарную шаровую молнию, что подозревает кровосмесительный брак с огненным шаром. Она почти рада, что уже лежит, и снаряд касается её только самым краем. Воздух раскаляется до боли в лёгких, а запах озона перебивает все остальные. Двум оборотням явно везёт не так сильно, и когда перед глазами немного проясняется, Дакейра видит обугленные останки одного из них – чёрная масса, от которой поднимается едкий дым.

Бой продолжает идти где-то в стороне. Она пытается встать, но это слишком сложно. Дакейра просто лежит и наблюдает, как силуэт кровавого эльфа загораживает небо.

– Алира... Дакейра...

На бледном лице такая растерянность, что у него почти подрагивают губы. Алира набирается сил, чтобы протянуть руку и погладить его по щеке. Алира улыбается, и Дайлен испускает шумный вздох. В его глазах – смесь страха и облегчения, а пальцы дрожат, когда он берёт её ладонь. «Ты жива», – шепчет он, и в этом простом слове – вся тяжесть пережитого.

Судя по тому, как тихо становится кругом, они всё-таки пережили этот бой. Но тишина кажется обманчивой. Где-то вдалеке слышен рёв мотора – ещё один отряд? Или это кто-то из своих возвращается? Алира закрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание. Они выжили. Но что дальше?

13

Дайлен флиртует со всеми женщинами на своём пути – не пошло, а с той лёгкой иронией, которая заставляет их смеяться даже тогда, когда они понимают, что он несерьёзно. Он подмигивает, понижает голос до шёпота, а потом внезапно заливается смехом, будто сам удивлён своей дерзостью. В этих жестах – отголоски чего-то невысказанного, тень привычки привлекать внимание любой ценой.

И выпивает со всеми мужчинами с такой же лёгкостью, с какой он использует свою магию: залпом опрокидывает стакан, щёлкает пальцами – и в воздухе остаётся запах озона и дешёвого виски. Он делает это нарочито демонстративно, словно бросает вызов невидимому зрителю, но в глазах ни на миг не гаснет настороженность – будто он ждёт, что кто-то заметит за этой бравадой что-то ещё.

Чтобы призвать молнию или поджечь какого-нибудь парня прямо перед тем, как Дакейра оторвёт ему голову, ему достаточно напеть мотив детской песенки – тихо, почти про себя, так, что лишь Дакейра, стоящая рядом, может уловить обрывок мелодии. В такие моменты его пальцы чуть подрагивают, а взгляд на секунду становится отстранённым, будто он слышит что-то, недоступное остальным.

Он может притворяться застенчивым и неуверенным, если нужно, например, когда надо выпросить скидку у торговки или уговорить старуху пустить их на ночлег. В эти мгновения в его манерах проступает неожиданная мягкость, почти робость – но стоит кому-то проявить излишнее любопытство, как он тут же отступает за привычную маску беспечности.

Он любуется своей магией каждый раз как в последний раз: его пальцы дрожат от нетерпения, а зрачки расширяются, когда в ладонях вспыхивает пламя. Это не просто сила – это его способ заявить о себе, заполнить пространство вокруг собой, чтобы никто не успел задать вопросов, на которые он не хочет отвечать. И Дакейра делает это вместе с ним. Она ловит себя на том, что не может оторвать взгляда ни от его молний, раскалывающих небо, как хрупкое стекло, ни от его глаз, в которых пляшут зарницы, ни от его кожи, подсвеченной изнутри лунным светом.

Иногда ей кажется, что он играет даже с ней. Но когда их взгляды встречаются, в его улыбке мелькает что-то настоящее – мимолётно, как отблеск света на лезвии. Она замечает, как он на мгновение замирает в темноте, как его рука невольно касается груди там, где под одеждой скрыт шрам. И в эти секунды она чувствует: за всей этой игрой – тайна, которую он не намерен раскрывать. Он не расскажет ни о том, что было, ни о том, чего боится. Он даже себе не позволяет об этом думать – только позволяет отголоскам проступать в жестах, в паузах, в внезапной тишине посреди веселья.

Дакейра наблюдает за ним с настороженной нежностью. Она видит, как он снова скатывается к эпатажу, как будто пытается опередить собственный страх – страх остаться незамеченным, страх тишины, страх того, что скрывается в темноте. Она не знает, что именно он прячет, но чувствует: это что-то глубокое, болезненное, тщательно запертое за семью замками. И оттого её тянет к нему ещё сильнее – не к маске, а к тому, что за ней, к этой невысказанной боли, которую он так умело маскирует под легкомыслие.

Она сдерживается. Не спрашивает. Не давит. Потому что боится. Боится, что, сорвав маску, увидит не человека, а пустоту. Боится, что он – как тот шрам на груди – состоит из одних лишь рубцов, за которыми ничего не осталось. И всё же она не может отвести взгляда. Потому что в этих вспышках магии, в этом безудержном флирте, в этой показной браваде – он почти живой. Или – по-настоящему живой? И это – его единственная правда, которую он позволяет увидеть.

Она знает: это его способ кричать – без слов, без признания, просто чтобы его заметили. И ей больно признавать, что, возможно, он ждёт этого внимания от неё. Но она сдерживается. Потому что боится. Боится снова увидеть в его глазах покорность Раба, боится осознать, что сама стала для него тем же, кем был его отец – тем, кто видит в нём инструмент, а не человека.

А где-то глубоко в нём, почти незаметно, начинает просыпаться то, что она не закладывала в Зеркало. Злость. Не на врагов, не на оборотней, а на неё. На ту, кто дала ему надежду, а потом отступила. На ту, кто могла бы стать кем-то большим, но предпочла остаться хозяйкой. И эта злость – пока ещё робкая, почти неосознанная – может однажды стать его настоящей личностью. Той, которую никто не программировал.

14

Когда Алира соглашается на задание, предполагающее выслеживание ячейки магов крови, её охватывают сомнения.

Это «Реванш» – древние теодорские националисты. Эльфы крови страдают этой чумой не меньше, чем их союзники-люди. Оба народа уверены, что когда-то именно они правили Созвездием и готовы на любые средства, чтобы вернуть «времена Империи». Они, конечно же, уверены, что чьей именно будет эта империя, они разберутся потом.

В голове Алиры всё сходится: Дайлен – эльф крови, выходец из Теодоры. Значит, столкновение с «Реваншем» становится для него испытанием. Как он реагирует на соотечественников, пусть и врагов? Не дрогнет ли рука, когда придётся бить по своим?

Не то чтобы Алиру пугает «Реванш». Они – самые мерзкие создания в представлениях унн. И хотя дракхи побаиваются магии, такие, как Алира, выдрессированы противостоять ей.

Алира не уверена, как ведёт себя Дайлен, когда им предстоит выступить против его соотечественников. Да, он уже убивал для неё эльфов, но это было давно, недолго, и тогда он был в ошейнике. Он был Рабом.

С тех пор как она сняла ошейник, проходит три месяца. Три месяца, за которые он ни разу не возвращается к личности Раба – или ей так кажется. Иногда в его взгляде мелькает что-то знакомое, но он тут же прячет это за привычной усмешкой.

Алира уже очень давно не говорит с Рабом. Ей почему-то не хочется начинать.

К её удивлению, узнав о параметрах миссии, Дайлен первым бросается на сбор информации и первым предлагает план, учитывающий больше особенностей тактики кровавиков, чем Алира могла бы угадать. Он говорит быстро, почти взахлёб, и его пальцы выстукивают ритм на столе. В этом жесте Алира улавливает не просто азарт – что-то более глубокое, почти личное. Но что именно? Она не может понять.

Они проводят операцию без сучка и задоринки и, усталые, возвращаются в салун. Дождь смыл следы крови, но усталость остаётся – в каждом шаге, в каждом взгляде. В зале уже шумят: Крата и Бритва спорят о том, кто больше врагов уложил, а Крайтен разливает пиво, смеясь над их хвастовством. Алира невольно ищет глазами Дайлена – он держится особняком.

Пока девочки выпивают за большим столом на заработанные деньги, Дайлен оказывается немного в стороне – сидит, прислонившись плечом к стенке камина, и обнимает себя руками, как будто замёрз. Его плащ промокает, прилипая к спине, а в глазах – та самая пустота, которую Алира научилась распознавать. Но сегодня в ней есть что-то новое: не покорность, не усталость, а холодная, сосредоточенная ярость.

Алира подсаживается ближе к нему и протягивает бутылку эля. Дайлен морщится. На самом деле она знает, что он не любит горькие напитки, но в этой глуши нет ничего более достойного эльфийского княжича, о чём она и говорит вслух. Ну, почти.

– Ты ведёшь себя... иначе сегодня, – начинает она. – Так, как я давно не видела.

Дайлен отвечает только кивком.

– Ты мог отказаться. Или сделать вид, что промахнулся. Но ты бьёшь точно в сердце.

– Это личное, – быстро говорит он. Что-то мелькает в его глазах – воспоминание, слишком быстрое, чтобы Алира успела его уловить. Для неё это остаётся загадкой, но в нём горит что-то неуловимо знакомое: давняя обида, давняя боль, давний счёт. – Для Дайлена это личное.

По позвоночнику дракхи пробегает дрожь. Они смотрят друг на друга несколько секунд, потом Дайлен опускает взгляд. Алира чувствует: за этой краткой фразой – целая история, которой он не готов поделиться. Но почему-то ей кажется, что дело не в привязанности к «соотечественникам», а в чём-то противоположном.

– Хочешь рассказать?

Он лишь качает головой.

– Хочешь пойти наверх и согреться?

На сей раз, когда Дайлен поднимает на неё взгляд, в его глазах вспыхивает что-то, похожее на благодарность, но глубже – будто он впервые за долгое время чувствует, что его видят. Не как инструмент, не как символ, а как того, кто он есть на самом деле.

Алира отбирает у него бутылку пива, берёт за руку – холодную, как лёд – и почти тащит на второй этаж. По пути она ловит его мимолётный взгляд на знамя «Реванша», брошенное в угол салуна. В этом взгляде – не ностальгия, а ненависть. Но Алира этого не замечает.

15

Ей всё ещё кажется, что Дайлен – очень странный в сексе.

Женщины дракхи привыкли к беспрекословному подчинению своих мужчин. Унн учит, что если мужчина не под поводком, он дик и невоспитан, умеет только брать.

Это всё от начала до конца не имеет отношения к Дайлену.

Когда она не отдаёт ему приказов, он ласков, как одинокий брошенный котёнок. Он никогда не пытался брать – только просить и целовать. Он заглядывает ей в глаза так, как будто умоляет обо всём – об удовольствии, о подчинении, о боли.

Дайлену нравится ей подчиняться.

Она видит, как светлеют его глаза, когда она приказывает ему встать на колени или раздеться. Когда приказывает целовать свои ноги, когда приказывает ласкать себя. Она видит, как туманится его взгляд и из него ненадолго уходит напряжённый тяжёлый мрак.

Но больше всего Дайлену нравятся поцелуи.

Если не отдавать ему приказов, он может целовать её часами, и просто гладить, и мурлыкать ей в шею, просто лежать в её объятьях.

Алира с трудом может представить, что он такой же с другими женщинами, но, откровенно говоря, ей и не хочется этого представлять.

Дайлен любит рассказывать ей о своих победах. В деталях.

На самом деле эта часть заводит их обоих, потому что в этих историях он совсем другой.

И Дакейра совсем теряет себя, когда однажды в одном из трактиров Дайлен, смущаясь, просит её взять его как раба.

Они оба знают, о чём речь. Абсолютная власть одинакова на Теодоре и у дракхов.

Алира делает это для него, не переставая поглаживать по обнажённой спине, ловить губами каждый стон.

Она не уверена, что на самом деле кто-то стал бы так обращаться с рабом, но в эту минуту она думает только о том, что хочет видеть его больше чем рабом.