Текст книги "Красная петля"

Автор книги: Реджи Нейделсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Часть вторая

11

Наступило утро, и я поднимался по лестнице к обиталищу Сида. Крыса скреблась за стеной, толстой, словно у крепости, стылой и сырой на ощупь и будто пропитанной запахом йода. Парадная дверь оказалась открыта, в доме раздавался шорох крысиной возни, звук льющейся воды и музыка. Где-то уронили башмак на старый деревянный пол.

Я желал покончить со всем этим. Я собирался прижать Сида к стенке и нагрянул без звонка. Он сказал, что уезжает из города на Лонг-Айленд, но когда я позвонил ему на виллу в Сэг-Харбор, трубку взяла какая-то женщина и сказала, что Сид не приезжал. Она явилась прибраться, и нет ни намека на его присутствие. Сид не отвечал ни по одному из телефонов.

Максин ждала меня на побережье, и я мечтал вырваться в Авалон, веселиться с нею и с девочками, загорать, плескаться в море, забыть о Лили, забыть на время этот город. Сейчас утро вторника, а в четверг вечером я уже буду в пути. Не так уж много у меня времени. Я должен поехать туда.

Мне не понравилось, что Сид не объявлялся на Лонг-Айленде. Куда он запропастился?

Если Сид во что-то вляпался, если прячется от кого-то, может, я сумею помочь ему все уладить, как он помог мне. когда отчаянно нужна была er поддержка. Я вспомнил его манеру взывать и ничего не говорить по существу.

Поднимаясь по лестнице старого склада, обливаясь потом, я сосредоточился на этом. Давай же заставь Сида объясниться, думал я, и сваливай к черту из этого города.

Я постучал в дверь. Ответа не последовало, и я с силой толкнул ее. Она была не заперта, я потерял равновесие и едва не растянулся ничком. Заглянув в квартиру, я крикнул:

– Сид!

Тишина.

На меня накатил страх. На секунду возникло чувство, будто на меня надвигается тяжеленный деревянный пресс и его не остановить.

С нижнего этажа слышалась музыка, снаружи волны бились о фундамент кирпичного дома и гнилой дощатый причал. Я добрался до внутренней двери, включил свет, нащупал ствол и вошел.

– Сид!

Я был почти уверен, что квартира пуста, но двигался осторожно. За высокими окнами в водной ряби колыхалось бледное солнце.

Я достал сигарету, но тотчас убрал ее. После Сида могли остаться запахи, которые подскажут, когда он был здесь, когда ушел, один или с кем-то.

На письменном столе стояла пепельница, но она была пуста и чисто вымыта. На кушетке, где порой ночевал Сид, лежало аккуратно сложенное одеяло. Я взял его – жесткое одеяло «Гудзон-Бэй», кремовое с широкими красными и черными полосами, – и принюхался. Пахло новой шерстью и ничем более; никакого запаха дыма, пота или секса, только слабо отдает моющей жидкостью, как если бы его хранили в полиэтилене. Кажется, накануне я видел здесь другое одеяло. Хотя уверенности не было.

Это что-нибудь значит? Трудно судить. Может, Сид никогда и не спал на этой кушетке. Может, он сидел все ночи напролет, как рассказывал. Эта квартира была его офисом, его издательским домом. Может, он спал в своих апартаментах на Бруклин-Хейтс, но я заскочил туда по пути, и дверь была заперта на все замки, а пожилая леди, жившая под ним, сказала, что не видела Сида уже несколько недель.

Вдруг запищал пейджер. Я достал его, просмотрел. Поступил приказ следовать к «Мэдисон-Сквер-Гарден», на съезд республиканцев. Кому-то понадобился коп, владеющий русским. Я нацарапал имя на обратной стороне листка, что носил в джинсах, сунул пейджер обратно в карман и продолжил осмотр логова Сида.

Над книжными полками, тянувшимися вдоль кирпичной стены, висели старые виды Бруклина. Одни – девятнадцатого века, другие посвежее, одни повешены аккуратно, другие приложены к стене поверх книг. Была там и выцветшая фотография с русским судном, в рамочке. Я взял ее, подошел к окну, чтобы рассмотреть при свете. Наверное, мне нужны очки, но я не желал этого признавать.

Я сумел разобрать лишь название корабля на русском: «Красная Заря». То самое судно, что село на мель близ Ред-Хука.

В углу рамки был вставлен маленький черно-белый снимок. От времени края пожелтели, бумага стала ломкой. На снимке – паренек в русской флотской бескозырке, он смотрел прямо в объектив, настороженно, нервно. Ему, вероятно, было лет шестнадцать-семнадцать, но выглядел он совсем ребенком; после войны в России, при тогдашнем голоде, выросло целое поколение щуплых детей.

Я перевернул фотографию. Июнь 53-го. Тогда на всех снимках ставилась дата, подумал я. 1953-й. Год. в котором поженились мои родители. Умер Сталин. Мой отец, будучи немногим старше парня на фотографии, до КГБ служил на флоте. Он любил море и часто брал меня на рыбалку, правда, все больше на подмосковные реки. Мы уезжали на выходные и рыбачили вместе, или сидели на берегу, ели бутерброды и мороженое, разговаривали, и он пытался научить меня читать по воде. Я был плохим учеником. Пятьдесят один год назад. Сид тогда был совсем юнцом. Сколько ему было? Пятнадцать?

Я встряхнул фотографию, из-под стекла выпал еще один снимок. Я поднял его. Там был тот же русский морячок, а рядом с ним – тощий чернокожий подросток, опирающийся на старомодный велосипед. На заднем плане смутно виднелась статуя Свободы. В лице негритенка проглядывал призрак Сида Маккея. Вернее, подумал я, не призрак, а «предтеча», то, что потом станет Сидом. Больше там никого не наблюдалось, ни намека на Эрла, брата Сида. Может, Эрл забрал свою фотографию. Я сунул оба снимка в карман. Хотелось курить.

С минуту я сидел на подлокотнике кресла, покачивался туда-сюда, вслушиваясь в скрип колесиков созерцая лодки, баржи, почтовые катера. Краны над Джерси по-жирафьи тянули в небо шеи. Водное пространство завораживало. Убаюкивало.

На краю водохранилища показался полицейский катер и унесся прочь: может, патрулировал может по вызову. Порт был уязвим; с начала лета поговаривали о том, что порты – легкие мишени для нападения.

Потом я заметил мигание красной лампочки автоответчика на столе. Я нажал воспроизведение. С розы в стеклянном кувшине отвалился лепесток с бурыми краями и упал на стопку из трех десятков картонных папок. Прослушивая сообщения, я раскрыл верхнюю папку. В ней оказались вырезки из газет.

Среди сообщений было напоминание о приеме у ортопеда по поводу лодыжки; кто-то из «Нью-Йорк Таймс» приглашал на ланч; риелтор желал купить квартиру Сида на Бруклин-Хейтс; какая-то дама напоминала о званом обеде в «Сент-Люке». Ничего существенного. Я продолжил изучать папки.

Информация, сказал Толя. Сид владел информацией, но все, что я видел, – вырезки из новостей и кое-какие неразборчивые заметки по истории Ред-Хука.

«Перезвони мне, – знакомым голосом произнес автоответчик. – Перезвони, старик. Перезвони!» Имени не было, только номер.

Да, я знал этот голос. Дыхание перехватило. Снова прослушал сообщение и набрал номер, но там было занято. Я собрал папки и уложил их в полиэтиленовый пакет, найденный в ящике стола.

Снова огляделся. В комнате ничего необычного. Словно Сид просто вышел прогуляться, а дверь оставил открытой. Может, он отправился за сигаретами. Или кто-то позвонил, он поспешил на встречу и забыл запереть квартиру. На крючке возле двери висела связка ключей, я забрал их тоже, не очень понимая, зачем. Стащив у Сида ключи и папки, я прикрыл дверь, но оставил незапертой, на случай, если он вернется.

Меня терзал никотиновый голод. Я жадно закурил, едва очутился за порогом. Потом спустился на этаж и отыскал квартиру, откуда доносилась музыка. Позвонил в дверь. Выглянул молодой парень лет двадцати пяти. За спиной у него громоздилось что-то металлическое. В колонках играло нечто в стиле Нью-Эйдж. похожее на дождь в лесу.

– Здрасьте, – сказал он.

– Здрасьте-здрасьте. Прости, что побеспокоил…

– Все нормально.

– Ты знаешь Сида Маккея?

– А как же. Знаю и люблю Сида. Мы с ним тут единственные ранние пташки. Бывает, сижу зимой всю ночь, пытаюсь как-то довести до ума эту чертову скульптуру, на улице еще темно, а тут Сид выходит прогуляться по пирсу или за кофе. Он всегда стучит мне в окно и спрашивает, надо ли мне что-то, а бывает, я иду с ним за компанию.

– А сегодня утром видел его?

– Да каждое утро вижу.

– Во сколько?

Он засмеялся.

– Черт его знает. Но рано. Может, в пять, в шесть. Я постучал ему по стеклу, он постучал в ответ, как обычно. А что стряслось-то?

– Ты видел, как он возвращался?

– Нет. Кстати, я ждал, он обещал кофе принести, и поговорить надо было, но так и не дождался и снова лег спать. Может, позвонить стоило. С ним могло что-то случиться? Ты его друг?

– Спасибо, – сказал я, по-прежнему держа в руне мобильник и дозваниваясь на номер с автоответчика Сида. Направляясь к машине, я заметил двоих на байдарке. Они гребли в мою сторону.

Я уложил пакет с папками Сида в багажник и пошел на пирс, навстречу лодке.

Двое мужчин среднего возраста, в футболках и шортах, усиленно орудовали веслами. Они гребли сосредоточенно, мощно, их лица были мужественны и открыты, они направлялись к протоке, где обнаружили того бомжа, Эрла. Один из мужчин обратил лицо к солнцу.

Вдруг из-за угла склада вылетел трицикл и резко затормозил. С него соскочил охранник, проворный толстяк с разъяренной физиономией, красно-бурой, будто ломоть копченой говядины. Он подбежал к воде, перегнулся через перила, приблизив мясистую рожу к ребятам на байдарке.

– Убирайтесь! Валите отсюда! Частная собственность! – вопил он, тыча пальцем в помятый знак, болтавшийся на цепи ограждения.

Мужчины посмотрели на него, друг на друга, потом на меня. Я стоял поодаль, в нескольких футах. Подошел к жирному охраннику, достал свой жетон и сунул ему под нос.

– Не припомню, чтобы река кому-то принадлежала, – заявил я. – Чтобы она была чьей-то собственностью.

– Теперь это частная собственность.

– Чья? Кто тебя нанял?

– Не знаю, – ответил он. – Одна компания. Слушай, я получаю восемь баксов в час за то, чтобы никто здесь не швартовался, вот и вся моя работа.

– Что за компания?

Он запустил руку в карман, нашарил визитку и отдал ее мне.

– Вот они, – он забрался на трицикл и с ревом умчался.

– Спасибо, друг, – поблагодарил один из байдарочников.

– И часто здесь бывает такое? – поинтересовался я.

– Теперь – постоянно. Тут люди грызутся за собственность, как бешеные. Они хотят открыть здесь пассажирский порт. И платную парковку. Приходят толковые ребята, которые хотят все обустроить, насажать деревьев, тут являются другие, чтобы все испортить. Все дерутся, рвут друг другу глотки. Кто-то считает это место своим, потому что живет здесь, хотя палец о палец не ударил, чтобы что-то наладить, другие считают себя хозяевами, потому что пришли сюда раньше. Это же Нью-Йорк. Мы убиваем друг друга за место под солнцем, – добавил он.

Я спросил:

– Вы знаете Сидни Маккея?

Второй мужчина поднял на меня глаза…

– Конечно, – ответил он. – Сида все знают. Он приходит и уходит, но время от времени мы встречаем его в баре на Ван-Брант-стрит. Иногда – на воде. У него отличная посудина, резвая такая яхта. Кажется, шведская.

– Как называется?

– Что?

– Яхта.

– Не помню, – ответил он, помахал рукой, и они погребли дальше, а я вернулся к машине.

12

К тому времени, когда я наконец дозвонился по телефону с автоответчика Сида, я уже почти доехал до города. Номер принадлежал Сонни Лилперту, именно его я дал Сиду на самый крайний случай.

Не успел я зайти к нему домой на Манхэттене, как он сообщил мне, что Сид избит и находится в коме, при смерти. Дело дрянь, сказал Сонни. Я развернулся и бросился к двери.

Это моя вина. Мне нужно было действовать. Сид был напуган, он знал, что кто-то охотится на него. По его словам, этот человек убил Эрла по ошибке и теперь придет за Сидом.

– Ты ничем не поможешь, старина, – сказал Сонни. – Он в больнице. Весь в проводах и на капельнице. С ним его семья. Наши люди присматривают. Сядь. Ты давно знаком с Сидни Маккеем и сказал ему, что можно звонить мне домой, так, старина? Это ведь ты дал ему мой телефон.

– Какие шансы, что он выкарабкается?

– Никаких. Один на десять миллионов. На сто миллионов, – ответил Сонни.

– Как это случилось?

Сонни сидел на балконе в зеленом брезентовом кресле, пил томатный сок. Он переехал сюда после развода, и квартирка была удручающей: мебель, обитая кожей и твидом, казалась взятой напрокат, этот унылый маленький балкончик, где он читал и размышлял о своем бруклинском детстве.

Он смотрел на стакан красного сока с таким омерзением, словно это была кровь. Закашлялся – вот-вот отхаркнет оба легких. Эмфизема, сказал доктор. Скверное сердце, скверные легкие. Прогнила механика, говорил сам Сонни. Как стапели в Ред-Хуке. Как тот сахарный завод, выгоревший, искореженный и проржавевший.

– Ты звонил ему? Ты все знал? – Я возвышался над ним.

– Сядь. Да, я звонил ему. Он мне сам вчера звонил, оставил сообщение, но я не перезванивал до сегодняшнего утра. Слишком поздно вернулся. И кета ти, как ты умудрился прослушать мое сообщение на его автоответчике? Ты был у него дома? Ты копаешь это дело? Или что? Да сядь ты, блин, ничем ты ему не поможешь.

– Может, он придет в себя.

– Говорю же, вряд ли.

– Откуда ты узнал?

– Мне позвонили из больницы. Кто-то нашел у Сида мой номер. Клочок бумаги в кармане.

– Как это произошло? – Я склонился к самому лицу Сонни, пот струился по лбу. На Сида напали. Он в коме. При смерти. Я замешан в деле. – Какая больница?

– Дай сигарету, – попросил Сонни, и я подкинул ему пачку.

Сад сказал, что у него мало времени, – проговорил я. – Просил меня приехать поскорее. Потом сказал, что хочет убраться из города. Он был напуган, но я не до конца это понял. Он знал, что попал. Я же решил, что он просто стареет. Сонни фыркнул:

– Ну, от этого никто из нас не застрахован, дружище.

Босой, в шортах цвета хаки и белой тенниске, Сонни был таким тощим, что казался мальчишкой Если бы не лицо – сейчас у него было лицо старика.

– Арти, лучше выкладывай все.

И я сел в желтое брезентовое кресло рядом с ним.

– Смотри: Сид позвонил мне в субботу ночью, говорил о каком-то бездомном, который вроде шпионит за ним. Снова звонит на следующее утро. Бродягу находят мертвым в Ред-Хуке, под причалом, практически под окнами офиса Сида. Я приехал в воскресенье утром. Сид наплел, будто за ним охотятся, а по ошибке пришили этого бомжа, потом передумал. Вчера я снова заезжал. Я должник Сида, поэтому дал ему твой номер на всякий случай. Слишком он был напуган. Я был занят свадьбой, собирался отработать на этом съезде и укатить к Максин на море и хотел, чтобы Сиду было кому позвонить.

– А мне сказать не пожелал, что дал Маккею мой домашний телефон?

– Прости. Глупо вышло.

Сонни удовлетворился извинением. Да и грех было не извиниться перед ним, таким маленьким и скрюченным в кресле. К тому же мне нужна была его помощь в деле Сида. Долгие годы я ненавидел манеру Сонни хвастаться, как он сделал из меня человека, дал первое задание, использовал меня, потому что я владел языками и одевался со вкусом, будто я – его творение. Я терпеть этого не мог, но Максин научила меня видеть здесь не издевку, а беззлобный треп. Теперь мне было жаль его. Я сидел, стараясь не смотреть на часы.

– Знаешь, тот мяч – просто чудо. Он у меня стоит на почетном месте, Сонни. Ей-богу. Так, значит, тебе вообще не удалось поговорить с Сидом, если я правильно понял?

– Вообще. Он позвонил мне. Я перезвонил, но было поздно. Его нашли у доков, на канале Гованус, где до сих пор работают кое-какие верфи. Место представляешь?

– Да.

– Его закинули на старый сгоревший катер, брошенный сто лет назад. Паромный буксир, кажется. Я пока не в курсе всех подробностей, но мой телефон отыскали, – сообщил Сонни. – У тебя есть что-нибудь по убийству бродяги, который шпионил за Маккеем?

– А с чего ты взял, что это убийство?

– Думаешь, я не разведал? За лоха меня держишь? Это смахивает на убийство, и, готов спорить, ты тоже так считаешь. Как с этим связан Маккей?

– Он нашел труп.

– Сид в Методистском госпитале на Коббл-Хилл. Когда его доставили, он едва дышал. Его ударили по голове чем-то вроде ржавого металлического прута. У него из черепа торчали стальные стружки. Потом оттащили на этот катер.

– Господи. – Я вспомнил слова Сида о том, что перед тем, как Эрл упал в воду, его огрели по голове палкой. Такое впечатление, что останки мертвого порта используют для убийства людей, стоящих на пути. Но на пути чего?

Я встал.

– Погоди.

– Что? Мне надо на работу, а потом я навещу Сида.

– Ему не поможешь.

– Тогда помоги мне.

– Сядь, – велел Сонни.

У меня по коже побежали мурашки. Кто-то разделался с Сидом тем же способом, что и с его братом Эрлом. Его избили и сбросили с гнилого причала в Ред-Хуке. Мне нужна была помощь Сонни поэтому я сел на край брезентового кресла и стал слушать. Тот же, как за ним водилось в последнее время, вспоминал детство.

– Когда я был пацаном, в Ред-Хуке готовили ребят для Корпорации «Убийство». Там находился тренировочный лагерь, их шайка держала весь район, но это было пятьдесят лет назад, когда там рулила еврейская мафия, и итальянцы тоже, и портовые грузчики были круты, а их профсоюз – криминален до мозга костей. Ты смотрел «На водном рубеже», дружок? Так примерно все и было – организованная преступность. Нас, детишек, туда не пускали, но если ты еврейский мальчик из Бруклина, тебя занимают только головорезы и бейсболисты, даже если мамочка твердит, что ты должен стать доктором, понимаешь? С год назад я наведался туда. И там ничего, кроме вшивых жилищных проектов и горстки яппи, мающихся дурью, да куча проектировщиков, у которых руки чешутся. – Сонни отпил сок. – Я бы на пушечный выстрел не подошел к этому месту: кому захочется жить на такой помойке? Поэтому я удивился, когда позвонил какой-то коп и сказал, что у Сида нашли мой телефон. И я не помню, говорил ли ему, что Сид оставил мне сообщение. С памятью плоховато стало, я-то думал, что перезвонил Сиду. Но уже поздно. Я склеротик, и самое паршивое, Арти, в том, что я это осознаю. Я теряю память и знаю об этом. Я по-прежнему читаю и понимаю Мелвилла, Толстого, Конрада, этих великих засранцев, которых всегда любил, но не понимаю окружающего мира. Думаешь, я спятил? Надо выпить. Если б я только вовремя связался с ним…

Никто не успел к Сиду, подумалось мне.

Сонни пристально смотрел на меня, и с минуту я гадал, не забыл ли он, кто я такой. Потом он улыбнулся своей прежней, расчетливо сардонической улыбкой и сказал:

– Так, Арти, дружище, если Сид Маккей был твоим приятелем, почему я не видел его на твоей свадьбе?

Сонни был мне нужен – пусть он выжил из ума, но он знает все входы и выходы в правоохранительной системе, особенно в Бруклине, который казался мне иностранным государством, сколько бы дел я там ни расследовал.

– Все мы свихнулись в последнее время, Сонни, – произнес я мягко, насколько мог, и посмотрел на часы.

– Куда-то торопишься? Работаешь в «Гарденс»? На съезде республиканцев в Нью-Йорке? Да, они устроили себе кормушку на всем этом. Война с террором и прочий треп. Вот почему бы им не провести свой дурацкий съезд в «Нулевой зоне»? Выпьешь со мной?

Я кивнул.

Сонни сходил в комнату и вернулся на балкон с двумя бокалами в одной руке и бутылкой в другой. Посмотрел на «Джонни Уокер» и произнес:

– Мне всегда нравился скотч марки «Кинге Рэн-сом», но нигде не могу достать.

Он разлил виски. Внизу, по дорожке вдоль реки, бегало несколько человек. Почтовые катера неслись по водной глади, взметая тучи брызг. С балкона был виден дом, куда хотела переехать Максин.

– Тебе нравится вид? – спросил я Сонни.

– Нормально. А что?

– Максин хочет сюда переехать.

– Будем соседями, – сказал Сонни, потягивая виски. – Она не пожалеет. Максин достойна этого.

– Ты давно к врачу ходил, Сонни?

Он пожал плечами и поглядел на бегунов у реки.

– Знаешь, сколько народу в этом городе сидит на таблетках, легальных и нелегальных, или пьет не просыхая? – спросил он. – Градоустроители говорят, мол, Нью-Йорк возрождается, давайте натыкаем новых небоскребов, построим стадион в Вест-Сайде, сделаем все красиво. Забавно, не правда ли, что все эти придурки стремятся здесь жить. Посмотри на них: бегают трусцой, катаются на велосипедах, скачут взад-вперед по этой дорожке у реки, следят за собой. Посмотри, Арти, на этих девчонок с упругими сиськами, на этих финансистов, зашибающих большую деньгу. Полгорода боится потерять свое гнездышко в центре, другая половина – что по нас снова врежут. И все харкают своими легкими. Асбест и прочая дрянь от Торгового центра – поневоле задумаешься, чем мы дышим каждый божий день. Наши дома убивают нас. Фреон, неон, асбест… Знаешь, сколько неоновых лампочек лопнуло, когда долбанули эти самолеты, сколько мы вдыхаем дерьма, названия которого я даже не знаю? Асбест, фигест, – он рассмеялся. – Но цены на недвижимость ползут себе вверх, дружок. – Он поглядел на катера. – Ты знаешь, что «Нью-Йорк Уотервей», который гоняет катера в Джерси, и «Стэйтен-Айленд Ферри» на грани банкротства? Все прекрасно живут у воды и никуда не желают плавать. Я слышал, они закрываются к чертям, но все молчат об этом.

Сонни всегда был брюзгой, а когда фактически отошел от дел, стал ворчать еще больше. Прежде им двигало честолюбие, придавало ему сил, делало изворотливым. Теперь же у него появилось слишком много досуга. Он снова встал, прошел в комнату, поставил диск, старый альбом Арта Блейки.

Усевшись обратно в кресло и закатив глаза, он принялся отстукивать ритм по подлокотнику. Я начал звереть.

– Сядь, блин, и послушай, – сказал он.

Сонни любил джаз, и это было несомненным его достоинством. Он всегда ценил стиль. Давно взял себе роль этакого музыкального эстета пятидесятых. Однажды, когда мы задержались на работе допоздна и напились на пару, то забрели в один клуб, где играл Макс Роуч. Роуч был величайшим из смертных, одним из последних грандов бибопа. [7]7
  Бибоп – джазовый стиль, сложился в начале 1940-х годов и открывал эпоху модерн-джаза.


[Закрыть]Сонни взглянул на него, завороженный, и прошептал: «Улет». Я пытался забыть об этом. Палец отбивает ритм, да, Сонни? Да, сказал он в ту ночь, вот это мое, старик.

– Предлагаю сделку, дружище Арти, – произнес Сонни. – Я помогу тебе с этим делом, если выложишь все, что знаешь, про бомжа, убитого в воскресенье, того самого, который напугал Сида Маккея.

– Хорошо. Возможно, покойник был единоутробным братом Сида Маккея. Имя – предположительно Эрл.

– Без дураков?

– Да. В прошлом у них была какая-то связь. Видимо, Эрл преследовал его, докучал. Может, Сид не желал, чтобы Эрл выплыл и испортил ему жизнь. Логично, Сонни? Он говорил мне, будто некие русские отморозки пытались выудить у него, Сида, информацию, а Эрла прихлопнули по ошибке. Но сам он в это не верил, да и я не верю.

– Сид теперь уже нам не расскажет, – Сонни отвлекся, чтобы снова налить себе бокал. – Бедняга. Как он выглядел, этот Эрл?

– Я видел только его тень под водой. Он был мертв, вот и все.

– А знаешь, как я впервые увидел покойника и кто это был? – спросил Сонни.

– Давай поговорим о Сиде, – предложил я, изнывая от нетерпения.

– Розенберги, – сказал Сонни. – Этель и Джулиус Розенберг. Знаешь, что это были за люди, Aрти? Ты их еще застал? Конечно, ты знаешь, ты ведь русский, а у вас они, надо полагать, в святых ходили? Наверное, ты знал о них все из ваших учебников истории. Знал каждый сопляк в Бруклине, у которого родители были – как там говорили? – прогрессивными, – он засмеялся. – Прогрессивные, блин. Придумали вежливый термин в 48-м, когда Комитет по антиамериканской деятельности уже напугал всех. Прогрессивные, твою мать, – любой уважающий себя бунтарь уже побывал в коммунистической партии, а большинство не выходили из нее. Наступает 53-й, и детишки прикидывают эти сволочи готовы поджарить моих папу с мамой. Потому что 19 июня 1953 года они поджарили Этель и Джулиуса на электрическом стуле в Синг-Синге. Сказали, мол, они были шпионами. Панихиду служили в Браунсвилле, в Бруклине. – Сонни снова потянулся к бутылке, а я подумал о Сиде и о том корабле, который сел на мель в том же 1953-м.

В 53-м умер Сталин. Казнили Розенбергов. Сид познакомился с русскими моряками. У меня в кармане – фотографии Сида и русского матроса.

– Слушай дальше, Арти. Значит, их поджарили, и любой бруклинский пацан, не совсем трусливый, стремился взглянуть на Этель и Джулиуса. И мой дружок, Герман Перлштейн, мы звали его Перли его отец был наборщиком и членом компартии, так вот, он и сказал: давай пойдем и простимся с мучениками в знак солидарности. А я просто хотел поглядеть на трупы, и мы просочились туда. Я едва не обделался, так перепугался. Думал, что после электрического стула они будут похожи на пережаренное мясо. Мы встали в длинную очередь, люди плакали, причитали, а для кого-то это было просто развлечением, кое-кто, наверное какие-нибудь ирландские католические уроды, даже радовался: хороший комми – дохлый комми. Было там несколько негров, очень опрятных. Мужчины из профсоюза, дамы при шляпках и сумочках, хотя и зарабатывали свои жалкие баксы стиркой и ютились в трущобах «Ниггер-Тауна». Да, да, сейчас нельзя так говорить, но так уж его назвали тогда, это местечко на окраинах Кони-Айленда. Но одеты, значит, прилично. И вот мы отстояли очередь и заглянули в открытые гробы. Я впервые такое видел, потому что евреев не хоронят в открытых гробах, это было странно, а усопшие – обычная еврейская пара средних лет, в праздничных нарядах, будто на Пейсах. Не обгоревшие. Просто мертвые. Я подумал: так вот какая она, смерть. Велика важность, тоже мне. И мы с Перли вышли. Сядь, Арти.

Меня охватило отчаяние. Сонни мог говорить бесконечно.

– Помоги мне с Сидом, Сонни, – попросил я. – Кто желал ему зла? В Ред-Хуке ничего такого не всплывало? Такого, что я упустил?

Сонни пожал плечами.

– Он был твоим другом. Ты дал ему мой телефон. Я не веду это дело. Мог бы и сам позвонить мне, – упрекнул он.

– Что насчет Ред-Хука? ~ напомнил я. – Сид был одержим этим местом.

– Я слышал тебя. Может, я и в маразме, но не оглох. Возможно, дело тут и в Ред-Хуке, старина. Ясно, что все грызутся за эту квадратную милю Нью-Йорка, как за последний кусок мяса на тарелке. Слышал такое, – он хлебнул виски и откинулся на спинку кресла, глаза его подернулись поволокой. – А может, и нет. Может, это какие-то расистские разборки. А может, гейские. Не знаю.

– За что они грызутся?

– Да кто их разберет. Земля. Самолюбие. Побережье. Укромные пристанища для жуликов. Это всегда было. Для ввоза нелегальщины, выпивки, наркоты, чего угодно. Или просто недвижимость. В Нью-Йорке яблоку упасть уже негде, а все гула хотят. Почему бы тебе не расспросить своего дружка, Свердлова? Я слышал, он скупает дома, как фишки в монополии. Еще слышал, что на родине, в Москве, его с распростертыми объятиями не ждут. Там убивают друг друга всерьез, когда мафия имеет дело с недвижимостью. Недвижимость – игра сезона в России. Горы трупов обеспечены.

Толя упоминал об этом. Сонни всегда его недолюбливал.

– А ты знал, что Сид голубой?

– Все знали, – ответил Сонни. – Одно время он был весьма знаменит. «Таймс». Си-би-эс, Пи-би-эс… Всего не упомнишь. Каждый бывает знаменит в свое время. Я дал ему информацию по одному делу, когда он работал в «Таймс», слышал об этом? С тех пор он мне названивал, предлагал сотрудничество. Думал, что я господь бог, блин, – Сонни фыркнул. – Он был славный. Оказывал мне кое-какие услуги. Помог разобраться с ядерными бомбами, которые провозили в город через Бруклин. Примерно тогда, когда ты распутывал историю с красной ртутью, потом еще телевизионщики к нам приставали, хотели кино снять про это, помнишь? – Он засмеялся. – Мы с тобой чуть звездами не стали. Кто тебя должен был играть? Какой-то смазливый придурок. Не помню, кто именно.

– Думаешь, в Ред-Хуке бомбы?

– Да хоть и бомбы. Распихали эту ядерную дрянь по бакам и притаранили на ливанском сухогрузе. Откуда мне знать, Арти? Может, вообще случайность, секс, наркота или расовые разборки. Я сделал один звонок. Попробовал. В Бруклине меня ненавидят. Сыты по горло. Я проверял многие их делишки, а когда в позапрошлом году взялся за детское насилие… Они меня знать не желают. Но кое-кто мне должен, тем не менее.

– Спасибо.

Вдруг Сонни подобрался, будто вышел из некоего тумана. Поставил бокал на пластиковый столик. Встал, протер глаза, поднял с пола телефон и ушел в комнату. Я смотрел на реку. Было жарко, я вспотел. Сонни в комнате негромко разговаривал по телефону, слов разобрать я не мог.

Когда Сонни вернулся, я спросил:

– Ну и?

– Я сделал, что мог. – Он нагнулся за книгой, лежавшей на заляпанном бетонном полу балкончика, взял ее и протянул мне. – Читал? – он показал обложку. Это был «Моби Дик». – В ней есть все – заявил он.

– Мне пора, Сонни. Если удастся помочь мне с Маккеем или его братом – позвони, ладно? Просто позвони. Мне нужно съездить на окраину. Потом наведаюсь в больницу. Постарайся ради меня, прошу. Сид был хорошим мужиком, а теперь он, считай, мертв. Так что давай, а не то я раздарю твой домашний телефон всем желающим, – я выпустил пар в его адрес безо всякой на то причины. Он не обиделся. Просто принял мою злость, а может, уже слишком напился.

– Ладно. – Он взял бутылку, зашел в комнату и включил телевизор, где друг на друга орали политики.