Текст книги "Красная петля"

Автор книги: Реджи Нейделсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

9

Немощный кондиционер дребезжал в окне, гоняя по бару прохладный воздух и колыхая обрывки мишуры из фольги, оставшиеся со Дня святого Патрика. Компания стариков посасывала пиво, медленно, чтобы растянуть удовольствие, и смотрела гонки по кабельному каналу. Телевизор висел на кронштейне над баром, словно в больнице. Бармен, склонившись над стойкой, уставился в номер «Пост».

Мы заняли стулья у стойки. Пот на Толином лице высох.

– Что еще? – спросил я. – Ты ведь не затем вытащил меня сюда, чтобы показать недвижимость. А ключ мог бы и в городе отдать.

– Нет.

– Что?

Я заказал скотч нам обоим.

– Дай мне еще сигаретку, – попросил Толя.

Я подвинул к нему пачку, он протянул руку через стойку, зацепил два пакетика орешков из картонной коробки, разорвал их и умял в один присест.

Бармен выставил стаканы и плеснул в них виски.

– Оба тройные, – распорядился я. – Так зачем мы здесь, Толь?

Залпом проглотив скотч, Толя неловко поерзал на стуле, слишком миниатюрном для его комплекции. Заглянул в стакан.

– Повторить бы.

Я затребовал у бармена бутылку и нарыл в кармане скомканные купюры. Взяв бутылку и стаканы, направился в дальний угол, где воняло прокисшим пивом и воздух был спертый, но там мы могли уединиться за столиком. Толя последовал за мной.

Мы молча чокнулись и выпили. Я ждал, когда он выложит, что терзает его, но Толя никак не мог успокоиться. Он заявил, что бармен подслушивает, хотя тот едва обращал на нас внимание. Толе не сиделось на месте.

Эта женщина обрушилась на Толю, как только мы оказались на улице. Она верещала по-русски и по-английски, висла на нем, норовила вцепиться в лицо и в глаза. Маленькая, не больше пяти футов, в хлопчатой блузке-безрукавке, синих шортах и красных сандалиях, она набросилась на него, словно кошка. Возникла будто из-под земли, едва мы вышли из бара, и ринулась на него с намерением выцарапать глаза.

Толя топтался и мотал головой, как медведь перед лайкой, но эта женщина все же умудрилась дотянуться до его глаз. Я сграбастал ее в охапку. Толя тихо увещевал ее хорошим, вразумительным русским языком, его слова обволакивали ее с нежностью хлороформа, силясь утихомирить. Но она продолжала орать, вопить, визжать; поначалу я не мог разобрать, что она несет: голос был пьяный.

Наконец я оттащил ее от него. Она оказалась тяжелой не по росту. Я держал ее, а она все не унималась, обвиняя Толю в том, что он выжил ее из дома на Брайтон-Бич. Ты отобрал мой дом, сровнял его с землей, пытался убить меня, вопила она. Она узнала его на улице, узнала злейшего врага. Я же, стиснув ее запястья, оттаскивал ее от Толи.

– Отпусти ее, – сказал Толя.

– Что?

– Отпусти, – повторил он.

Я отпустил ее руки. Женщина помчалась по улице и скрылась за углом. Толя потер глаза и понурил большую голову.

– Она пьяна, – сказал он.

– Ты ее знаешь?

– Не хочу об этом говорить, – заявил он. – Можешь меня понять?

– Разумеется.

– Закусить бы.

– Где?

– У Фароне. – предложил он.

Я проверил пейджер. Максин с девочками пути к морю. В городе тихо.

– Отлично, – сказал я Толе. – Пошли.

– Итак, Артемий, ты хочешь поговорить о Сиде Маккее? Наконец-то и со мной решился поговорить о нем?

Я промолчал.

– Ты знаешь, что я знаком с Сидом, не так ли? Но думаешь, будто я не в курсе его проблем, будто не слышал о том покойнике близ его дома в Ред-Хуке?

В ресторане «У Фароне» оказался Эл Шарптон. Как только один из «лоцманов» Джонни Фароне провел нас в главный зал, я заметил преподобного Эла за большим столом посередине. С ним была большая компания: еще трое черных мужчин, две негритянки и одна белая дама. Шарптон явно находился в центре внимания.

Он сразу увидел нас и двинулся навстречу, протягивая Толе руку.

Остальные, оторвавшись от трапезы, наблюдали приветствия, объятия и ухмылки двух здоровяков. Толя представил меня. У Шарптона был поистине медоточивый голос, мягкий и завораживающий. До того, как сделаться проповедником и политиком, он был уличным певцом.

Шарптон, облаченный в клетчатую тройку, встряхнул длинной, до воротничка, холеной гривой и пожал мою ладонь двумя руками, на политиканский манер; руки у него были гладкие, ногти ухоженные. Потом снова повернулся к Толе, и я заметил, что Шарптон чествует его так, будто проповедник – Толя. Все это время я думал о Сиде, о том, что Толя знал Сида, знал о том, что я знаю и скрываю свое знание от него.

– Не думал, что ты накоротке с Шарптоном, – сказал я Толе, когда мы сели за столик у окна.

– Стараюсь дружить с политиками, – сказал он. – Итак, ты спросил меня, почему я захотел американский паспорт? Я виделся с товаришем Пугиным. Не рассказывал? Встретил его на приеме в Москве.

Я был заинтригован.

– Не рассказывал.

– Это самый холодный стервец из всех, кого я встречал, включая знакомых киллеров, – сказал Толя по-русски. – Холодный, как лед. Носит приятные костюмчики, мило шутит, кушает барбекю с Бушем в Техасе, но ты видишь в нем лишь одно: человека в штатском по ту сторону стола в кабинете на Лубянке, и яркая лампа бьет тебе в глаза. Он не пьет. Занимается дзюдо. Душит СМИ: то телеканал прикроет, то газету. Подменяет выборы назначением своих аппаратчиков. Разглагольствует о войне с террором. И поэтому люди верят ему. В России настали старые добрые деньки, Артем, и его там любят, и в Америке тоже любят. Знаешь, какой закон они там вынесли на обсуждение Парламента? Закон о препятствовании въезду иностранцев, не уважающих Россию.

В зале стоял галдеж, люди ели, пили, болтали.

– Что еще? – спросил я.

– Путин сажает в тюрьму богатеев, которые ему не по нраву. Вы или со мной, или против меня, говорит он. В марте исполнится двадцать лет прихода Горбачева. Теперь у нас Путин. Вперед в прошлое, что называется. – Он замолк на секунду.

У нашего столика нарисовался сам Джонни Фароне, баюкающий бутылку марочного вина будто младенца Иисуса. Он порекомендовал спагетти с икрой.

– По тому же рецепту, что использовали в «Четырех Сезонах» на Манхэттене, – сказал Джонни. – Я тут много чего обновил, новая посуда, новая обстановка, – он кивнул на зал. – После предлагаю отведать моих лобстеров. Пикантные.

Физиономия Джонни сияла так, будто вот-вот лопнет: слишком много мяса под слишком тонкой и прозрачной кожей. Его темный сюртук едва не трещал на спине, ему явно было неудобно но он обнял меня и похлопал по спине в чисто американском стиле. Поздравил и выразил надежду, что свадебное пиршество удалось на славу.

– За мой счет. – Джонни вручил бутылку. – Вино за мой счет.

Был вечер понедельника, но у Фароне собралось много народу. За большим круглым столом сидело столько республиканцев, что и не сосчитать. У каждого – американский флажок в петлице, значок с Бушем на груди; один мужик был в ковбойской шляпе.

Джонни Фароне начал карьеру, прислуживая русским нуворишам. Потом обзавелся репутацией и стал № 26 в «Загате», [6]6
  «Загат Сюрвей» – ресторанный справочник, создан Ниной и Тимом Загат в 1979 году. Рестораны оценивают по 30-балльной шкале, диапазон 26–30 означает «совершенство».


[Закрыть]как он любил говорить. Сейчас я желал, чтобы он поскорее убрался и дал нам с Толей поговорить. Но Джонни медлил, польщенный тем как Толя со знанием дела смакует аромат вина.

Когда я впервые повстречал Джонни, у него была задрипанная закусочная на Брайтон-Бич, фургончик у трассы. Он был одним из немногих итальянцев, которым удалось сойтись с русскими – даже выучил пару слов. Потом наконец открыл ресторан у бухты Шипсхед-Бэй, что в трех шагах от Брайтон-Бич на Бруклинском побережье. Джонни был женат на моей сводной сестре, Гении. Она тоже оказалась в зале, болтала с посетителями у дальних столиков. Вдруг она подняла глаза, всплеснула руками и бросилась приветствовать нас.

На ней было серебристое облегающее платье от «Прада», как она поведала, золотые сандалии из змеиной кожи от «Гуччи», а рыжие волосы уложены в стиле Сэлли Гершбергер. Гения расписывала свои приобретения и происхождение каждого из них так, будто они помогали ей не сломаться. После того, как ее сын Билли совершил убийство и попал за решетку, это все, что у нее осталось.

Джонни стоял рядом, вцепившись в Гению, словно якорь. Их брак, видимо, держался на благодарности Гении – женившись, Джонни сделал ее американкой – или же из-за Билли. Оба души не чаяли в своем единственном чаде, которое, убив человека, прикончило также их. Он убил любопытства ради, ничего более, но они притворялись, будто это была самозащита; они купились на эту версию, благодаря которой газеты прозвали Билли «мальчиком-героем».

Время от времени Гения звонила мне, чтобы выговориться по-русски, навзрыд. Я дважды ездил во Флориду навестить Билли. На вид он был обычным пареньком; «фасад» без единой трещинки; поговаривали даже об освобождении. Меня приводила в ужас мысль о том дне, когда Билли выйдет на свободу. Он говорил: я хочу жить с тобой» Арти, когда выйду. Хочу быть таким, как ты. Я стану детективом.

Это Сид все устроил, это он промыл прессе мозги так, что Билли направили в специнтернат, а не в тюрьму – сейчас ведь и таких сопляков за убийства судят, как взрослых, – которая наверняка прикончила бы его. Благодаря Сиду никто не нарек Билли чудовищем, каким он в действительности являлся. До сих пор Сид ничего не просил за ту услугу.

Наконец Джонни вразвалочку двинулся ко входу, а Гения поцеловала меня и вернулась к приятелям.

– Прости, – сказал я Толе.

– За что?

– Надо было рассказать тебе про Сида.

– Дай сначала поесть, – попросил он.

Толя считал еду средством обретения душевного покоя, некоей формой медитации. Без правильной жратвы и мысль на ум не идет, говаривал он.

Гул нарастал; из колонок звучала опера. Политиканы ели; парочки, отмечавшие юбилей, пили «Кристалл»; на кожаной банкетке под старинным полотном хихикали три дамы. Джонни предпочитал натюрморты с дичью и трактирные сценки.

Дамам было лет по тридцать, все в летних сатиновых платьях без рукавов, с глубоким вырезом – черном, голубом и розовом. Они сидели рядом чтобы официанту удобнее было их фотографировать У всех – розовые губы и длинные волосы, каштановые, медные, платиновые. Та, что посредине, с длинными медными волосами, отмечала свой день рождения. Официант принес праздничный торт, подошли другие официанты и запели для нее. Дамочки чокнулись шампанским. Джонни притащил розовый шар сладкой ваты размером с баскетбольный мяч, украшенный кремовыми фиалками. Троица издала пронзительный, ненатуральный металлический смех. Все это напомнило мне фотографии Дианы Арбус, которые так нравились Лили. Меня же от Арбус бросало в дрожь.

– Эту идею я тоже стащил у «Четырех Сезонов», – похвастался Джонни, проходя мимо нашего столика. – С сахарной ватой.

– Артем…

Толя вернул мое внимание к своей персоне. Принесли спагетти. Официант в темно-зеленом фраке с золотой нашивкой «У Фароне» навис над нашими тарелками с большой плошкой черной икры. Он черпал деликатес столовой ложкой и накладывал поверх макарон.

– Хорош, – сказал я.

– Еще, – потребовал Толя, помахивая рукой, и официант продолжал накладывать, пока весь макаронный плацдарм не был погребен под «рыбьими яйцами». Я взял вилку и принялся за еду.

Толя потягивал «бароло».

– Кайф, правда? – сказал он.

Я нервничал. Толя ел. Я тоже, между делом отпуская шуточки про «Белое солнце пустыни». Мы обменялись циничными фразами насчет русской парочки, сидевшей через столик от нас. Мужик в сером шелковом костюме тысяч за десять и дамочка с бриллиантом размером с грецкий орех на среднем пальце.

Наконец я сказал:

– Слушай, я встречался с Сидом. И вряд ли он хотел, чтобы о его звонке кто-то знал. Мне показалось, что он малость не в себе, и я не придал всему этому особого значения. Ничего из ряда вон. Так ведь?

– Ты не пожелал делиться со мной? Не доверяешь? Ты превращаешься в сыночка своего папочки, Артемий Максимович. Не доверяешь даже друзьям, когда речь идет о деле, ждешь, чтобы они первые выложили тебе информацию.

Мой отец всю жизнь был чекистом. И оставался им даже после увольнения, после того, как мои родители уехали из Москвы. Он был хорош в своем деле – скрытен, умел задавать правильные вопросы. Я часто думал: боятся ли люди, попадая на допрос в его кабинет? Я обожал отца, но ненавидел его работу, и понадобились годы, чтобы смириться с этим.

– Не мое это дело, – ответил я. – Утонул бездомный, пьянчужка, наркоман. Откуда ты знаешь Сида?

Толя отодвинул тарелку и снова взялся за вино.

– Я давно знаком с Сидом. Но не слишком близко. А где-то с год назад наткнулся на него в одном баре в Ред-Хуке. Он узнал меня, мы разговорились.

– О чем?

– О тебе. Он знаком с тобой. Я тоже. Я припомнил, что он помог тебе с Билли Фароне. Он был обаятелен, чудесно говорил по-русски, читал Пушкина наизусть. Он был хорошим журналистом скорбел об упадке своего ремесла. Мне показалось, что он был очень одинок.

– Был?

– А я сказал «был»?

– Ну да.

– Не знаю, – Толя углубился в изучение вина. – Я влюбился в Ред-Хук. Сказал ему: Сид, я хочу тут прикупить кое-что. А он: я помогу тебе, я знаю это место, знаю людей, историю. Веду записи. У меня есть информация. Сид одержим Ред-Хуком. Он помогает мне.

– У Сида были неприятности.

– Неприятности? Какого рода?

– Он звонит мне, уверяет, будто кто-то следит за ним. Упоминает каких-то русских мордоворотов, несет параноидальную чушь, заявляет, что за ним кто-то увязался, а потом этого кого-то находят мертвым в протоке неподалеку от дома Сида. Думаю, именно Сид нашел труп. – Я взял бокал.

Я не сказал Толе, что тот мертвец был братом Сида: не его это дело.

– Люди с ума посходили из-за недвижимости у воды, – произнес Толя. – Помнишь то убийство в Сохо – из-за дома, который все возжелали? На Грин-стрит? История – безумнее московского бизнеса в самые безумные времена, верно? Когда замешаны большие деньги, люди убивают.

– За что? За недвижимость?

– За информацию.

– А что знал Сид?

– Сид знал все. Знал, но бездействовал. Он любил чистое знание. Дотошно вел архив. Знал все о Ред-Хуке, о каждом доме, его историю, финансы. Он все это знал.

– И рассказан тебе?

– Кое-что.

– Ты хотел заполучить его архив?

Толя сделал вид, что не расслышал мой вопрос и уставился в тарелку.

– Где он?

– На Лонг-Айленде, – ответил я. – У него там дом.

– Хорошо. У меня есть его телефон. Позвоню узнаю, все ли нормально. Ладно?

Я кивнул, стараясь не подавать виду, что меня заботит его участие в деле.

– Поэтому ты вытащил меня в Ред-Хук? Из-за Сида? – спросил я.

– Я просто хотел показать тебе то, что показал. Уходи в отпуск, Артем, езжай к Максин. Может, я тоже возьму отпуск, в конце недели. Может, во Флориду смотаюсь. Точно, в пятницу наведаюсь во Флориду, проверю то-се, а потом, может, отправлюсь в путешествие. Ты знаешь, Сид – параноик, ему ничего не оставалось, только вгрызаться в прошлое. Но все будет хорошо. Веришь?

На парковке Толя вручил мне ключи от своего «эскалейда».

– А ты не боишься рулить навеселе? – спросил он.

– Нет. Я же коп, верно? – Я знал, что выпил многовато, но решил, что справлюсь. – А ты как домой попадешь?

– Кто-нибудь из моих ребят подхватит, – ответил он и добавил: – Тебе интересно, видел ли я ее?

– Да.

– Видел. На сей раз Лили, думаю, надежно осела в Нью-Йорке. Бэт в Лондоне, пока не начнутся занятия в школе. Лили здесь одна. Приехала протестовать против республиканцев. Говорит, что на все пойдет, только бы свергнуть Джорджа Буша. Говорит, в тюрьму готова сесть. Она такая наивная. Думает, что-то изменится.

– Что еще? – спросил я. Я весь взмок.

– Спрашивала, хочешь ли ты видеть ее.

Я закурил.

– Ты очень тоскуешь по ней? – спросил Толя.

– Прекрати. Нет. Не тоскую. Хватит об этом.

– Береги себя, Артем. Смотри, не стань одним из этих страдальцев, которые не могут ужиться ни с одной женщиной, как мой папаша, – заметил он. – Как я сам.

Он обнял меня.

– Хочешь знать, как я заработал свои капиталы? Напомни, как-нибудь расскажу.

– Как? – спросил я.

– Я их украл, – заявил он и разразился хохотом. Потом повернулся к крыльцу заведения Фароне.

– Ты куда?

– Туда, – засмеялся он. – Потусуюсь с политиканами. Демократы, республиканцы – какая, на фиг, разница? – он поднял руки ладонями вверх. – Знаешь, Артемий, эти выборы все порвут на части. Друзья перессорятся. А я – и вашим, и нашим, – признался он.

– Зачем? На что тебе эти политики? – спросил я.

– Для безопасности.

– Ты американец. Ты в безопасности. Можешь голосовать, за кого хочешь.

Он посмотрел на меня.

– Не будь наивным.

10

Было уже больше часа ночи, когда я поставил Толин внедорожник перед домом и открыл дверцу Подхватил куртку с заднего сиденья, оглядел улицу. Почти никого: какой-то мужчина гуляет с собакой парочка выходит из ресторанчика в Чайнагауне. Я очень медленно возвращался из Бруклина, опасаясь помять машину.

– Арти…

Голос был знакомый, низкий, с хрипотцой, и невольно мне захотелось прыгнуть за руль, дать по газам и умчаться без оглядки. Но я захлопнул дверцу и запер машину.

Это была Лили. Она окликнула меня по имени, перешла улицу и остановилась рядом со мной, убирая со лба густую рыжую челку. Посмотрела на меня. Раньше волосы у нее были длиннее.

– Привет, – поздоровался я, не зная, что еще сказать.

– Привет, – она шагнула ко мне и поцеловала. Я не шевельнулся.

– Что ты здесь делаешь?

Она скрестила руки на груди, затем поправила сумку на плече. Загорелая кожа, белые хлопчатые брюки, черная рубашка без рукавов.

– Мимо проходила, – ответила она. – Просто выбралась прогуляться, выпить. И все.

– Понятно.

– Я сидела там, за углом, в том кабачке в Чайнатауне, куда мы с тобой ходили. Место, о котором не знал никто, где подавали креветочные чипсы в огромных мисках, помнишь? Я туда наведываюсь время от времени и вот решила проверить: вдруг ты дома? По пути, в смысле, проверить.

– Поздно уже.

– Я хотела увидеться с тобой. Просто поговорить.

– Да я вроде как занят.

– Час ночи, – сказала она. – Чем таким ты занят?

– Я уезжаю на несколько дней.

– Ясно.

– У меня медовый месяц, – сказал я. – Я только что женился.

– Понятно. – Она закусила губу. – Я думала, может, позвонишь мне. После того нашего разговора. Помнишь? Когда я приехала прошлой весной, вы с Толей сидели в кафе, и мы говорили по телефону, и я сказала, что вернулась в Нью-Йорк на две недели. Ты не позвонил. А теперь я надолго вернулась, Арти.

– Тебе что-то нужно, Лили?

– Может, где-нибудь присядем?

– Уже в самом деле поздно. – Я стоял неподвижно, прислонившись спиной к двери.

Лили посмотрела наверх.

– Давай зайдем к тебе на минутку. Приставать не буду, – добавила она, улыбнувшись. – Я скучала по тебе, я не просто проходила мимо. Я отправилась в этот кабачок, думая застать тебя там, и пошла домой этим путем в надежде увидеть тебя. Ведь я трусиха и не могу пригласить тебя и твою подружку, жену то есть, на обед. Я никак не могу осмыслить, что ты женат. Прости. Мне хотелось сказать тебе это напрямую, я никогда не была сильна в дипломатии, верно?

– Верно. – Я повернулся к двери.

– Так ты не намерен пригласить меня на чашечку чая? Наверное, Максин будет не в восторге, – она улыбнулась.

– Она на море. В Нью-Джерси, в районе Авалона, – ответил я. – Ладно, мне пора.

Лили протянула руку:

– Может, останемся хотя бы друзьями? Понимаю, скверно все получилось, но ты теперь счастлив, а я была словно в затмении после одиннадцатого сентября. Ладно, выброси из головы. Ты прав. – Она легонько коснулась моей руки и развернулась, собираясь уйти. Когда она ступила в свет уличного фонаря, я заметил, какой у нее усталый вид.

– Значит, уезжаешь, – сказала она. – Сейчас?

– В ближайшие дни.

– Сигаретой не угостишь? – попросила она. – Верно, у тебя же медовый месяц. Конечно. Извини, что побеспокоила. Так ты счастлив?

– Счастливее всех, – ответил я и скрестил руки.

– Я рада.

Пространство между нами загустело от напряжения. Я ждал.

Она что-то извлекла из кармана. Это была связка ключей.

– Я пришла отдать их тебе. Я и забыла, что они до сих пор у меня.

– Спасибо. – Я взял ключи, почувствовал близость ее руки и понял, что если сейчас же не уйду, то пропал. Вот ведь тюфяк, подумалось мне. С женщинами я всегда был тюфяком.

– А ты, значит, сменил замки?

– Не знаю. Да. Но не из-за тебя. Неважно. Слушай, мне надо идти.

– Ты совсем не рад меня видеть? – спросила она.

– У меня своя жизнь.

– Это жестоко, – сказала она. – И тяжело.

– Знаю. Но ты ушла. Сбежала, вышла замуж, взяла с собой Бэт, так что мы с нею не могли видеться. Ты ведь просто исчезла, и я не знал, как ты там без меня, где тебя искать. Словно мне кислород перекрыли. Это отняло у меня немало лет жизни. И теперь меня на тебя уже не хватит.

– Мне пришлось бежать.

– От меня?

– От всего. Я возненавидела Нью-Йорк, Америку, я не могла совладать с собой. Возненавидела махание флагами, этот патриотизм, вообще все.

– А я был копом и знай себе размахивал флажками.

Лили посмотрела на меня. Затем прислонилась к стене, медленно осела на тротуар и застыла в нелепой полускрюченной позе. Я опустился на корточки подле нее.

– Я так устала, – сказала она. – О чем я говорила? Ах, да. Ты многих похоронил. У тебя были друзья, копы и пожарные, и все вы вздымали флаги и распевали «Боже, благослови Америку», и ходили на бейсбол, и сидели рядом со вдовами, а я не в силах была это вынести. Все молились, говорили о боге и религии – а я не могла. Не мое это было. А однажды ночью ты пришел домой и сказал: к черту гражданские свободы.

– Речь шла не о тебе. Господи, Лили, ты все время думаешь, будто дело обстоит именно так, как представляется тебе. Ты считаешь себя такой терпи мой, но ни черта не слушаешь других, не хочешь понять, как все запутанно и сложно. Поставила свою драную идеологическую палатку и сидишь в ней уверенная в собственной непогрешимости.

– Ты все сказал?

– Тогда не о тебе шла речь.

– И обо мне тоже, – сказала она. – Это ведь и мой город. И он будто помешался на этой скорби. Вы с друзьями сделались похожими на вдов, которые так заняты своим горем, что ни на кого другого места в душе не остается. Но и скорбь была лишь частью некоего ритуала. Не могу выразить, что я тогда чувствовала. И конца-края этому видно не было.

– Так ты поэтому ушла? Ты предала меня из-за политики? Из-за проклятой политики? – я чувствовал себя последним идиотом.

Там, где я вырос, политика была злейшим врагом любви. В Советском Союзе она становилась на пути всего доброго и светлого, она была чем-то грязным, извращенным, мерзким. Я не принимал ее. Но Лили я не мог этого объяснить. И вот теперь вынужден был созерцать ее злое, красное лицо, ее скорченное тело. Мне захотелось схватить ее, прижать к себе прямо на улице. Я до одури хотел ее и знал, что она чувствует то же самое.

– Я думал, причиной была моя работа, то, что я слишком занят и мало времени остается на тебя.

– Какая банальность. Ты считаешь меня такой ущербной? Считаешь, я попрекала тебя работой?

– Но ты ведь так и не смирилась окончательно с тем, что я коп, верно? Это противоречило твоим убеждениям.

– Я многое поняла. Я была дурой. Вышла замуж за славного британца с либеральными убеждениями. Он говорил много всякого антиамериканского и заботился о Бэт. И у него малыш от первого брака.

– А еще куча денег, – сказал я, но гнев уже сошел, как и напряженность.

– Не в этом суть.

Зазвонил мой телефон, я схватил его. Максин добралась до матери раньше, чем думала, и пыталась дозвониться. Это был ее второй звонок. Я поднялся, отвернулся от Лили и оперся на дверь. Поговорил с Максин о поездке, о том, когда сам подтянусь, о детях, как они выкапывают устриц на пляже для устричного соуса. Я сказал Максин, что люблю ее. И знал, что Лили за спиной слушает.

Я обернулся. Лили стояла лицом ко мне.

– С каких пор ты так разговариваешь?

– Как – так?

– Будто это и не ты вовсе, – пояснила она. – Ты произнес «Я люблю тебя» так, словно на публику, серьезно и торжественно. Но прозвучало это… не знаю даже, как-то надломленно. Как у женатого мужчины.

– Я женат.

– Не важничай, мой милый.

– И публика была.

– Да. Я.

– Ты имеешь в виду, мне недостает искренности?

– И это тоже, – сказала она.

Я не ответил.

Лили повесила сумочку на плечо.

– Позаботься о Толе, ладно? Не знаю, чем конкретно он занимается, но, кажется, он влип. Так что пригляди за ним, хорошо?

– Ты знаешь это?

– Он кое-что рассказывает мне, – призналась она.

– Хорошо.

– Ну ладно. Значит, завтра вечером я буду в том кабачке в Чайнатауне. И если вдруг возникнет желание, приходи. Я там почти каждый вечер. Если, конечно, не хочешь пригласить меня… Нет? Понятно, что нет. Я все испортила. Мне тебя очень не хватало.

Лили поднялась на несколько ступенек, прижалась ко мне, легонько поцеловала в губы.

– Зря это я. Ну, увидимся как-нибудь. – Она развернулась и пошла прочь.

Поднявшись к себе, я подошел к окну. Курил, смотрел, как она медленно бредет по темной улице. Лили будто разом похудела и измельчала, хотя до нее было всего несколько футов. Я снова подумал, какой размазней всегда был с женщинами. Знаю мужчин, которые утверждают, что у них есть женщины-друзья, лучшие друзья. Я же предпочитал спать с ними, особенно с Лили; если бы мы продолжали видеться как друзья, я бы все равно хотел ее. А думать о ней – значит предавать Максин, нас с Максин.

Я был знаком с Лили почти все то время, что прожил в этой квартире, единственном жилище, которое когда-либо принадлежало лично мне, где я сам циклевал полы и вешал книжные полки, сидел у пожарного выхода и смотрел матчи по телевизору. Я пил с соседями и спал со многими женщинами. Лили и Бэт, девочка, которую я помог удочерить, проводили здесь выходные со мной.

И вдруг меня осенило, что я познакомился с Сидом Маккеем через Лили.

Это было на вечеринке, куда она меня привела. Лет десять назад. Это было на Кросби-стрит, тогда еще темной боковой улице в центре, рядом с Бродвеем, в нескольких кварталах от моего дома. Там до сих пор ютятся по ночам бездомные, а под ногами чавкают гнилые овощи, выпавшие из кузова грузовиков. Я как-то работал на Кросби-стрит по одному преступлению.

Гуляли на верхнем этаже, в просторном лофте с огромными красными и желтыми картинами на стенах. Битком народу. Славная нью-йоркская вечеринка: треп, женщины, выпивка, наркотики. Живая музыка, группа из трех или четырех музыкантов. Там был Рикки Тай. Конечно, ведь Рик и прежде знал Сида. Или это я пригласил Рикки? Не помню. Все мы, так или иначе, знали Сида. Он до сих пор хранит фотографию Рика. Они были друзьями? Любовниками?

Я потянулся за телефоном, но вспомнил, что Рик уехал по делам. Это он пригласил меня на ту вечеринку? Или же Лили? А Толя тоже был там?

Это была не просто вечеринка. Это была свадьба. Свадьба моего знакомого, или знакомого Лили, или Рика. Вспомнил.

Поздний вечер, гулянка в разгаре, симпатичный черный парень машет Лили и направляется к нам через комнату. Она представляет его. Это Сид, красавец, джентльмен. Приглашает ее на танец.

Они выходят на середину комнаты. Все смотрят, как Сид вальсирует с ней по залу, искусно, изящно. Оркестр заводит «Ты самый лучший», они продолжают кружиться. Лили всегда говорила: «Танцы не для меня, Арти. Видишь ли, у меня две ноги, но обе левые. Или дело в том, что я никогда не позволю мужчине вести?»

В ту ночь Сид вел ее по залу, и они были бесподобны, и я не мог оторвать от нее глаз.

Я посидел немного. Посмотрел на свое отражение в окне – какой-то ссутуленный, неуверенный. Я взял телефон, отложил. Толя и Сид владеют информацией, которую кто-то желает заполучить. И готов убивать за нее. Я не слишком в это верил, но прикинул, что Сид попал в переплет похуже, чем я думал. Я опять взял телефон и во второй раз передумал. Отправился в постель. Утро вечера мудренее.