Текст книги "Вечный слушатель"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: Джон Китс,Франческо Петрарка,Адельберт Шамиссо,Луи Арагон,Поль Валери,Теодор Крамер,Артюр Рембо,Райнер Мария Рильке,Геррит Ахтерберг,Иоганнес Бобровский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Гонконг, Равалпинди,

На Ганге, на Инде,

И вот я готов: у последних… портов.

Чума и проказа, тюрьма и зараза,

Порой от приказа – мозги набекрень,

Но стар я и болен,

И вот я уволен,

Мой кошт хлебосолен: по шиллингу в день.

Хор: Да, за шиллинг в день

Расстараться не лень!

Как его выслужить – шиллинг-то в день?

Рехнешься на месте – скажу честь по чести, —

Как вспомню о вести: на флангах – шиит,

Он с фронта, он с тыла!

И сердце застыло;

Без разницы было, что буду убит.

Ну что ж, вероятно, жене неприятно,

Чтобы мне, господа,

Не стоять в холода

Возле биржи труда, – не возьмете ль в курьеры?

Общий хор: Зачислить в курьеры:

О, счастье без меры, —

Вот старший сержант – он зачислен в курьеры!

На него взгляни,

Все помяни,

До воинской пенсии вплоть —

ГОСПОДЬ, КОРОЛЕВУ ХРАНИ!

Шива и кузнечик

Шива, сеятель злаков, гонитель небесных туч,

В наидревнейшие годы грозен был и могуч,

Он назначил каждому участь, работу и пищу деля,

Не позабыл никого, от нищего до короля.

Все он создал – Шива-Охранитель,

Бог великий! Бог великий! Все он сотворил:

Колючки для верблюдов и сено для коров,

Материнское сердце – лишь для тебя; спи сынок мой,

и будь здоров.

Пшеницу дал он богатым и просо дал беднякам,

Ходящим за подаяньем – отбросы и рваный хлам,

Пусть бык достанется тигру, стервятнику – падаль глотать,

Бездомным волкам назначил с голоду кости глодать.

Никто не вознесся слишком, никто не остался наг.

Стояла Парвати рядом, следя за раздачей благ.

Подурачить решила Шиву – то-то смеху будет, гляди! —

И маленького кузнечика спрятала на груди.

Закончен раздел; богиня спросила, скрывая смех:

«Властелин миллионов ртов, накормил ли ты вправду всех?»

Шива, смеясь, ответил: «Раздача благ – позади.

Сыт даже тот, которого спрятала ты на груди».

Богиня достала кузнечика – был слишком ясен намек.

Увидела: Меньший из Меньших грызет зеленый листок.

Пара Парвати перед Шивой, не подъемля в молитве глаз:

В самом деле бог напитал все живое в единый час.

Все он создал – Шива-охранитель,

Бог великий! Бог великий! Все он сотворил:

Колючки для верблюдов и сено для коров,

Материнское сердце – лишь для тебя; спи сынок мой,

и будь здоров.

Напутствие

КОЛЬ УДАЛОСЬ МНЕ ВАМ ПОМОЧЬ

И ПОЗАБАВИТЬ ВАС —

ТО ПУСТЬ ТЕПЕРЬ КОСНЕТСЯ НОЧЬ

МОИХ УСТАЛЫХ ГЛАЗ.

НО ЕСЛИ Б СНОВА В ТИШИНЕ

ПРЕД ВАМИ Я ВОЗНИК —

ТО ВОПРОШАЙТЕ ОБО МНЕ

ЛИШЬ У МОИХ ЖЕ КНИГ/

Из поэтов Ирландии

Уильям Батлер Иейтс

(1865–1939)

Размышления во время гражданской войны

I

Родовые усадьбы В богатом доме, средь куртин в цвету,

Вблизи холмов, вблизи тенистой рощи,

Жизнь бьет ключом, отринув суету,

Лиясь, как дождь, пока достанет мощи,

Расплескиваясь, рвется в высоту,

Чредует формы посложней, попроще,

Меняясь в них, дабы ценой любой

Не стать машиною, не стать рабой.

Мечты! Но и Гомеру бы, похоже,

Не петь, коль скоро бы не знать ему

Мерцанья черных янтарей, – и все же

Привычно думать нашему уму

О раковинах на прибрежном ложе,

С отливом не вернувшихся во тьму

Глубин, что и они когда-то были

Наследственною мерой изобилий.

Жестокий человек и деловой

Назначил зодчим, столь же деловитым,

Исполнить в камне план заветный свой:

На диво всем потомкам-сибаритам

Воздвигнуть символ чести родовой.

Но от мышей спастись ли даже плитам?

Десятилетья минут – и, глядишь,

Наследник мраморов – всего лишь мышь.

Но что, коль этот парк, где крик павлинов

Ночной порой звучит среди террас,

И где Юнона, склепный свод покинув,

Богам лужаек зрима каждый час,

Где посреди древесных исполинов

Дается нам отдохновенье глаз —

Что, если все, что здесь доступно въяве,

Замена нашей гордости и славе?

Что, если герб, взирающий с дверей,

Гнездо традиций, древних и упрямых,

Блуждание вдоль зал и галерей,

Портреты предков в золоченых рамах,

Достоинство семейных алтарей.

Покоящихся в вечных фимиамах —

Что, если цели нет у них иной:

Заменой быть для гордости больной?

II

Мой дом Седая древность башни и моста,

Старинный дом в кругу оград просторном,

Кремнистая земля;

Символика цветущего куста

Меж вязами и одичалым терном;

Ветр зашумит, суля

Часы дождя и хлада,

И промелькнет на миг

Взволнованный кулик,

Заслыша топот и мычанье стада.

Ступени, свод, камин, бумажный лист,

Исписанный, холодный подоконник.

Да, в комнате такой

Виденье облекал панегирист,

Певец «Иль Пенсерозо» и платоник,

Туманною строкой,

И было въяве зримо,

Как, робко трепеща,

Полночная свеща

В окне мерцала всем, бредущим мимо.

Здесь кров для двух людей. Один сумел

Собрать вооруженных два десятка,

И жить средь этих стен, —

Хоть и казался он меж ратных дел,

Сомнений, треволнений, беспорядка

Забывчив и забвен;

И я – второй, как вящий,

Живой пример уму:

Потомству моему

Эмблемою печали предстоящий.

III

Мой стол Две тумбы, и на них доска.

Перо, листки, и сталь клинка

Блестит – подарок Сато,

Врученный мне когда-то,

На все вокруг, как некий рок,

Как неизменности урок,

До Чосера откован,

Взирает из шелков он.

Так пять веков в родной стране

Подобно молодой луне

Он пролежал, ни разу

Не обновляя фазу.

Но сердце знает: такова

Непреходящесть мастерства.

Ученым любы споры —

Кто мастер, год который,

Когда сей славный образец

В дар сыну передал отец.

Искусная работа,

Рисунок, терракота,

Непреходящий символ в ней,

Но красота души – важней:

Душа, как одеяньем,

Объемлется деяньем.

Счастливей всех – преемник тот,

Кто ведает, что не войдет

В возвышенное царство

Жрец низкого фиглярства,

Но кто возвысит дух и речь,

Кто может в сердце песнь беречь,

Внемля павлиньи стоны

В обители Юноны.

IV

Мои потомки От предков разум получив живучий,

Не вспоминать, возможно, должен я

Ни дочь, ни сына, и – на всякий случай —

Забыть, что у меня была семья;

Но в кои веки аромат летучий

Даруется теченьем бытия;

Цветы на ветках вянут, облетая,

И вновь кругом шумит листва простая.

Но если все же угасает род,

И все бесцветней вялые потомки,

И каждого иль бремя дел гнетет,

Иль брака неудачного постромки?

Быть может, рухнут лестницы и свод.

И лишь сова, избравшая обломки

Жильем, затянет по ночным часам

Печальный плач печальным небесам.

Порода сов, как ни одна другая,

Для нас – напоминанье; потому,

Любовь и дружбу целью полагая,

Я все, что мог, восстановил в дому.

Здесь, девушку свою оберегая

И дружбу близких, бытие приму.

И знаю: пусть в паденье, пусть в расцвете,

Нам памятником станут камни эти.

V

Дорога у моих ворот Боец заходит в дверь.

(Телосложением – Фальстаф),

Любезно шутит о войне —

Мол, можно помереть вполне,

На солнышке под пули встав.

То – несколько других солдат:

Их форма издали видна,

Перед воротами стоят.

Я сетую на дождь, на град,

Сломавший грушу у окна.

Считаю горлиц над ручьем —

Шары пернатой черноты —

Во гневе затворен своем,

От мира огражден жильем,

От стужи гибнущей мечты.

VI

Скворечник над моим окном Роятся пчелы между кладок.

В щели – голодный писк птенца.

Стена давно пришла в упадок.

Творите, пчелы, свой порядок:

Вселитесь в прежний дом скворца.

Сковала робость нас; кому-то

Смерть ежечасно шлет гонца;

По всей земле, что ни минута,

Пожар и гибель, тьма и смута:

Вселитесь в прежний дом скворца.

Шагает смерть по баррикадам,

Боям и стычкам нет конца,

И многим доблестным отрядам

Лежать в крови с оружьем рядом.

Вселитесь в прежний дом скворца.

Живя мечтами год от года,

Грубеют души и сердца.

Вражда важней для обихода,

Чем жар любви – о, жрицы меда,

Вселитесь в прежний дом скворца.

VII

Я вижу фантомы ненависти

и духовных излишеств и грядущей пустоты По камню лестницы всхожу к вершине башни;

Снегоподобной мглой затянут небосвод,

Но залиты луной река, леса и пашни,

Все призрачно вокруг, и мнится, что грядет

С востока ярый меч. Вот ветерок в просторы

Взовьется, заклубив туманы – и тогда

Внезапно явится пред умственные взоры

Чудовищных картин знакомая чреда.

Под иступленный клич: «Возмездие за Жака

Молэ!» – одет в металл и кружевную рвань,

Гоним и голоден, выносится из мрака

Отряд под лязг мечей и площадную брань —

Ни с чем спешат в ничто, уже почти растаяв,

Бросаясь в пустоту: и я вперяю взор

В тупое шествие бездумных негодяев,

Орущих, что магистр отправлен на костер.

О ноги стройные, о глаз аквамарины!

Грядет процессия блистательнейших дев:

Умело оседлав единорожьи спины

И вавилонские пророчества презрев;

Их разум – лишь бассейн, где страсть, не умирая,

Уходит в глубину, сверх меры тяжела;

Лишь тишина живет, когда полны до края

Сердца – томлением, и прелестью – тела.

Аквамарины глаз, туман, единороги,

Блеск призрачных одежд, молчание сердец,

Ожесточенный зрак; довольно, прочь с дороги!

Толпа не может ждать! Дорогу, наконец,

Бесстыжим ястребам! Ни скорбных разговоров

О прошлом канувшем, о зле грядущих лет:

Лишь скрежеты когтей, лишь самохвальство взоров,

Лишь завихренья крыл, затмивших лунный свет.

Я затворяю дверь, и вижу с болью жгучей,

Что ни единожды не проявил свою

Единственность, хотя бывал и час, и случай, —

Но нет, пускай навек замолкну, затаю

Свидетельства свои – благоспокойствуй, совесть!

К чему томления? Ведь в отвлеченный миг

Чудовищных картин магическую повесть

Во мне приветствуют и отрок, и старик.

Плавание в Византий

I Здесь места дряхлым нет. Зато в разгаре

Неистовые игрища юнцов;

Реликты птичьих стай в любовной яри,

Ручьи лососей и моря тунцов, —

На суше, в море, в небе – каждой твари

Отлетовав, истлеть в конце концов.

Здесь угашает страстная побудка

Нестарящийся пламенник рассудка.

II Подобен был бы муж преклонных лет

Распяленным, ветшающим обноскам,

Когда бы дух его не пел в ответ

Любым в юдоли внятным отголоскам;

Но голос есть, а школы пенья нет —

Пренебрегать ли вожделенным лоском?

Затем, преодолев моря, я рад

Византий созерцать, священный град.

III О мудрые, из пламени святого,

Как со златых мозаик на стене,

К душе моей придите, и сурово

Науку пенья преподайте мне,

Мое убейте сердце: не готово

Отречься тела бренного, зане

В неведеньи оно бы не взалкало

Искомого бессмертного вокала.

IV Мне не дает неверный глазомер

Природе вторить с должною сноровкой;

Но способ есть – на эллинский манер

Птах создавать литьем и тонкой ковкой

Во злате и финифти, например,

Что с древа рукотворного так ловко

Умеют сладко василевсам петь

О том, что было, есть и будет впредь.

Колесо

Зимою жаждем мы весны,

И лета ждем весною ранней.

Когда сады плодов полны —

Опять зима всего желанней.

Придет зима, но в тот же час

Возжаждем мы весенней воли,

Не зная, что в крови у нас

Тоска по смерти, и не боле.

Из французских поэтов

Реми Белло

(1528–1577)

Апрель

Ты, Апрель, земных долин

Властелин;

Ты ласкаешь потаенно

Легкой дланью каждый плод,

Что живет

В нежной глубине бутона.

Ты, Апрель, живишь листву

И траву, —

Зелен, как волна морская —

Сотни тысяч лепестков

Средь лугов

Рассыпаешь ты, играя.

Ты, Апрель, сошел на мир,

И Зефир,

Спрятавшись, незримый взору,

Порасставил сто сетей

Средь полей,

Возжелав похитить Флору.

Ты, Апрель, дары несешь,

Ты хорош,

Ты в цветении богатом

Наполняешь лес и луг —

Все вокруг —

Несравненным ароматом.

Ты, Апрель, цветешь кругом,

И тайком

Госпоже в златые косы

И на грудь бросаешь ты

Все цветы

И предутренние росы.

Ты, Апрель, дарить нам рад

Аромат,

Вздох легчайшей Киферея,

Чья волшебная краса

В небеса

Смотрит чище и светлее.

Птицы, словно год назад,

К нам летят,

С юга, что далек и жарок;

Эти вестницы весны

Нам даны

От тебя, Апрель, в подарок.

Вот шиповник средь полян,

И тимьян,

И фиалка, и лилея,

И гвоздики, что растут

Там и тут,

В ярких травах пламенея.

И сладчайший соловей,

Меж ветвей

Заливаясь нежной песней,

В небо шлет за трелью трель,

О Апрель,

Все волшебней, все чудесней.

Твой приход людей живит,

И звучит

Песнь любви в весеннем гимне,

И трепещет нежно кровь

В жилах вновь,

Растопляя панцирь зимний.

И с тех пор, как ты пришел,

Столько пчел

Над цветами суетится:

Собирают жадно впрок

Сладкий сок,

Тот, что в чашечках таится,

Май на землю низойдет,

Чистый мед

Принося в подарок пчелам,

Новым фруктам будет рад

Вертоград —

Созревающим, тяжелым.

Но тебе, Апрель, привет

В твой расцвет —

Месяц Анадномены,

Той богини, что весной

Неземной

Родилась из белой пены.

Берилл

Бериллу песнь моя. Сей самоцвет хорош,

Окраской на волну морскую он похож

В тот нежный час, когда уходят аквилоны,

И дышит вновь зефир, весною пробужденный.

Но иногда берилл бывает золотист —

Как самый свежий мед, необычайно чист;

Однако, меньше блеск, и лик его туманней,

Коль не имеет он необходимых граней:

Затем, чтоб мог берилл достоинства хранить,

Потребно камень сей искусно огранить.

Зеленый – лучше всех, коль он похож при этом

На гордый изумруд своим глубоким цветом.

С Индийских берегов его привозят к нам,

Зеленый и златой. Испорченным глазам

И печени больной – нет ничего полезней;

Одышку, тошноту, сердечные болезни

Излечивает он – а также он один

Хранитель брачных уз для женщин и мужчин.

Он изгоняет лень, он возвращает друга,

Пред ним надменный враг робеет от испуга.

О, если ты, берилл, воистину таков,

Из Франции гони воинственных врагов:

Нет пользы ни душе, ни сердцу, ни здоровью —

Нам руки обагрять напрасно вражьей кровью.

Сердолик

Любитель всяческих проказ,

Эрот веселый, как-то раз

В садах Киферы, утром рано

Летал, – не выпускал из рук

Слоновой кости тонкий лук;

Торчали стрелы из колчана.

Но горе! Он, резвясь в саду,

Сломал меж веток на беду

Точеное крепленье лука.

Такой обиды юный бог

Перенести никак не мог:

Невыносимой стала мука.

Кифера, чтобы скорбь смягчить,

От муки сына излечить

И поцелуй сорвать в награду —

Дала Эроту сердолик.

Лук был исправлен в тот же миг,

И вновь Эрот порхал по саду.

И дивен камень стал с тех пор:

Он усмиряет гневный взор,

Смягчает боли и обиды, —

Напоминая, как тогда

Была отвращена беда

К великой радости Киприды.

Растертый в порошок, с зубов

Он снимет ржавчину годов, —

И лекарь держит наготове

Сей чудный камень про запас

На случай, чтобы в нужный час

Остановить теченье крови.

Сей превосходный самоцвет

Имеет ярко-алый цвет,

Хотя подвержен потускненью.

Лишь тот волшебен сердолик,

Чей дивный и прекрасный лик

Не омрачен малейшей тенью.

Лунный камень, иначе именуемый селенит

Ты, – камень, что всегда растешь,

Ты, что с луною светлой схож

В метаморфозах чудотворных,

Когда на черный небосвод

В полночный час она ведет

Своих коней, таких же черных, —

Тебе ль хвалу не возглашу?

Нет, я подробно опишу

Тебя, в том честь моя порукой,

Поскольку сведенья верны

О том, что ты – дитя Луны,

Сие подтверждено наукой.

Тебе, о камень, равных нет:

Ты излучаешь чистый свет,

С Луною вместе возрастая, —

А сократится лунный серп —

Пойдет и камень на ущерб:

Зависимость весьма простая.

Такие камни рождены

Из пота страстного Луны,

Когда, сойдя по небосклону,

Дарила поцелуй она,

Простертому в объятьях сна

Прекрасному Эндимиону.

Ученым ведомо давно:

Все, что в стихиях рождено,

Сменяет облик постепенно;

Ничто не гибнет, лишь порой

Приобретает вид иной

Посредством тайного обмена.

Так, землю плотную всегда

Размоет чистая вода,

И легким паром улетает,

Чтоб стать впоследствии огнем:

Субстанция земная в нем

Начальный облик обретает.

И вновь размеренно идет

Незыблемый круговорот

Своей дорогою привычной;

Пути природы столь просты,

Что лишь меняются черты

Ее материи первичной.

От века так и навсегда:

Ничто не сгинет без следа,

Но в каждой смерти есть рожденье, —

Тела сменяются, но суть

Не искажается ничуть

При каждом новом измененьи.

Имеет лунный камень власть

В любой красотке вызвать страсть,

К тому же лечит очень тонко:

В ночь без луны его надень —

И заживут в единый день

И легкие, и селезенка.

Сей камень опознать легко:

Он бел, почти как молоко,

С отливом красным, очень слабым

Прозрачен, словно облака.

Его из мелкого песка

Достать случается арабам.

Гранат

Любое действие в природе

Совершено не по свободе,

Но Господу подчинено.

Все, что Господь влагает щедро

В обильные земные недра,

Добычей смерти стать должно.

Земля-кормилица от века

Во всем жалеет человека,

И никого добрее нет:

Она сокрыть бывает рада

От нас чешуйчатого гада

И руды, что приносят вред.

Весьма полезные растенья

Она творит для исцеленья

Тех, кто отравой поражен.

Она змее, вельми опасной,

В слюну вливает яд ужасный:

Смертельно страшен людям он.

Растенья набирают соки,

И вот они уже высоки,

Они цветут, лаская глаз, —

Но летний зной растенье тронет,

Тогда свой цвет оно уронит,

Оно погибнет в тот же час.

Лишь самоцветные каменья

Не могут стать добычей тленья

И свойств не утеряют впредь:

Та чудодейственная сила,

Что им природа подарила,

Вовек не может пострадать.

Чудесных свойств по воле Бога

Имеют камни очень много

И в самоцветах нет вреда,

Который учиняют травы:

Страшней растительной отравы

Не сыщешь в мире никогда.

Ведь у растений – я не скрою —

Гораздо меньше под корою

Таится животворных сил,

Чем спрятано в камнях волшебных, —

И суть не больше трав целебных,

Чем Бог каменьев сотворил.

Таков и этот гордый камень,

В котором жив бессмертный пламень,

Ему дарованный с небес.

Земля создать его не может:

Лишь Небо воедино сложит

Такое множество чудес.

Гранить гранат ужасно трудно,

Зато его рожденье чудно,

Об этом слух идет такой:

Предполагают, что гранаты

Землею от дождя зачаты,

Как плод любви в июльский зной.

Особенно полезен тем он,

Что перед ним бессилен демон,

Терзающий ночами нас.

Он возвращает нам здоровье,

Когда нас мучит полнокровье,

И нас хранит в полночный час.

Пьер Дюпон

(1821–1870)

Свинья

Ты видишь дом среди долины?

Мой друг, направимся туда:

Там дух капусты, дух свинины,

Там нынче варится еда!

Для супа нарезая сало,

Кто проклянет судьбу свою?

Так не обидим же нимало

Творенье Божие – свинью.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Внебрачное дитя природы

Сперва скиталось меж дерев,

Но человек от непогоды

Его укрыл в удобный хлев.

Высокий род свиньи лелея,

Столетья медленно ползли,

Чтоб тяжесть брюха и филея

Сказала – это короли.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Свинья не смыслит в марципанах,

В соленьях – а, наоборот,

Средь наиболее поганых

Отбросов корм она найдет.

Но все же лучшая кормежка

Ей, как философу, всегда:

Каштаны, желуди, картошка,

А также чистая вода.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни…

Благие качества свиньи.

Хозяин ведает, что надо

Не дать свинье хиреть в хлеву, —

Он пустит все свинячье стадо

Пастись на свежую траву;

Им вряд ли повредит купанье,

Но, ежели свинья больна,

Ее спасет кровопусканье

И небольшой глоток вина.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Свинья найдет и трюфель даже,

Обнюхав палую листву,

Одних назначат для продажи,

Других заколют к рождеству,

Когда верхом на стульях скачут

Во Франции, в родном краю,

И все приметы года значат:

Пришла пора колоть свинью.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Такой обычай всех устроит,

Ему хвалу произнесу:

Всегда сначала взяться стоит

За кровяную колбасу,

А после – вспомнить невозбранно,

Что в дымоходе – ветчина,

Которая всегда желанна

К стакану белого вина.

Откинь клобук, святой Антоний,

Забудь о днях епитимьи:

Воистину многосторонни

Благие качества свиньи.

Леон Дьеркс

(1838–1912)

Старый отшельник

Я – как понтон, когда лишившись мачт и рей,

Руиной гордою, храня в глубинах трюма

Бочонки золота, он движется угрюмо

Среди тропических и северных морей.

Свистал когда-то ветр среди бессчетных талей,

Но – судно более не слушает руля:

Стал побрякушкой волн остаток корабля,

Матерый плаватель вдоль зелени Австралий!

Бесследно сгинули лихие моряки,

На марсах певшие, растягивая шкоты, —

Корабль вконец один среди морской дремоты,

Своих багровых звезд не щерят маяки.

Неведомо куда его теченья тащат,

С обшивки дань беря подгнившею щепой,

И чудища морей свой взор полуслепой

Во мглу фата-морган среди зыбей таращат.

Он мечется средь волн, – с презреньем лиселя

Воротят от него чванливые фрегаты, —

Скорлупка, трюмы чьи и до сих пор богаты

Всем, что заморская смогла отдать земля,

И это – я. В каком порту, в какой пучине

Мои сокровища дождутся похорон?

Какая разница? Плыви ко мне, Харон,

Безмолвный, и моим буксиром будь отныне!

Артюр Рембо

(1854–1891)

Бал повешенных

С морильной свешены жердины,

Танцуют, корчась и дразня,

Антихристовы паладины

И Саладинова родня.

Маэстро Вельзевул велит то так, то этак

Клиенту корчиться на галстуке гнилом,

Он лупит башмаком по лбу марионеток:

Танцуй, стервятина, под елочный псалом!

Тогда ручонками покорные паяцы

Друг к другу тянутся, как прежде, на балу,

Бывало, тискали девиц не без приятцы,

И страстно корчатся в уродливом пылу.

Ура! Живот отгнил – тем легче голодранцам!

Подмостки широки, на них – айда в разгул!

Понять немыслимо, сражению иль танцам

Аккомпанирует на скрипке Вельзевул.

Подошвы жесткие с обувкой незнакомы,

Вся кожа скинута долой, как скорлупа,

Уж тут не до стыда, – а снег кладет шеломы

На обнаженные пустые черепа.

По ним – султанами сидит воронья стая,

Свисает мякоть щек, дрожа, как борода,

И кажется: в броню картонную, ристая,

Оделись рыцари – вояки хоть куда.

Ура! Метель свистит, ликует бал скелетов,

Жердина черная ревет на голоса,

Завыли волки, лес угрюмо-фиолетов,

И адской алостью пылают небеса.

Эй! Потрясите-ка вон тех смурных апашей,

Что четки позвонков мусолят втихаря:

Святош-молельщиков отсюда гонят вза́шей!

Здесь вам, покойнички, не двор монастыря!

Но, пляску смерти вдруг прервав, на край подмостка

Скелет невиданной длины и худобы

Влетает, словно конь, уздой пеньковой жестко

Под небо алое взметенный на дыбы;

Вот раздается крик – смешон и неизящен,

Мертвец фалангами по голеням стучит, —

Но вновь, как скоморох в шатер, он в круг затащен

К бряцанью костяков – и пляска дальше мчит.

С морильной свешены жердины,

Танцуют, корчась и дразня,

Антихристовы паладины

И Саладинова родня.

Ответ Нины

ОН: – Что медлим – грудью в грудь с тобой мы?

А? Нам пора

Туда, где в луговые поймы

Скользят ветра,

Где синее вино рассвета

Омоет нас;

Там рощу повергает лето

В немой экстаз;

Капель с росистых веток плещет,

Чиста, легка,

И плоть взволнованно трепещет

От ветерка;

В медунку платье скинь с охоткой

И в час любви

Свой черный, с голубой обводкой,

Зрачок яви.

И ты расслабишься, пьянея, —

О, хлынь, поток,

Искрящийся, как шампанея, —

Твой хохоток;

О, смейся, знай, что друг твой станет

Внезапно груб,

Вот так! – Мне разум затуманит

Испитый с губ

Малины вкус и земляники, —

О, успокой,

О, высмей поцелуй мой дикий

И воровской —

Ведь ласки по́росли шиповной

Столь горячи, —

Над яростью моей любовной

Захохочи!..

Семнадцать лет! Благая доля!

Чист окоем,

Любовью дышит зелень поля

Идем! Вдвоем!

Что медлим – грудью в грудь с тобой мы?

Под разговор

Через урочища и поймы

Мы вступим в бор,

И ты устанешь неизбежно,

Бредя в лесу,

И на рукам тебя так нежно

Я понесу…

Пойду так медленно, так чинно,

Душою чист,

Внимая птичье андантино:

«Орешный лист…»

Я брел бы, чуждый резких звуков,

В тени густой.

Тебя уютно убаюкав,

Пьян кровью той,

Что бьется у тебя по жилкам,

Боясь шепнуть

На языке бесстыдно-пылком:

Да-да… Чуть-чуть…

И солнце ниспошлет, пожалуй,

Свои лучи

Златые – для зеленоалой

Лесной парчи.

Под вечер нам добраться надо

До большака,

Что долго тащится, как стадо

Гуртовщика.

Деревья в гроздьях алых пятен,

Стволы – в смолье,

И запах яблок сладко внятен

За много лье.

Придем в село при первых звездах

Мы прямиком,

И будет хлебом пахнуть воздух

И молоком;

И будет слышен запах хлева,

Шаги коров,

Бредущих на ночь для сугрева

Под низкий кров;

И там, внутри, сольется стадо

В массив один,

И будут гордо класть говяда

За блином блин…

Очки, молитвенник старушки

Вблизи лица;

По край напененные кружки

И жбан пивца;

Там курят, ожидая пищи,

Копя слюну,

Надув тяжелые губищи

На ветчину,

И ловят вилками добавку:

Дают – бери!

Огонь бросает блик на лавку

И на лари,

На ребятенка-замарашку,

Что вверх задком,

Сопя, вылизывает чашку

Пред камельком,

И тем же озаряем бликом

Мордатый пес,

Что лижет с деликатным рыком

Дитенка в нос…

А в кресле мрачно и надменно

Сидит карга

И что-то вяжет неизменно

У очага;

Найдем, скитаясь по хибаркам,

И стол, и кров,

Увидим жизнь при свете ярком

Горящих дров!

А там, когда сгустятся тени,

Соснуть не грех —

Среди бушующей сирени,

Под чей-то смех…

О, ты придешь, я весь на страже!

О, сей момент

Прекрасен, несравнен, и даже…

ОНА: – А документ?

Ярость Цезарей

Бредет среди куртин мужчина, бледный видом,

Одетый в черное, сигарный дым струя,

В мечтах о Тюильри он счет ведет обидам,

Порой из тусклых глаз бьют молний острия.

О, император сыт, – все двадцать лет разгула

Свободе, как свече, твердил: «Да будет тьма!»

И задувал ее. Так нет же, вновь раздуло —

Свобода светит вновь! Он раздражен весьма.

Он взят под стражу. – Что бормочет он угрюмо,

Что за слова с немых вот-вот сорвутся уст?

Узнать не суждено. Взор властелина пуст.

Очкастого, поди, он вспоминает кума…

Он смотрит в синеву сигарного дымка,

Как вечером в Сен-Клу глядел на облака.

Блестящая победа под Саарбрюкеном,

одержанная под возгласы «Да здравствует император!»

Бельгийская роскошно раскрашенная гравюра, продается в Шарлеруа, цена 35 сантимов

Голубовато-желт владыка в бранной славе,

Лошадку оседлал и вот – сидит на ней;

Мир видеть розовым он нынче в полном праве.

Он кротче папочки, Юпитера грозней.

Служивые стоят и отдыхают сзади,

При барабанчиках и пушечках найдя

Покоя миг. Питу, в мундире, при параде,

От счастья обалдел и смотрит на вождя.

Правее – Дюманэ, зажав приклад винтовки,

Пострижен бобриком, при всей экипировке,

Орет: «Да здравствует!» – вот это удальство!..

Блистая, кивер взмыл светилом черным… Рядом

Лубочный Ле-Соруб стоит к воякам задом

И любопытствует: «Случайно, не того?..»

Буфет

Дубовый, сумрачный и весь резьбой увитый,

Похож на старика объемистый буфет;

Он настежь растворен, и сумрак духовитый

Струится из него вином далеких лет.

Он уместить сумел, всего себя натужив,

Такое множество старинных лоскутков,

И желтого белья, и бабушкиных кружев,

И разукрашенных грифонами платков.

Здесь медальоны, здесь волос поблекших прядки,

Портреты и цветы, чьи запахи так сладки

И слиты с запахом засушенных плодов, —

Как много у тебя, буфет, лежит на сердце!

Как хочешь ты, шурша тяжелой черной дверцей,

Поведать повести промчавшихся годов!

Голова фавна

В листве, в шкатулке зелени живой,

В листве, в цветущем золоте, в котором

Спит поцелуй, – внезапно облик свой

Являя над разорванным узором

Орнамента, глазастый фавн встает,

Цветок пурпурный откусив со стебля,

Вином окрасив белозубый рот,

Хохочет, тишину ветвей колебля:

Мгновение – и дерзок, и упрям,

Он белкой мчится прочь напропалую,

И трудно, как на ветках снегирям,

Опять уснуть лесному поцелую.

Военная песня парижан

Весна являет нам пример

Того, как из зеленой чащи,

Жужжа, Летят Пикар и Тьер,

Столь ослепительно блестящи!

О Май, сулящий забытье!

Ах, голые зады так ярки!

Они в Медон, в Аньер, в Банье

Несут весенние подарки!

Под мощный пушечный мотив

Гостям маршировать в привычку;

В озера крови напустив,

Они стремят лихую гичку!

О, мы ликуем – и не зря!

Лишь не выглядывай из лазов:

Встает особая заря,

Швыряясь кучами топазов!

Тьер и Пикар!.. О, чье перо

Их воспоет в достойном раже!

Пылает нефть: умри, Коро,

Превзойдены твои пейзажи!

Могучий друг – Великий Трюк!

И Фавр, устроившись меж лилий,

Сопеньем тешит всех вокруг,

Слезой рыдает крокодильей.

Но знайте: ярость велика

Объятой пламенем столицы!

Пора солидного пинка

Вам дать пониже поясницы!

А варвары из деревень

Желают вам благополучья:

Багровый шорох в скорый день

Начнет ломать над вами сучья!

Парижская оргия, или Столица заселяется вновь

Мерзавцы, вот она! Спешите веселиться!

С перронов – на бульвар, где все пожгла жара.

На западе легла священная столица,

В охотку варваров ласкавшая вчера.

Добро пожаловать сюда, в оплот порядка!

Вот площадь, вот бульвар – лазурный воздух чист,

И выгорела вся звездистая взрывчатка,

Которую вчера во тьму швырял бомбист!

Позавчерашний день опять восходит бодро,

Руины спрятаны за доски кое-как;

Вот – стадо рыжее для вас колышет бедра.

Не церемоньтесь! Вам безумство – самый смак!

Так свора кобелей пустовку сучью лижет —

К притонам рветесь вы, и мнится, все вокруг

Орет: воруй и жри! Тьма конвульсивно движет

Объятия свои. О, скопище пьянчуг,

Пей – до бесчувствия! Когда взойдет нагая

И сумасшедшая рассветная заря,

Вы будете ль сидеть, над рюмками рыгая,

Бездумно в белизну слепящую смотря?

Во здравье Женщины, чей зад многоэтажен!

Фонтан блевотины пусть брызжет до утра —

Любуйтесь! Прыгают, визжа, из дыр и скважин

Шуты, венерики, лакеи, шулера!

Сердца изгажены, и рты ничуть не чище —

Тем лучше! Гнусные распахивайте рты:

Не зря же по столам наставлено винище —

Да, победители слабы на животы.

Раздуйте же ноздрю на смрадные опивки;

Канаты жирных шей отравой увлажня!

Поднимет вас поэт за детские загривки

И твердо повелит: «Безумствуй, сволочня,

Во чрево Женщины трусливо рыла спрятав

И не напрасно спазм провидя впереди,

Когда вскричит она и вас, дегенератов,

Удавит в ярости на собственной груди.

Паяца, короля, придурка, лизоблюда

Столица изблюет: их тело и душа

Не впору и не впрок сей Королеве блуда —

С нее сойдете вы, сварливая парша!

Когда ж вы скорчитесь в грязи, давясь от страха,

Скуля о всех деньгах, что взять назад нельзя,

Над вами рыжая, грудастая деваха

Восстанет, кулаком чудовищным грозя!»

Когда же было так, что в грозный танец братьев,

Столица, ты звала, бросаясь на ножи,

Когда же пала ты, не до конца утратив

В зрачках те дни весны, что до сих пор свежи,

Столица скорбная, – почти что город мертвый, —

Подъемлешь голову – ценой каких трудов!

Открыты все врата, и в них уставлен взор твой,

Благословимый тьмой твоих былых годов.

Но вновь магнитный ток ты чуешь, в каждом нерве,

И, в жизнь ужасную вступая, видишь ты,

Как извиваются синеющие черви

И тянутся к любви остылые персты.

Пускай! Венозный ток спастических извилин

Беды не причинит дыханью твоему —

Так злато горних звезд кровососущий филин

В глазах кариатид не погрузит во тьму.

Пусть потоптал тебя насильник – жребий страшен,

Пусть знаем, что теперь нигде на свете нет

Такого гноища среди зеленых пашен, —

«О, как прекрасна ты!» – тебе речет поэт.

Поэзия к тебе сойдет средь ураганов,

Движенье сил живых подымет вновь тебя —

Избранница, восстань и смерть отринь, воспрянув,

На горне смолкнувшем побудку вострубя!

Поэт поднимется и в памяти нашарит

Рыданья каторги и городского дна —

Он женщин, как бичом, лучом любви ошпарит

Под канонадой строф, – держись тогда, шпана!