Текст книги "Вечный слушатель"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: Джон Китс,Франческо Петрарка,Адельберт Шамиссо,Луи Арагон,Поль Валери,Теодор Крамер,Артюр Рембо,Райнер Мария Рильке,Геррит Ахтерберг,Иоганнес Бобровский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

а те ведь город – символ тесноты,

да и вселенной тесно во вселенной».

Бегство

Глаза не могут сердцу возвратить

виденье дня вчерашнего. Простор

нас разделяет, отраженье смыв

с воды летейской. Древний известняк —

защита наготе. Кто нас отринул —

отринут сам. Вверху, над головой —

усталый зодиак. И только мы

ползем в себя, как гордая улитка,

которую заставил человек

уйти под панцирь, – и рождаем там

другое «я», красивое, такое,

какое мы видали у врагов,

что незнакомы с древоточцем скорби.

Мы делимся, как клетка, на две части —

и это называется победой.

Когда глотает стены темнота

и только звезды нехотя мерцают,

мы смотрим в вентилятор, почерневший

от пепла тех, что были прежде нас.

Во мгле на крышах прячутся антенны;

по скромным ценам можем мы войти

в эксперимент: в новейшую пещеру

с удобствами, со светом. И вода

стекает в вечность вместе с нашей кровью.

Но вечером над стенами без крыш

еще плывут тяжелые дымы,

и тенью черной нам грозят, как прежде.

Из поэтов Португалии

Нуно Эанес Серзео

(ХIV век)

Мир чуждый

Отыду днесь от сей земной юдоли,

Все связи с жизнью и с людьми разрушу:

Нет силы зрить все то, что ныне зрю.

Уйду, врачуя собственную душу, —

Я пребывать в миру не мыслю доле

И Господа за все благодарю.

Отсель меня тропа ведет благая,

Ничто меня не сдержит и не свяжет,

Уйду, печаль смиря и затая, —

Однако пусть вовек никто не скажет,

Что подло поступаю, избегая

Всего, чем зиждима юдоль сия.

Но как забыть о радостях земли,

О тех, с которыми прощаюсь ныне,

Как не ценить природной благостыни,

Не влечься к очевидному добру?

Однако решено: меня в миру

Ни женщине не видеть, ни мужчине.

И в бегстве – упрекнет меня ужли

Любой, кто жив средь видимого мрака?

Иду, – и нет ни знаменья, ни знака,

Что мне земля вослед бы подала:

От суеты и от мирского зла

Я отхожу и стану жить инако.

О, где года,

Со мной когда

Была нужда

Безблагодатности мирской;

Беда, вражда,

Обид чреда —

Сгинь без следа,

Да низойдет ко мне покой.

Хочу вдохнуть

В больную грудь

Живую суть,

Сомненья мира отреша, —

Уста замкнуть, —

Хотя чуть-чуть

Увидеть путь,

Которым движется душа.

Не лгу:

Слугу

Смогу

Врагу

Вовеки не явить собой, —

Добра,

Мудра,

Щедра

Пора,

Что мне дарована судьбой.

Итак:

Кто благ,

Дай знак:

Мой шаг

Благослови, я кротко жду

С мольбой:

Мне бой

Любой

С судьбой —

Сулит лишь горечь и беду.

Так наяву

Не лгу

Мольбой:

Сподоблюсь горнему родству

И мир, мне чуждый, изживу.

Луис де Камоэнс

(1524–1580)

«Амур, никак тебя я не пойму…»

Амур, никак тебя я не пойму:

Ведь прежде, чем войти в твои чертоги,

Я долго шел по гибельной дороге,

Проклятья множа твоему ярму.

Я опыту вверялся и уму,

Считал, что знаю, сколь уловки многи

Коварные твои, – и вот, в итоге,

Служу теперь тебе лишь одному.

Тебе мое приютом сердце было,

Где ты незримо коротал года,

До времени твоя дремала сила —

И для меня открылся ты, когда

С особою тоскою наступило

Чередованье скорби и стыда.

* * *

«Владычица, подайте мне устав…»

Владычица, подайте мне устав,

Чтоб за любовь я пребывал в ответе:

Поскольку вас одну люблю на свете —

Я выполню его, не возроптав.

Лишь видеть вас не отнимайте прав —

А все иное будет пусть в запрете,

О данном не посетую обете,

Не оскорблю ваш несравненный нрав.

Когда для вас такие просьбы тяжки —

Тогда подайте, рассудивши здраво,

Тому, чтоб умер я, устав любой.

Но коль и этой не найду поблажки —

То буду жить и доле без устава,

Одною счастлив горькою судьбой.

* * *

«Вознесшеюся зрю любовь мою…»

Вознесшеюся зрю любовь мою, —

Меня мое несовершенство гложет

И страсть мою безжалостно ничтожит,

И я позор великий познаю.

Ее столь ниже я в миру стою,

Что мысль о ней во мне лишь муку множит,

И лучший выход для меня, быть может,

Скорее отойти в небытию.

Ее достоинствам предела нет,

От них все горше мне и все больней,

Душевного не укротить раздора.

Пусть оттого покину белый свет,

Но не могу не помышлять о ней:

Un bel morir tutta la vita onora.

Два фавна

Игривым песням вторя наугад,

Поведанным средь горного простора

Сильванами, влюбленными в дриад, —

Слова такие запишу: коль скоро

Пьянит любовь божков, лесных повес —

То пастухам подавно нет позора.

О дон Антонио, кто от небес

Воспринял все, что людям дарят ныне

Светлейший Феб и доблестный Арес, —

Мой грубый дар – смирением гордыни

Я искуплю, стихам препоруча

Возвысить следствие под стать причине.

Чудесней вас не сыщется врача

Для слабости моей; вы – неизменный

Податель струй Кастальского ключа,

Услышьте же, как славные камены

Хвалу возносят Вам, испортив мне

Достигнуть славы случай несравненный.

Сам Аполлон поет Вас! Я вдвойне

Стыжусь теперь несовершенства дара;

Кто с олимпийцем стал бы наравне?

Не завистью ли он снедаем яро,

Возненавидя музыкальный строй

Свирели, что запела, как кифара?

Но возвещу; пока ночной порой

Печалью Прокна все еще объята,

Скорбя над обесчещенной сестрой, —

И Галатея распускает злато

Своих волос, и Титир в должный час

В тени опочивает, как когда-то, —

Пока цветы в полях ласкают глаз

(Будь по-другому – осудите строго) —

И Доуро, и Ганг запомнят Вас.

Итак, решусь: пусть речь моя убога,

Пока о Вас вещает Аполлон,

Да не прервется и моя эклога.

Там, где Парнас высоко устремлен,

Источник бьет, укрыт лесною тенью,

Кристальной влагой орошая склон.

Течет вода, с медлительною ленью

На почвы, беззаботным ручейком

Скользя по белоснежному каменью,

Струясь во благолепии таком,

Что птицы распевают звонче, слаще,

Поскольку их восторг неизреком.

Так ясен тот ручей в парнасской чаще,

Что камешки прелестные на дно

Сочтет любой, сквозь гладь воды смотрящий.

Ни пастухи не бродят в той стране,

Ни их стада, – и тишина дубравы

Незыблема на горной вышине.

Там все растенья жизнедатны, здравы,

Лишь в середине тех лесов нет-нет

Встречаются злокозненные травы.

Лиловыми лилеями одет

Там каждый луг, – там роза благонравно

Лилеи белой повторяет цвет.

И мирты свод листвы смыкают плавно,

Хрусталь Венеры – чистая вода

Таится там от взоров дерзких фавна.

Там майоран и мяту без труда

Найти возможно, ибо неизвестны

Ни беспощадный зной, ни холода.

Река туда свершает путь чудесный,

И надо всей безлюдною страной

Сверкает зеленью шатер древесный.

Прекрасной нимфе забрести одной

Туда пришлось однажды ненароком

И в чаще переждать полдневный зной.

Пресытившись жестоким солнцепеком,

На травную постель легла она

И любовалась ласковым потоком.

Ее пленили сень и тишина,

И внятный в кронах колыбельный шорох,

Способствующий приближенью сна, —

И птичий гомон радостный в просторах;

Так нежно клонит сей чудесный хор

К часам раздумий, плавных и нескорых.

И нимфа, чтоб обрадовать сестер,

Пустилась в предвечерии нежарком,

По чащам и лугам окрестных гор.

И возвестила, возвратясь, товаркам

О радости в неведанном краю,

Что ей была божественным подарком.

И просьбу им поведала свою:

Когда для них не слишком трудно это,

То вместе с ней направиться к ручью.

Чуть блеск явился пастуха Адмета,

И всех влюбленных горький час настиг

Безжалостным пришествием рассвета —

Уже спешили нимфы напрямик

К тому ручью, и в утренней прохладе

Легко летел их звонкий переклик.

Одна из нимф бесчисленные пряди

Пустила биться по ветру вразброс,

Оставя их в божественном разладе;

Другая же, напротив, от волос

Освободила плечи дерзновенно,

Пленяя взоры тяжестию кос.

Эфира там была, и Динамена,

Зрил Феб нагими этих двух подруг,

В воде речной стоящих по колена.

И Ниса, и Серинга, что из рук

Тегейца Пана вырвались; Элиза

С Амантою, при каждой – верный лук;

И Далиана с ними, и Белиза,

Две тежуанки, коим красотой

Подобных нет в пределах парадиза.

И вот на склон горы необжитой

Взошли они: вот так на свод небесный

Грядет кортеж созвездий золотой.

Но два божка на круче густолесной,

Лишь двух из них завидя вдалеке,

Прониклись к оным страстию чудесной.

С тех пор долинам, кручам и реке,

Простым деревьям и кустам, стеная,

Они твердили о своей тоске.

Сколь многажды была струя речная

Принуждена смирить веселый бег,

Коль пеня слышалась очередная.

О как легко бы жар любви пресек

Жестокость нимф и дал бы им утехи,

Коль нимфе был бы родствен человек!

Но нет: кто помышляет об успехе,

Еще смиреннее встречает пусть

Страстям своим приятные помехи.

Кто слить пытался с радостию грусть,

Кто в идалийце зрит пример влюбленным,

Науку эту знает наизусть.

А два божка, даря цветущим склонам

Хрустальных слез несякнущий поток,

Блуждали по местам уединенным.

И там, где путь печальный их пролег,

Они узрели: к родниковой влаге

Вели следы босых прекрасных ног.

В ручье прозрачном нимфы были наги,

Свершали омовенье в этот час,

Не опасаясь дерзостной отваги.

Божки притихли, встретя в первый раз

Нагими нимф, и созерцали оба

Все тайны плоти, скрытые от глаз.

Но выдала шуршанием чащоба

Засаду распалившихся божков,

К тому же не таившихся особо.

Испуг красавиц бедных был таков,

Что вопль их далеко разнесся в долах, —

Нимф ужаснул подобный гнусный ков.

И понеслась чета красавиц голых,

Как будто разом вырастив крыла,

Быстрей ветров, свободных и веселых.

Так голубица, увидав орла,

Не размышляя, поспешает скрыться,

Коль жизнь хотя немного ей мила.

Источник сил находит голубица

В смертельном страхе, и резвей мечты

Она спеша в гнездо родное мчится.

Вот так, не прикрывая наготы —

На берегу одежда позабыта —

Младые нимфы мчатся сквозь кусты,

Сатирам тайна горькая открыта:

Приблизиться к беглянкам ни на шаг

Не могут их козлиные копыта.

Бегут божки, попавшие впросак,

Из виду потеряв красавиц милых,

И вот промолвил первый из бедняг

(Другой с одышкой сладить был не в силах).

Первый сатир: Что, нимфы, гонит вас?

Лишь ненавистью к чувствам человечьим

Снедаемы, вы стали столь резвы.

От терний вам сейчас,

От веток жестких защититься нечем,

Не нас, а плоть белейшую, увы,

Язвите ныне вы!

Ведь Эвридика, знайте, избежала

Объятий, но не гибельного жала!

Гесперия младая точно так

Сошла в загробный мрак, —

К змее спешить возможно ль без опаски?

Кто отвергает ласки – свой же враг.

Не тигры и не львы

Вас гонят, и не хищник ядовитый, —

Иль кто из нас на недруга похож?

Зачем бежите вы

От тех, кто верной мог бы стать защитой,

Кому жестокость ваша невтерпеж?

Ваш образ так хорош,

Но образ действий – безобразно злобен,

Служить миротворенью не способен!

Что ж, если ваша красота блеснет

Вам из зерцала вод —

Родник, являя вас милей и краше,

Мстя за обиды наши, знайте, лжет.

Но ах! Покуда жив,

Мой голос вас хулою не встревожит,

Сколь ни томлюсь я чистою тоской.

Мой ропот, знайте, лжив,

Никто, конечно, отрицать не может,

Что вы красой цветете колдовской!

Когда любви такой,

Как той, что мне дана, пылать задаром —

Ума потерю обрекать ли карам?

Бездумью дань я ныне воздаю

И страх один таю:

Сия жестокость, взявшая мой разум,

Не отняла бы разом жизнь мою.

Для тех, чей смертный взор

Не видел вас, в миру весьма нередки

Творимые природой чудеса:

Среди Ливийских гор

Живут скиталы сказочной расцветки,

Пленявшей людские очеса;

Гиеньи голоса

Слышны в пустыне, – путник их наречье

Считает иногда за человечье.

Дикарки милые, среди дубрав

Наш разум отобрав,

Узнайте же: ваш образ неотвязен,

Однако безобразен дикий нрав.

Любви презревши глас,

Стремитесь вы, прекрасные, в чащобу, —

О, для чего подобная вражда?

Закон природы в вас,

Жестокосердых, порождает злобу,

Не пробудив малейшего стыда.

Наделены когда

Вы красотой невиданной, сугубой —

То должно ль презирать с отвагой грубой

Любовь земную, – на любом шагу

Отмщать ей, как врагу?

Гордясь божественным телосложеньем,

Перед ее служеньем вы в долгу!

Всему причина – страсть,

Ее для умноженья всякой твари

Бог сотворил с природой заодно;

Ей отдано во власть

Все, что возникло из любовной яри,

Что без нее зачахло бы давно, —

И только ей дано

Блюсти сей мир, где родина вторая

Нашлась тому, кто изгнан был из рая.

Она вершит, в материю внедрясь,

Причин и следствий связь

И сеет жар любви возможно боле,

На расточенье боли не скупясь.

Растения полей

Перечислять ли мне сегодня надо,

О парах любящих ведя рассказ?

Сыскать ли тяжелей

Пленительные гроздья винограда,

Чем на лозе, что обвивает вяз?

Услышьте скорбный глас:

Ведь это голубь жалобно томится,

Проведав, что погибла голубица!

Всем Купидон выносит приговор,

Безжалостен и скор:

О подтверди, страдалица-ткачиха,

Пока сплетаешь тихо свой узор!

Ах! Тяжкая беда!

Ужасен образ действий безобразных,

Что от природы призван вас увесть!

Отвергши без стыда

Блаженства, затаенные в соблазнах,

К погибшим должно вам себя причесть!

Тяжка любови месть:

Нет для нее преград и нет различий,

Отмщать за все – таков ее обычай.

Еще услышу я в недальний час,

Как много, много раз

Вы плачете, что вас влеченье губит

К тому, кто нежно любит – но не вас.

Так из последних сил

И долее клеймил бы гордых дев он,

Своею же тоскою распален, —

Но вот заговорил

Другой божок, не менее разгневан, —

По-деревенски груб и неучен,

Его любовный стон

Гремел, как если бы во страхе диком

Сатир проснулся с исступленным криком.

О том, сколь ужас был его велик,

Ты знаешь, горный пик,

И ведаете вы, лесные дали,

Поскольку вы внимали этот клик.

Второй сатир: Хотя людьми вы кажетесь подчас,

Но вам неведом вкус людского млека.

Как видно, зверь питал гирканский вас,

И принесла плоды его опека:

Отчизна ваша – ледяной Кавказ,

Вам ненавистны чувства человека,

Вы – чудища, и только внешний вид

Вас с человечьим родом единит.

Коль ваш родимый дом – в зеленой чаще,

Где птицы, дерева, цветы, вода

И даже камень, в слое дерна спящий, —

Все чрез любовь проходят здесь, когда

Приходит срок ее благотворящий,

Сама природа – страсти не чужда,

Коль так, то чем бы вы не героини

Для эпосов любви, творимых ныне?

Взгляните в Аркадийскую страну:

В Сицилию тропа ведет Алфея,

Ступающего по морскому дну,

Любовью к нежной нимфе пламенея,

Об Асиде я тоже вспомяну,

О том, кого сгубила Галатея, —

Когда циклоп, томящийся тоской,

Его убил – он сделался рекой.

Еще узрите в арицинской пуще,

Эгерию, что облик приняла

Струи хрустальной, из-под камня бьющей,

Ей жизнь без Пумы стала не мила;

И Библис, не стерпев тоски гнетущей,

Истаяла, слезами изошла,

Покров земли зеленый умножая,

И тем не вас ли, нимфы, устыжая?

Когда любовью пронзены ручьи,

То ведом и скалам огонь любовный, —

Два тяжких камня дремлют в забытьи

На склоне Иды, в гущине дубровной, —

Она – за заблуждении свои,

Он – вместе с ней, хотя и невиновный,

Приявший искупление вины —

В утесы навсегда обращены.

На дальнем Кипре также нимфа есть,

Что к Ифису была неблагосклонна, —

Узрите ту, кого, свершая месть,

Безмолвным камнем сделала Юнона:

Кто, вздумав песню скорбную вознесть,

Один лишь стон возносит удрученно.

И ты, о Дафнис, кто средь пастухов

Был первым сочинителем стихов!

К нему подруга страстью пламенела,

Но злобою проникнулась, прознав

О том, что сердцем друга завладела

Другая, – при посредстве тайных трав

Содеяла чудовищное дело

И превратила, страсть свою поправ,

Его в скалу. Любовь карает грозно!

Потом она раскаялась – но поздно.

Взгляните на деревья, в чьей сени

Цветы, столь вам любезные, нередки, —

Любви причастны были и они,

Доселе боль испытывают ветки,

На тутовнике теплятся огни:

Что, как не страсть, сказалось и их расцветке?

Могилу Фисбы видите ли вы,

Встречая кровь влюбленных средь листвы?

В Сабее, зрите вы, томится в плаче

Та, что с отцом слиянна навсегда, —

От слез ее становятся богаче

Аравии блаженной города.

О лавре вспомяните вы тем паче,

Что нимфой был и далекие года;

О кипарисе, – к их зеленым кронам

Льнут слезы, что излиты Аполлоном.

Фригийца, обращенного в сосну,

Узрите. – обреченного недаром

На муки, – за великую вину

Терзаться ветром, ледяным и ярым:

Кибелу призванный любить одну,

Он к нимфе воспылал любовным жаром,

Тогда богиня, помрачась умом,

Убить решила разум в нем самом.

Был непомерно страшен гнев богини,

Пронесся вихрь по долам и горам,

Презрев натуру, данную мужчине,

Несчастный Аттис вырвал свой же срам,

На холм рванулся он, к нагой вершине,

И там застыл, открытый всем ветрам:

Так Аттис в довершение увечий

Утратил даже облик человечий.

Воспомните, с охотою какой

На праздник Вакха дружно шла Эллада, —

Красу девичью с доблестью мужской

Соединяла страстная услада, —

Совсем не скоро в отдых и покой

Клонила их вечерняя прохлада,

Но ни на миг в пылу заснуть не мог

Геллеспонтийский шаловливый бог.

. Но вот и ей черед раскинуть длани,

Для них ветвями стать пришла пора.

И на ногах, и на прекрасном стане

Уже возникла грубая кора;

Одумайтесь, бегущие, заране —

Жестокость не доводит до добра.

Растеньем можно стать благоуханным,

Не пожелав побыть с великим Паном!

Еще Филлиду я в пример возьму,

Погибшую от страшного недуга,

По милому тоскуя своему,

Она отчаялась дождаться друга,

На талии носимую тесьму

У подбородка затянула туго, —

Но Демофонт, измученный в пылу,

Еще и днесь к нагому льнет стволу.

В цветке прекрасном Аполлон смятенно

Зрит Гиацинтовы черты лица.

Погиб, истерзан, стал добычей тлена

Брат матери, и он же – внук отца,

О ком рыдает Анадиомена

И в скорби проклинает без конца

Земное неразверзшееся лоно,

Равно как и бездушье небосклона.

О Клития, – ты, что почти мертва,

Познав разлуки тягостное горе, —

С возлюбленным рассталась ты едва,

Как ночь настала у тебя во взоре.

Ведь радость ни одна не такова,

Чтоб нам не принесла печали вскоре, —

Но вновь и вновь, разлуке вопреки,

Ты к солнцу обращаешь лепестки.

Перечисляю эти судьбы ныне,

Лия на злобу вашу новый свет:

Ни в ярости безумной, ни в гордыне

Скрыть истину у вас надежды нет.

Клянусь, что неизвестно и в помине

Предмета, что не сберегал бы след

Любви, – явить такого не способен

Ваш поиск, как бы ни был он подробен.

Бесчувственным предметам несть числа —

Их множество, любовию заклятых, —

Но память человечья донесла

Легенды о чувствительных пернатых;

Вкусивших от любви, кому крыла

Даны как память о былых утратах;

Кто ведал мысли дерзостный полет —

Сегодня вольно реет средь высот.

Здесь названы должны быть мимоходом

И ласточка, и нежный соловей, —

Фракиец также, что теперь удодом

Возлюбленную кличет средь ветвей, —

И птица, что рыдает год за годом

О доле невиновных сыновей,

Которых погубил навеки злобный

Родительский разлад междоусобный.

И двум еще фиал судьбы такой

Назначила Паллада высшей властью,

В любви не может обрести покой

Тот, кто болтлив, для оных нимф, к несчастью, —

Одною был отвержен бог морской,

К отцу другая воспылала страстью, —

И назовите Скиллу, наконец,

Которой ввергнут был в беду отец.

Царь Лация, надевший пурпур птичий,

Тебя не помянуть я не могу;

И Приамид, что морю стал добычей,

Не у любви ль за смерть свою в долгу?

И двое соблюдающих обычай

Сходиться вновь на хладном берегу —

Влюбленный этот зятем был Эолу,

Но перед Роком все клонятся долу.

И Алкиона у студеных вод

Тоскует снова о пропавшем муже,

Который в море не избег тенет

Ветров коварных и глубинной стужи, —

Он лишь во сне пред нею предстает,

Но сердцу от видений только хуже, —

Предчувствие добра солжет всегда,

Но не замедлит жданная беда.

Жена, не потупляя глаз усталых,

Бредет вдоль полосы береговой,

Чтоб, юношу найдя в прибрежных скалах,

Узнать, что стала горькою вдовой.

Теперь не пожалеть трудов немалых

Вам, нереиды, будет не впервой

На утешенье столь большой обиды —

Коль вам оно по силам, нереиды.

Однако полно, – станешь ли мудрей,

Рассказывая, как тоскуют птицы?

Любви служивших яростных зверей

Могу я перечислить вереницы.

Что сим двоим дало всего скорей

Ужасные обличья льва и львицы —

И Афродита, и Кибелы храм

Об этом рассказать могли бы нам.

Телицу, что спасалась от погони,

Взлелеял на груди великий Нил,

И Веспер на борейском небосклоне

Медведицыну участь проследил, —

Еще напомню я об Актеоне,

Кто стал оленем и упал без сил,

Кого собаки злобно разорвали:

Будь он слепым – погиб бы так едва ли.

. Нагой увидел он исподтишка

Охотницу, возжаждавшую мщенья:

Несчастному в зерцале родника

Явилась разом стать его оленья,

Его объяли ужас и тоска,

И он бежал, сгорая от смущенья,

Своим собакам дичью стал теперь —

Охотником когда-то бывший – зверь,

Не постигая разницы обличий,

Он морду к ним тянул и очеса, —

Дрожала роща от счастливых кличей,

Собратья подавали голоса:

О Актеон! Давно подобной дичи

Не посылали боги к нам в леса, —

Спеши же – будет славная потеха!..

Спеши, спеши же – повторяло эхо.

Но ах! Примеры все не таковы,

Чтоб нрав смягчить, воистину алмазный!

О сколько зла душе моей, увы,

Творит ваш образ действий безобразный, —

Но сколь бы много ни язвили вы

Весь долгий век меня напастью разной —

Сколь ни вкушу от боли – буду рад

Любовь умножить болью во сто крат.

Я доказал вам, дочери дубравы:

Любовью переполнен окоем.

Каменья, реки, древеса и травы

Я с птицами назвал и со зверьем.

О, если б из любовной сей растравы,

Что поселилась в разуме моем,

Из этой счастием чреватой чаши

Проистекло раскаяние ваше!

Не всем иным, а мне – сколь тяжело,

Зачем же не поведал я вначале!

Насколько больше слез бы истекло

Из глаз моих о собственной печали!

Уж то одно мне счастие дало,

Что вы бы о тоске моей прознали,

Себя в душе за черствость покарав,

И усмирили свой лукавый нрав!

Но тщетны все подобные замашки:

От слов моих не сдвинется гора.

Слова дарю ветрам – о жребий тяжкий! —

За нимфами не в силах мчать ветра,

Любовь жестока и не даст поблажки,

Она со мной до смертного одра.

Коль скоро мной утрачена свобода —

Я смерти жду, как лучшего исхода.

Сатир умолк, но боль его словес

Не исчезала в трепетном просторе, —

И зарыдали горный кряж и лес,

Соединясь в непостижимом хоре,

И Феб, со свитою сойдя с небес,

За гранью вод уединился вскоре —

И вывела, светла и молода,

Пастушка в небо звездные стада.

Франсиско Родригес Лобо

(1591?–1621)

«Прекрасный Тежо, сколь же разнородный…»

Прекрасный Тежо, сколь же разнородный

Мы оба в жизни обретали вид:

Мы вместе исцелялись от обид,

Тоской обуревались безысходной.

Твое лицо менял избыток водный,

Высокий берег временем размыт.

И я меняюсь: жизнь меня стремит

Тропою то утешной, то невзгодной.

О, мы вкусили злобы и тщеты.

Вкусим ли счастья? Кто залечит рану,

Несходства сгладит нашего черты?

Теперь весна везде, куда ни гляну:

Опять таким, как прежде, станешь ты,

Но я таким, как был, уже не стану.

Песня

Я пропащий человек —

Ни живу, ни умираю.

Беспокойствует душа.

Горько ввержена в заботу;

Я терзаюсь, не реша:

То ли проторей без счету,

То ль без счету барыша?

Я бы сей разброд пресек.

Я бы твердо стал на страже, —

Но не разберусь вовек

С тем, что сам – предмет пропажи

И пропащий человек.

Шла душа к своей мечте,

Радуясь любовным бурям,

Заплуталась в темноте

И повисла в пустоте,

В худшей из возможных тюрем.

Выиграю, проиграю —

Бесполезно длю года,

Ничего не выбираю

И бреду, бог весть куда:

Ни живу, ни умираю.

Тёмная ночь

Ночь, темная, но явная врагиня

Всего, в чем жизнь моя и в чем свобода,

Пришла – теперь меня до света мучь.

Созвездия, чело твое морщиня,

Пророчат злое, глядя с небосвода —

И сколь недобротворен каждый луч

В разрывах бурых туч, —

О, как царишь ты люто!

Будь проклята минута,

Что мне открыла твой манящий лик, —

О, как я не постиг,

Что ты громадой темной

Меня замкнешь в ловушке вероломной.

Души моей властительница, Ночь,

Ты мне была настолько дорога,

Что Солнце ввергнуть я мечтал в пучины, —

Коль скоро в силах ты любви помочь,

Зачем во мне ты обрела врага

И мне теперь отмщаешь без причины,

Моей взалкав кончины,

Предназначаешь тьму

Рассудку моему,

Опутать хочешь мрежами обманов, —

Но вдруг, сама отпрянув,

Не совладав с судьбой,

В рассвет спешишь виновною рабой.

Я столько раз молил повозку Феба

Не возлетать поутру к синей бездне, —

Чтоб мне помедлить в обществе твоем;

Я часто заклинал дневное небо

От полюса до полюса: «Исчезни!» —

Скорее пусть ночным небытием

Затмится окоем!

Бывало, каждый день я

Ждал твоего явленья,

Рожденья тьмы из-за дневной межи.

Праматерь всякой лжи!

Я посылаю ныне

Проклятие тебе, моей врагине!

Воистину – вконец лишен ума

Тот, кто способен верить от хандры,

Что ты пространна, выспренна, алмазна;

Чем оделить людей могла бы тьма

Помимо лжи, одетой до поры

Прикрасами Протеева соблазна?

Черна и безобразна,

Угрюмство в мир лия,

Царишь: ворожея,

Усталости не знающая пряха

Страдания и страха, —

Ты, в ком во все года

Плодятся только злоба и вражда!

Изящества, красоты и приятства

В тебе теряют благостную силу, —

И трудно сквозь тебя познать весьма

Садов цветущих дивное богатство,

Хрусталь реки, чей блеск – упрек светилу,

Равно как зелень поля и холма:

Ты сумрачна, нема,

В тебе – тоска, забота.

И множатся без счета

Смущенье, страх, томление, беда;

Нам даст сия чреда

Постигнуть поневоле:

Ты – худший ужас, данный нам в юдоли.

Нет мира для зверей и нет для птах,

Тем паче нет для пастухов, для стад —

Они, забившись в угол самый дальний,

Не пребывают в сладостных мечтах —

Но в хижинах, в пещерах, в гнездах спят:

Нет в жизни часа горше и печальней,

Чем час опочивальни.

Ты светлые дела

Преисполняешь зла, —

О да, добро ты сотворить способна,

Но лишь тому подобно,

Как нищих горемык

От жизни избавляет смертный миг.

Ночь, темная, враждебная и злая,

Тебе хулу произнести желая,

Я тоже зло творю —

Тем, что о зле столь долго говорю

Мануэл Мария Барбоза ду Бокаже

(1765–1805)

«Голубоглазый, смуглый, исхудалый…»

Голубоглазый, смуглый, исхудалый,

Не великан, однако не мозгляк;

Глаза – с грустинкой, как у всех бедняг,

С горбинкой – нос, притом весьма немалый;

Ценящий больше страсть, чем идеалы,

Оседлости неумолимый враг,

Отравы ада пьющий, как маньяк,

Сколь ни темны от сих питий бокалы;

Поклонник сразу тысячи божков

(Девиц, прошу прощения покорно), —

Спешащий в церковь реже, чем в альков, —

Таков Бокаж – в нем есть таланта зерна.

Точней, он сам решил, что он таков,

Пока терзался ленью непритворно.

* * *

«Томленья плоти, тяготы души…»

Томленья плоти, тяготы души,

Виденья смерти, мысли о распаде,

К вам горестно взываю о пощаде,

О миге кратком отдыха в тиши.

Пусть обольщений жалких барыши

Мне выпадут – воспоминаний ради

О том, как снежен лик и тонки пряди, —

Хотя бы ты, о греза, согреши!

Свершись же надо мною, злая шутка:

Горячечный впивать любовный бред

Да будет мне и сладостно, и жутко.

Иль ждать я должен неких горших бед,

Чем путь бесплодный в сумерки рассудка,

Чем истины невыносимый свет?

* * *

«Напрасно Разум мерит бездну Рока…»

Напрасно Разум мерит бездну Рока

И жаждет, мраку противостоя,

Знать о грядущих вехах бытия:

В предположеньях не бывает прока.

Я полагал (солгав себе жестоко),

Что есть во мне хотя бы гран чутья,

Я полагал, что ты, любовь моя,

Дождешься предназначенного срокам!

О Небо! О Земля! В какую тьму

Я скорбь мою о сем обмане спрячу?

Во слепоту так просто впасть уму!

Все те, кто уповает на удачу,

Вы, чей удел подобен моему:

Учитесь у меня хотя бы плачу.

* * *

«Замолкни, сатирический поэт…»

Замолкни, сатирический поэт,

Не место здесь злословью и остротам:

Метису быть возможно ль патриотом?

Так не клейми туземных приверед!

Мнишь, здесь дворян не видно? Это бред!

Тут все подонки, по твоим расчетам?

Взгляни в бумаги! Чистокровным готом

Записан в предках каждый твой сосед!

Он в Рим и в Карфаген тебя спровадит,

Узнай, мол, сколь щедра к нему судьба,

А рыцарей в роду – сам черт не сладит;

И – если справедлива похвальба —

От первой Мойры самый первый прадед

Приял почет наследного герба.

* * *

«Ты, Гоа, город прежнего господства…»

Ты, Гоа, город прежнего господства,

Да процветает твой любой делец!

Посмел бы утверждать последний лжец,

Что жители твои впадают в скотство!

Тут с предком грубым, с дон-Кишотом, сходство

Хранит любой: ведь сам Адам-отец

Был дон-Кишотом выпорот: наглец,

А вот не посягай на первородство!

О де́ньгах тут с любым поговори:

Богатство раджей? Не мелите вздора!

Султан? Да у него пусты лари!

За дочкой приударь – узнаешь скоро:

Приданое: кокосов штуки три,

Арап да юбка, – словом, гран-сеньора.

* * *

«Восстань, о войско поколений разных…»

Восстань, о войско поколений разных,

Во бренной персти долее не тлей, —

Восстань с оружьем, истреби смелей

Сих жадных псов и сих мужланов грязных!

От полукровок мерзких, безобразных,

Расчисть просторы рисовых полей, —

Но смуглокожих дщерей пожалей,

Безвинна прелесть, сущая в соблазнах!

Кто их не ценит – человек дурной!

Набоб иль раджа, гляньте: эти чада

Достойны, право, чести неземной!

Пусть бродят, вечной радостью для взгляда,

В одежде, состоящей из одной

Набедренной повязки меньше зада!

* * *

«Вот я доплыл до жалких берегов…»

Вот я доплыл до жалких берегов,

Где прозябаю, как Овидий в Томах,

Где нет существ, с законами знакомых,

И где поэтов числят за врагов.

Здесь люди – будто псы вокруг торгов,

И тяпнуть, и стащить любой не промах;

Кошачье мясо тут в числе съедомых,

Жемчужниц много, мало жемчугов.

Ты – скопище домов, амбаров, будок,

Болезнями напичканный музей,

Способный помутить любой рассудок, —

Однако что в тебе всего мерзей,

Так это то, что здесь любой ублюдок

Себя считает отпрыском князей.

* * *

«Внушить ослу врачебную науку…»

Внушить ослу врачебную науку,

Велеть, чтоб в Гоа каждый стал плебей,

Иль возжелать заставить – хоть убей —

Залаять – кошку, замяукать – суку;

В водице теплой обморозить руку,

В гарем вломиться, как турецкий бей,

Мнить, что склюет акулу воробей,

Зрить петуха, появшего гадюку;

Из Рима в день поспеть в Катхиявар,

Цвести красой, проголодав два года,

Спастись от Мойры, отведя удар, —

Спесь посбивать с кастильского народа,

На кознях ада получить навар, —

Возможней, чем достичь приязни сброда.

Некоему субъекту, слабому в грамоте, утверждавшему, что им сочинено тридцать трагедий, – оных же никто никогда не видал

Трагедия Дизурского Танкреда,

Десятиактная, сильна весьма:

В ней мрет герой, сперва сойдя с ума

На восемнадцатой минуте бреда.

Другую пьесу тоже ждет победа:

Румрум, султан Инкурский, задарма

Страдает; здесь и пытки, и тюрьма,

Однако же герой не привереда.

Еще – о Горгоране речь пойдет,

То царь Биокский, а при нем – царевна,

И действующих лиц невпроворот.

О, кануть в Лету было бы плачевно!

Сюжетов семь сей дивный драмоплет

В кофейне излагает ежедневно.

Знаменитому мулату Жоакину Мануэлу, великому мастеру играния на скрипице, а также импровизатору куплетов

Средь ко́злищ нераспознанный козлище,

Что выпорот в глухой бразильской чаще,

Гитарою без устали бренчащий,

Страшилище, вампирища почище;

Сей сын земли, вернее, сын грязищи, —

Однако нам от этого не слаще, —

Поет куплеты, чести ищет вящей,

Нещадно упражняет голосище;

Он дам прельщает рожею зловещей,

Со спесью, всем обманщикам присущей, —

Уж он-то воет всех гиен похлеще;

А дальше в пущу – так и дебри гуще, —

Но если проще посмотреть на вещи:

– Кончай пищать, щенок распроклятущий!