Текст книги "Вечный слушатель"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: Джон Китс,Франческо Петрарка,Адельберт Шамиссо,Луи Арагон,Поль Валери,Теодор Крамер,Артюр Рембо,Райнер Мария Рильке,Геррит Ахтерберг,Иоганнес Бобровский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Ты, солнце, мне лучей дарило злато,

Твоей, луна, я знала пламя страсти, —

Лишаюсь я столь щедро мне когда-то

Распределенной вами благостыни:

Мертвеет мощь моей волшебной власти,

Лишь телу бытие дано отныне!

Но да не тщетной быть моей надежде:

Да обращусь я в статую живую!

Умрет лишь та, что днесь – не та, что прежде, —

Последнему да совершиться чуду!

Избыв любовь и муку вековую,

Я в гибели такой восторжествую:

Не будучи ничем, я все же буду!»

Эрот и Психея

…Итак, ты видишь, брат мой, что истины, данные тебе в степени Новопосвященного и данные тебе в степени Младшего Ученика суть, хотя противоречивы, все та же истина. Из ритуала при облачении степенью Мастера Входа в Ордене Храмовников в Португалии

В некой сказочной стране,

В древнем замке, в дивой чаще

Спит принцесса, – в тишине

Принца ждет в волшебном сне:

Только он поможет спящей.

Силы исчерпав почти,

Он войдет в глубины леса,

Чтоб, добро и зло в пути

Одолев, тропу найти

В тот чертог, где спит принцесса.

Сон принцессы – долгий плен,

Но в глуби его бездонной

Луч надежды сокровен.

Вкруг принцессы с древних стен

Виснет плющ темно-зеленый.

Благородным смельчаком

Принц идет, противясь бедам, —

То в обход, то прямиком.

Он с принцессой незнаком.

И принцессе он неведом.

Все назначено Судьбой:

Ей – до срока спать в чертоге,

А ему – ценой любой

Победить, вступивши в бой,

Обрести конец дороге.

Пусть вокруг темным-темно,

Но, отринув страх вчерашний

И сомненья заодно,

Принц достигнет все равно

Тайного чертога в башне, —

Для того, чтоб, не ропща,

Встать за тайною завесой

В полутьме, среди плюща,

И постигнуть, трепеща:

Он-то сам и был принцессой.

* * *

«Мы – в этом мире превратном…»

Мы – в этом мире превратном,

Где и живем и творим, —

Тени, подобные пятнам.

Облики принадлежат нам

В мире, который незрим.

Грустная ложь камуфляжа —

Мир, обступающий нас.

Так и живем мы, бродяжа

Маревом, дымкой миража

Средь ненавистных гримас.

Разве что с болью щемящей

Некто порой различит

В тени снующей, скользящей —

Облик иной, настоящий,

Тот. что от взора сокрыт.

Зрящий пришел к переправе,

Зренье дающей уму, —

Но не вернуться не вправе

К прежней, томительной яви,

Чуждой отныне ему.

Ныне тоске неизбывной

Он навсегда обречен,

Связанный с истиной дивной,

Но заточен в примитивной

Смуте пространств и времен.

Горизонт

О море, ты, что было прежде нас,

Ты бережно таишь от наших глаз

И заросли, и берега, и мели —

Ниспала мгла, разверзлась даль в цвету,

И мореход по Южному Кресту

Уверенно следил дорогу к цели.

Едва приметный контур берегов

Всегда сперва и скуден и суров.

Но, море, лишь приблизиться позволишь

К земле – предстанут травы, и цветы,

И птицы драгоценной красоты

Там, где тянулась линия всего лишь.

Об этих тайных формах только сну

Дано мечту взлелеять не одну,

И только волей и надеждой надо

Искать на грани неба и воды

Ручьи, цветы, деревья и плоды.

Лобзанья Истины – твоя награда.

Португальское море

О соленого моря седая волна,

От слезы Португалии он солона!

Слезы лить матерям суждено в три ручья

Ибо в море уходят навек сыновья,

И невестам уже не увидеть венца —

Все затем, чтоб тебя покорить до конца!

А к чему? Жертвы только тогда хороши,

Если есть настоящая ширь у души.

Кто отринет скорбей сухопутных юдоль —

Тот морскую познает, великую боль.

Ты искусно, о море, в коварной волшбе,

Но зато отражается небо в тебе!

Острова счастливых

Что за голос вдали раздается,

Что за тайное волн волшебство?

Он звучит, он легко ускользает,

Лишь прислушайся – он исчезает,

Ибо мы услыхали его.

Лишь порой ненадолго, сквозь дрему,

Он становится внятен вполне.

Он прекрасней всех звуков на свете,

И надежде на счастье, как дети,

Улыбаемся мы в полусне.

Это сказочный Остров Счастливых —

Путь к нему земнородным закрыт.

Чуть проснешься, попробуешь снова

Внять звучанью далекого зова —

Молкнут голос. Лишь море шумит.

* * *

«Жизнь моя, ты откуда идешь и куда?..»

Жизнь моя, ты откуда идешь и куда?

Отчего мне мой путь столь неясен и таен?

Для чего я не ведаю цели труда?

Почему я влеченьям своим не хозяин?

Я размеренно двигаюсь – вверх или вниз,

И свое назначенье исполнить способен,

Но сознанье мое – неумелый эскиз:

Я подвластен ему, но ему не подобен.

Ничего не поняв ни внутри, ни вовне,

Не пытаюсь достичь понимания даже,

И не боль и не радость сопутствуют мне.

Я меняюсь душой, но изнанка все та же.

Кто же есмь я, о Господи, в этакой мгле?

Что постигну, мечась в утомительной смуте?

Для чего я куда-то иду по земле,

Оставаясь недвижимым в собственной сути?

Путь мой пуст и бесплоден, – так нужен ли он,

Если смысл от деяний моих отодвинут?

Для чего мне сознанье, которое – сон?

Для чего я в реальность жестокую кинут?

Да пребуду сознаньем и слеп я, и нем.

О иллюзии! Стану под вашей защитой

Пребывать в тишине, наслаждаться ничем

И дремать бестревожно, как берег забытый.

* * *

«Рассудок мой – подземная река…»

Рассудок мой – подземная река.

Куда струится он, да и откуда?

Не знаю… Ночью, словно из-под спуда

В нем возникает шум, – изглубока,

Из лона Тайны мысль спешит в дорогу —

Так мнится мне… Не ведает никто

Путей на зачарованном плато

Мгновенья, устремившегося к Богу…

Как маяки в незнаемых просторах,

Печаль мою пронзают вспышки грез,

Они мерцают нехотя, вразброс,

И лишь волны не умолкает шорох…

И воскресают прежние года;

Былых иллюзий пересчет бесцелен,

Но, в памяти воспряв, бушует зелень,

И так божественно чиста вода,

Что родина былая поневоле

Мое переполняет существо,

И больно от желания того,

Как велико мое желанье боли.

Я слушаю… Сколь отзвуки близки

Моей душе в ее мечте туманной…

Струя реки навеки безымянной

Реальней, чем струя любой реки…

В какие сокровеннейшие думы

Она стремится будто со стыдом,

В каких пещерах стынет подо льдом,

Уходит от меня во мрак угрюмый?

О, где она?.. Приходит день, спеша,

И будоражит блеском, и тревожит.

Когда река закончит бег – быть может,

С ней навсегда окончится душа…

* * *

«Отраден день, когда живешь…»

Отраден день, когда живешь

Дневным отрезком,

И свод небес вдвойне пригож

Лазурным блеском.

Но синева, явясь тебе,

Лишь боль умножит,

Коль место ей в твоей судьбе

Найтись не может.

Ах, если б зелень дальних гор,

Поля и реки

Вобрать и в сердце и во взор,

Вобрать навеки!

Но время обрывает нить

Как бы невольно.

Пытаться миг остановить —

Смешно и больно.

Лишь созерцать, как хороши

Лазурь, дубрава —

Кто не отдаст своей души

За это право?

* * *

«Я грежу. Вряд ли это что-то значит…»

Я грежу. Вряд ли это что-то значит.

Сплю, чувствуя. В полуночной тиши

Рассудок в мысли мысль упорно прячет,

И нет в душе души.

Я существую – это ложь, пожалуй.

Я пробуждаюсь – это тоже бред.

Ни страсти нет, ни власти самой малой,

Простейшей воли нет.

Обман, оплошность разума ночная,

Навязанное тьмою забытье.

Спи, о других сердцах не вспоминая,

Спи, сердце, ты ничье.

* * *

«Важно ль, откуда приносят…»

Важно ль, откуда приносят

Запах чуть слышный ветра,

Если ответа не просит

Сердце о смысле добра?

Зачаровав, убаюкав,

Музыка льется в тиши —

Важно ль, что магия звуков

Гасит порывы души?

Кто я, чтоб с миром делиться

Тем, что несет забытье?

Если мелодия длится —

Длится дыханье мое.

Марина^[22]

Благо вам, благо! – безвольно

Я помаваю платком.

Счастливы будьте: вам больно.

С болями я не знаком.

Жизнь моя, повесть живая,

Но становлюсь сиротлив,

Словно сквозь сон прозревая,

Что оборвется прилив.

И, не спеша поначалу,

Словно пресытясь борьбой,

Хлынет навеки к причалу

Дней беспощадный прибой.

* * *

«Здесь, в бесконечность морскую глядя, где свет и вода…»

Здесь, в бесконечность морскую глядя, где свет и вода,

Где ничего не взыскую, где не влекусь никуда,

К смерти готовый заране, вверясь навек тишине,

Так и лежал бы в нирване, и отошел бы во сне.

Жизнь – это тень над рекою, что промелькнет ввечеру.

Так по пустому покою тихо идешь, по ковру.

Бредни любви суть отрава: станет реальностью бред.

Столь же бессмысленна слава, правды в религии нет.

Здесь, от блестящей пустыни прочь отойти не спеша,

Знаю: становится ныне меньше и меньше душа.

Грежу, не веруя в чудо, не обладав, отдаю

И, не родившись покуда, смерть принимаю свою.

Необычайна услада: бризом прохладным дышу,

И ничего мне не надо: бриза всего лишь прошу.

Это на счастье похоже, то, что дано мне теперь:

Мягко песчаное ложе, нет ни страстей, ни потерь.

Выбрав тишайшую участь, слушать, как плещет прибой,

Спать, не тревожась, не мучась и примирившись с судьбой,

В успокоенье отрадном, от изменивших вдали,

Бризом пронизан прохладным здесь, у предела земли.

* * *

«Ветер нежен, и в кронах древесных…»

Ветер нежен, и в кронах древесных

Без него зарождается дрожь.

Спит молчанье в пределах окрестных.

Даль, куда и зачем ты зовешь?

Я не знаю. По собственной воле

Меж собой и природою связь

Создаю, на зеленое поле

Как тяжелый мешок повалясь.

И душой – словно спинкой звериной,

Обращенной в простор голубой, —

Ощущаю, как бриз над долиной

Бытие подменяет собой.

Взором медленным шарю без толку,

Нет ли в поле кого, на виду?

В стоге сена ищу я иголку —

Дай-то Бог, ничего не найду.

* * *

«Кто в дверь стучит мою…»

Кто в дверь стучит мою,

В столь горькую годину —

Постиг ли, как таю

Своей души кончину?

Он тайну ли постиг

Моей судьбы несчастной?

Как ночью каждый миг

Томлюсь тоской напрасной?

Что на устах – печать?

Что прозябаю сиро?

Зачем же в дверь стучать

До окончанья мира?

* * *

«Старая песня в соседней таверне…»

Старая песня в соседней таверне:

Скольким похожим внимал на веку.

Слушаю, в сумрак уставясь вечерний,

И без причины впадаю в тоску.

Пусть я не знал этой песенки старой,

Это не важно, не важно ничуть.

До крови ранено сердце гитарой,

Кончились слезы – а то бы всплакнуть.

Вызвана кем и явилась откуда

Эта печаль, не моя и ничья?

Всем на земле одинаково худо,

Прошлое – вечная боль бытия.

Жизнь завершается, скоро – в потемки.

Грустная песня, печальная весть.

Есть лишь мотив, незнакомый, негромкий.

Есть только то, что пока еще есть.

* * *

«Сон безысходный коснулся чела…»

Сон безысходный коснулся чела —

Тягостен, горек.

Слышу: гармоника вновь забрела

Прямо во дворик.

Вьется незримою нитью мотив,

Весел, несложен.

Разум, соломинку счастья схватив,

Странно встревожен.

Ритмику танца ловлю на лету —

Смерть всем заботам!

Сердце, отдай же свою теплоту

Простеньким нотам!

Снова мотив сквозь окошко проник —

Так же, как прежде.

Рвется душа – хоть на час, хоть на миг —

К новой надежде.

Что же, исчезнуть и ей, отгорев,

Сумрак все ближе.

Вечной гармоники вечный напев,

Не уходи же!

Если б отдаться мечте, забытью

Мог навсегда я!

Губит гармоника душу мою,

Не сострадая.

Совет

То, что видишь во сне, окружи частоколом,

Сад устрой, оборудуй дорожки к жилью,

А затем, возле самых ворот, впереди,

Посади и цветы – пусть по краскам веселым

Опознают зеваки усадьбу твою.

Там, где зрителей нет, ничего не сади.

Делай клумбы у входа как можно богаче,

На парадный фасад не жалей красоты,

За порядком приглядывай ночью и днем.

Но на заднем дворе все да будет иначе:

Пусть покроют его полевые цветы

И простая трава разрастется на нем.

Защитись от реальности жизнью двойною,

Не давай покушаться на тайны твои,

Ни морщинкой не выдай на гордом челе,

Что душа твоя – сад за высокой стеною,

Но такой, где одни сорняки да репьи

И сухие былинки на скудной земле.

* * *

«В резьбе и в золоте, кадило…»

В резьбе и в золоте, кадило,

Дымя, качается устало.

Стараюсь, чтоб душа следила

За исполненьем ритуала.

Но – вижу взмах руки незримой,

Неслышимую песню внемлю,

В иных кадилах струи дыма

И чую сердцем, и приемлю.

Чем длится ритуал успешней,

Тем он причастней горней славе,

Где вечен ритуал нездешний.

Явь – только то, что выше яви.

Кадило движется; повисли

Дымки, напевы зазвучали, —

Но здешний ритуал – лишь мысли

О том, нездешнем ритуале.

К подножью Божьего престола

Душа свершает путь безвестный…

И шахматные квадры пола —

Суть мир земной и мир небесный.

Элегия тени

Мельчает род, и опустела чаша

Веселья прежнего. Уже давно

Холодный ветер – ностальгия наша,

И ностальгия – все, что нам дано.

Грядущее минувшему на смену

Ползет с трудом. А в лабиринтах сна

Душа везде встречает только стену;

Проснешься – снова пред тобой стена.

Зачем душа в плену? Виной какою

Отягчены мы? Чей зловещий сглаз

Нам души полнит страхом и тоскою

В последний сей, столь бесполезный час?

Герои блещут в невозможной дали

Былого, – но забвенную страну

Не видно зренью веры и печали;

Кругом туман, мы клонимся ко сну.

Который грех былого столь жестоко

Бесплодьем искупить пора пришла?

Зачем столь беспощадна воля рока,

Столь сердцу безнадежно тяжела?

Как победить, сникая на излете —

Какой войною и каким оружьем?

Для нашей скудной и заблудшей плоти

Ужели казнь горчайшую заслужим?

Прекрасная земля былых героев —

Под знойным солнцем средь лазурной шири.

Что высоко сияло, удостоив

Всех милостей тебя, возможных в мире! —

О, сколько красоты и славы прежней!

Надежды опьяняющая рьяность —

Увы, чем выше взлет, тем неизбежней

История: паденье в безымянность.

О, сколько, сколько!.. Вопросишь невольно,

Где все, что было? В глубине Гадеса,

Во свете черном никому не больно,

Ничьи стенанья не имеют веса, —

Кого, по воле темного владыки,

Отпустят в жизнь из царства древней тьмы,

Когда придем по следу Эвридики —

Иль станет так, но обернемся мы?

Не порт, не море, не закон, не вера —

Велеречивый, горестный застой

Царит один как мертвая химера

Над скорбной влагою, над немотой,

Народ без рода, стебель без опоры,

Предпочитающий не знать о том,

Что смерть спешит к нему, как поезд скорый,

И все в нутро свое вберет гуртом.

Сомнений и неверия стезя,

Ведущая во глубину сознанья,

Где никакою силою нельзя

Спастись от косной жажды нежеланья.

Сиротству подражая и вдовству,

Мы записать хотим рукой холодной

Тот сон смешной, что видим наяву,

Сон бесполезный, скучный и бесплодный.

Что станет со страной, среди народов

На Западе блиставшей, как маяк,

С когортой рыцарей и мореходов,

Вздымавших гордо португальский флаг?..

(О шепот! Вечер, ночь уже почти —

Сдержи слова ненужной укоризны;

Спокойствием страданье сократи

В огромном сердце гибнущей отчизны.

О шепот! Мы неизлечимы. Ныне

Нас пробудить бы, мнится, только мог

Вихрь той земли, где посреди пустыни,

У бездны на краю, почиет Бог.

Молчишь? Не говоришь? Ужель полезней

В себе лелеять слишком горький опыт,

О родина! Как долго ты в болезни —

И спать-то не умеешь. Жалкий шепот!)

О день, в тумане будущего скрытый:

Король воскресший твердою рукой

Спасет народ, и осенит защитой —

Взаправду ль Бог назначил день такой?

День очищенья от греха и срама —

Когда прийти назначено тебе,

Исполнить долг, разверзнуть двери храма,

Затмить глаза блистающей Судьбе?

Когда же, к Португалии взывая,

К душе-пустыне, дальний голос твой

Прошелестит, как благостная вайя

Над влагою оазиса живой?

Когда тоска, дойдя до крайней грани,

Увидит в час перед рассветом, как

Возникнут очертания в тумане,

Что ныне сердцу грезятся сквозь мрак?

Когда? Движенья нет. Меланхоличный

Черед часов: душа привыкла к яду

Ночной досады, вечной и обычной,

А день способен лишь продлить досаду.

Кто, родина, расправился с тобой,

Отравленною сделал и недужной,

Кто жалкой наделил тебя судьбой,

Прельщая пищей – сытной, но ненужной?

Кто вновь и вновь тебе внушает сны?

Кто вновь и вновь тебя могилой манит?

Твои ладони слишком холодны.

О, что с тобою, в жизнь влюбленной, станет?

Да, ты жива, да, длится бытие, —

Но жизнь твоя – лишь сонные мгновенья…

Все существо облечено твое

Позорною хламидою забвенья.

Спи – навсегда. Знай, греза голубая

Хотя бы не спалит тебя дотла —

Как сон безумный, что любовь любая

К тебе, о родина, – всегда мала.

Спи безмятежно, – я с тобой усну,

Волнениям подведены итоги;

Ты, у надежды не томясь в плену,

Не будешь знать ни жажды, ни тревоги.

Спи, и судьбы с тобой единой ради

Пребудут отпрыски твоей семьи

В таком же сне, и в нищенской отраде —

Обнять стопы любимые твои.

Спи, родина, – никчемна и ничтожна,

А коль узришь во сне надежды свет,

Знай, все – не нужно, ибо невозможно,

И цели никакой в грядущем нет.

Спи, кончен вечер, наступает ночь,

Спи, – ненадежный мир смежает веки,

Предсмертным взором отсылая прочь

Все, с чем теперь прощается навеки.

Спи, ибо все кончается с тобой.

Ты вечной жизни жаждала во славе

Пред этой пустотою голубой —

Быть вечным вымыслом? О, спи, ты вправе

Исчезнуть, не внимая ничему;

Для праздных душ в мечтаньях мало проку;

Вечерний час уводит нас во тьму

Навстречу ветру, холоду и року —

Так, лику смерти противостоя,

Взглянув во мрак, что мир вечерний кроет,

Промолвил римский император: «Я

Был всем, однако быть ничем – не стоит»^[23].

Алваро де Кампос

(Фернандо Пессоа)

Курильщик опиума

Господину Марио де Са-Карнейро

Душа больна, – и пусть не столь жестоко

Хворать и выздоравливать в бреду, —

Я погружаюсь в опий и бреду

Искать Восток к востоку от Востока.

Я много дней страдаю на борту

От боли головной и от горячки,

И сил, чтоб выносить мученья качки,

Должно быть, никогда не обрету.

Презрев устав космического круга,

По шрамам золотым свой путь продлив,

Я грежу, что в приливе есть отлив

И наслажденье – в ганглиях недуга…

Но механизм несчастия таков,

Что вал не совершает оборотов, —

И я плыву меж смутных эшафотов

В саду, где все цветы – без черенков.

Вхожу, на произвол судьбы оставлен,

В сплетенный сердцем кружевной узор,

Мне чудится: в моей руке топор,

Которым был Предтеча обезглавлен.

Я, заточенный, сызнова плачу

За все, что прежде натворим предки.

Мои больные нервы – в тесной клетке,

Я в опий, словно в ямину, лечу.

На зов его, не говоря ни слова,

В прозрачные спускаюсь погреба,

И вот луна восходит, как Судьба,

И ночь алмазами искрится снова.

А наш корабль сегодня, как вчера,

Плетется по Суэцкому каналу,

И жизнь моя на нем течет помалу,

Тягучая, как камфара с утра.

Я зову дней растраченных не внемлю

И утомлен, меня берет тоска —

Она во мне, как жесткая рука,

Что душит, но не даст упасть на землю.

Я в захолустье португальском жил

И познавал природу человечью,

Я с детства овладел английской речью

И упражняюсь в ней по мере сил.

Приятно было бы порой в «Меркюре»^[24]

Стихи свои увидеть иль рассказ —

Мы все плывем, и я грущу подчас,

Что до сих пор не видел даже бури!

Тоскливо дни проходят на плаву,

Хотя порой со мной ведут беседы

Какие-то британцы, немцы, шведы —

Я болен тем, что до сих пор живу.

И я смотрю уже как на причуду

На путь в Китай и прочие края:

Ведь есть один лишь способ бытия,

А мир и мал, и очень сер повсюду.

И только опий помогает мне

От жизни, – вязкой скуки и болезни;

Я в подсознаньи прячусь, в утлой бездне.

Как блекнет все, что не внутри, а вне!

Курю. Томлюсь. Чем далее к востоку —

Тем ближе запад, и наоборот.

Коль скоро Индия во мне живет,

То в Индии реальной много ль проку?

Мне горько быть наследником в роду.

Видать, везенье увезли цыгане.

И перед смертью – ведаю заране! —

На собственном замерзну холоду!

Я лгал, что делом инженерным занят,

По Лондонам и Дублинам спеша.

Старушка-нищенка – моя душа —

За подаяньем Счастья руку тянет.

Корабль, не направляйся в Порт-Саид!

Плыви уж сразу к дальнему Китаю!

Я в смокинг-рум'е время коротаю,

Со мною – граф (болтун и сибарит).

Зазря к Востоку плавал я, похоже.

Печально, что ни сил, ни денег нет.

Я есмь сомнамбулический поэт

И монархист, но не католик все же.

Вот так и жить с людьми бы, в их числе,

И не вести бы счет любой банкноте!

Однако нынче я в конечном счете

Всего лишь пассажир на корабле.

Я неприметней всех людей на свете.

Скорей слугу заметишь вон того,

Как жердь, сухого, – посчитав его

Шотландским лэрдом (правда, на диете).

Нет дома у меня. Растрачен пыл.

Скабрезный тип, помощник капитана,

Видал, как я иду из ресторана

Со шведкою… и сплетню распустил.

Кому-нибудь я поломал бы кости

В один прекрасный днесь и повод дал

Для разговора бы, что вот, скандал…

Нет, выше сил молчать, кипя от злости.

Я целый день курю и что-то пью

Американское, тупея разом.

Что выпивка! Поддерживал бы разум

Похожую на розу жизнь мою!

Ложатся долгой чередою строки,

Талантик мой, как вижу, мне не впрок.

Вся жизнь моя – убогий хуторок,

Где дух изнемогает одинокий.

Британцы – хладнокровнейший народ.

Спокойнейший. Подобных в мире нету.

Для них судьба ясна: подбрось монету —

И счастье к одному из них придет.

Но я – из той породы португальцев,

Что без работы, Индию открыв,

Остались. Правда, я покуда жив,

Но только смерть – удел таких страдальцев.

А, дьявол побери весь белый свет!

Наскучила и жизнь, и обстановка.

Мне мерзок стал Восток. Он – как циновка,

Скатать ее – всех красок нет как нет.

И снова опий. Бесконечно жуток

Долг проползти сквозь столько дней подряд,

А тех благонадежных, что едят

И спят в одно и то же время суток, —

Побрал бы черт! Но вся моя беда —

Расстройство нервов, безнадежно хворых.

Кто увезет меня в края, в которых

Я захочу остаться навсегда?

Увы! И сам томленья не отрину!

Мне стал бы нужен опий, но иной —

Что в краткий миг покончил бы со мной

И в смерть меня вогнал бы, как в трясину!

О лихорадка! Это ль не она?

Нет, в самом деле, это лихорадка.

Жизнь длится от припадка до припадка,

Что ж, истина открылась – хоть одна.

Настала ночь. Рожок зовет на ужин.

Общественная жизнь – всего важней!

Блюди, блюди чередованье дней

Вот так-то! И хомут тебе не нужен!

Нет, вряд ли это все мне с рук сойдет.

Увы – не обойтись без револьвера,

И лишь тогда вернется в сердце вера

И, может быть, закончится разброд.

Кто взглянет на меня, сочтет банальной

Всю жизнь мою… Ах, мой наивный друг…

Ведь это мой монокль на все вокруг

Глядит с усмешкой неоригинальной.

Любое сердце сгинуло б давно,

Лишь встретившись с моим астральным мраком.

Сколь многим под таким же точно фраком

Мой вечный страх скрывать не суждено?

Еще хотя б настолько я снаружи

Изящно сложен был, как изнутри!

Скольжу в Мальстрем, – увы, держу пари,

Что я хочу скользить в него к тому же!

Я лишний человек, и в этом суть.

Пускай протерт рукав, засален лацкан,

Но ты, мечтой высокою заласкан,

С презреньем можешь на других взглянуть!

Мне хочется порой завыть от злобы,

Кусать и грызть свои же кулаки.

Да, это было б нормам вопреки

И зрителей почтенных развлекло бы.

Абсурд, на сказочный цветок похож

Той Индии, которой нет в помине

В морях Индийских, – мне зажегся ныне.

Спаси меня, Господь, иль уничтожь!

Лежать бы, ничего не замечая

Здесь, в кресле, – а конец для всех един.

Я по призванью – истый мандарин,

Но нет циновки, полога и чая.

Ах, как бы очутиться я хотел

В гробу, в могиле, под земным покровом.

Жизнь провоняла табаком лавровым.

Куренье – мой позор и мой удел.

Избавь меня, о Боже, от обузы

Всей тьмы, скопившейся во мне, внутри!

Достаточно комедий! Отвори

Моей душе спасительные шлюзы!

Суэцкий канал, с борта парохода

Барроу-ин-Фернесс^[25]

I Я жалок, я ничтожен и смешон,

Безмерно чужд и целям и заветам —

Как все: один их начисто лишен,

Другой, быть может, ищет их – да где там!

Пускай влекусь к добру – по всем приметам

Дурной дороги выбор предрешен.

Плетусь, как призрак, – наг, опустошен

И ослеплен потусторонним светом.

Все то, во что я верю, – чистый вздор,

Приемлю скромно жизнь мою простую —

Пишу стихи, вступаю в разговор.

Оправдываться? Боже сохрани!

Менять натуру? Все одно впустую.

– Довольно, сердце: хватит болтовни!

II Теурги, духи, символы наук…

Слова, слова – пустые оболочки.

А я сижу на пристани, на бочке,

И вижу только то, что есть вокруг.

Все понимать – нелегкая задача.

А пусть и так. Что, впрочем, за нужда?

Грязна и холодна в реке вода.

Вот так живу я, очень мало знача.

О мир подлунный, узел суеты!

Какое же терпение благое

В руках того, кем расплетаем ты?

И предстает пред нами все как есть.

Во что играть? В любовь, во что другое?

Что до меня – я с бочки должен слезть.

III Струись и к морю увлекай, река,

В душе моей скопившуюся скуку!

Какое «увлекай»!.. На боль, на муку

Тебе, река, плевать наверняка.

Вслед за ослом трушу вдоль большака.

Никак не хочет жизнь постичь науку:

Названья не давать пустому звуку

И на мираж не вешать ярлыка!

Гостеприимный Фернесс! На три дня

Наедине с тобой, как в тесной клетке,

Свели дела проклятые меня.

Уеду, – гость презрительный и редкий

(Струись и ты, привычек не сменя), —

Стряхнув на воду пепел сигаретки.

IV Расчет перепроверив десять раз,

Я сдал его. Теперь все ясно, просто.

Моя душа – подобие помоста,

Где выставлена муха напоказ.

Я завершил детальнейший анализ,

Определяя, где и чья вина.

Практическим советам – грош цена,

Теории, увы, не оправдались.

Зачем доклад, совет иль образец

Тому, чей мозг сломался, как зубец

У эмигранта в старенькой расческе?

И надписать пора, сомненья нет,

Тяжелый запечатанный пакет,

В котором – я и все мои наброски.

V О Португалия, как много дней

Я вне тебя! А сердце к дому тянет:

Пока в разлуке мы, оно не станет

Ни тише, ни спокойней, ни сильней.

Все истеричней разум, все больней,

О, как его родимый берег манит!

А хитрый Фернесс лишь порою глянет

В глаза мне – и спешит среди камней.

Не слишком ли спешит? Пожалуй, да.

А, черта ли в самокопанье злобном?

Довольно метафизики, стыда,

Межвременья и лжи – со всем подобным

Покончим, удаляясь на покой.

Ах, если б стать причалом иль рекой!

Коэльо Пашеко

(Фернандо Пессоа)

За пределом других океанов

Памяти Алберто Каэйро

В лихорадке в пылу за пределом других океанов

Становились явления жизни яснее и чище

И привиделся город существ

Не совсем нереальных но мертвенно-бледных святых наготой чистотой

И виденью дразнящему входом служил я в то время как чувства хотел испытать

Ибо в каждой душе есть понятие зримого мира

Ибо жить оставаясь в живых

Это значит что чувствовать скажется в способе жизни

Но однако же лица спокойней росы оставались

Нагота означала безмолвие форм не имеющих плоти

И реальность понять не могла как же стала такою она

Только жизнь только жизнью была жизнью как таковой

Многократно безмолвно стараюсь постигнуть умом

Как машина которая смазана и потому не шумит

Мне приятен покой тишина и возможность не двигаться

Ибо так достигается то равновесье которое нужно чтоб мыслить

Постигаю что в эти моменты рассудок в работе

Но не слышу его он старается тихо трудиться

Как машина в которой трансмиссии движутся плавно зубцы не скрипят

И услышать нельзя ничего лишь скольженье добротных деталей ни шороха в общем

Иногда размышляю другие быть может все чувствуют так же как я

Но у них голова начинает болеть начинает кружиться

Эта память явилась ко мне как могла бы явиться любая другая

Например я припомнить бы мог что никто не внимает скольженью деталей

И не знает о них ничего да и знать-то не хочет

В этом зале старинном в котором оружье висит на поблекших щитах

Как скелеты как зримы знаки минувших эпох

Я скольжу человеческим взором и жадно пытаюсь в доспехах увидеть

Сокровенную тайну души послужившую поводом к жизни моей

И когда обращаю печальные взоры на щит для оружия стараясь не видеть его

Прозреваю железный скелет постигаю его но понять не могу

Отчего он вступает в меня во владенье вступает как некая дальняя вспышка

Слышу звук бытие постигаю двух шлемов совсем одинаковых внемлющих мне

Копья четкою тенью своей утверждают меня в пониманье нечеткости слов

И невнятных двустиший все время скользящих в уме

Я внимаю биенью сердец тех героев которые мне воздадут по заслугам в грядущем

И в неверности чувств натыкаюсь опять на себя и на прежние спазмы

Той же выцветшей пыли того же оружья свидетельства прежних эпох

В этот зал я вступаю в большой и пустой в миг заката

И безмолвия он удивительно сходен с устройством души

Он расплывчатый пыльный и эхо шагов здесь так странно звучит

Словно эхо которое слышно в душе если шаг не поспешен

В окна грустные смотрит тускнеющий свет

И бросает на темные стены неясные тени

Этот зал и пустой и просторный конечно душа

А движение воздуха пляска пылинок всего только мысли

Да овечья отара печальная вещь

И поэтому даже не нужно при мысли о том кто ушел вспоминать про другие печали

Ибо так получилось поэтому что получилось то истиной стало

И поэтому все что печально отныне с овечьей отарою схоже

Несомненно как раз потому повторяю что овцы и вправду печальны

Я ворую момент удовольствия ценную вещь получая

Лишь за несколько малых кусочков металла. Подобная мысль не трюизм не

банальность

Ибо я не считаю возможным кусочки металла и что-то другое считать за единое нечто

Если б взял я латунь предположим и стала она артишоком

С удовольствием я бы послушал когда бы хоть кто-то попробовал истолковать

происшедшее

Подсказал бы возможность не думать откуда берется и что и зачем

Я утратил бы страх что однажды пойму

Что мои размышленья о разных предметах вполне беспредметны

Что позиция тела способна нарушить его равновесье

И что сфера не тело поскольку бесформенна

Если все это так и позиция вызовет звук

Я обязан считать что и звук не считается телом

Но тому кто постиг интуицией звука бесплотность

Бесполезны мои заключенья и даже вредны ибо им не поверят

Если я вспоминаю что люди бывают которые могут играя в слова сообщать им

духовность

А для этого часто смеются и многое могут сказать обо многом

Доставляя себе удовольствие и находя обаянье в игре циркового паяца

И тревожатся если на их облаченье пятно попадет от прованского масла

Я считаю счастливым себя ибо столько вещей для меня непонятны

Я в искусстве любого рабочего вижу рожденье незнаемой вещи

Потому что искусства не знаю но вещь осязаю

А рабочий затем и рабочий что знает искусство

Мой физический облик причина моих огорчений

Я же знаю что вещью являюсь а значит и прочие вещи мне тоже подобны

Я же знаю что вещи другие как впрочем и я полагаю что я это общая вещь

Я не думаю но полагаю что думаю так

И такая манера себя представлять облегчает мне жизнь

Я аллеи люблю тополей городских и тенистых кривых

По которым приятно шагать озираясь вокруг

Созерцая деревья и радуясь взглядом без ясной причины

Ибо эти аллеи врата в беспредельную сущность мою

Неизменны аллеи они вызывают всегда удивленье во мне

Сколько раз ни меняю свои ощущенья и вкусы

Но они постоянно находят возможность меняться в согласье со мной

Я не знаю о них ничего правда знаю хоть то что не знаю

Постиженье поэзии это условие жизни

Я не чувствую впрочем поэзии в ней ничего не понять

Потому вероятно что к жизни условной не годен

А когда бы сумел понимать то пришлось бы менять всю структуру свою

Ведь в поэзии главное знать что она непостижна

Есть немало прекрасного что безусловно прекрасно

Но порывы души красотой воплощаются в вещи

И откуда нам знать изначальную их красоту

Если вижу шаги значит вижу всего лишь шаги

Равномерные столь же как если бы я в них нашел