Текст книги "Вечный слушатель"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: Джон Китс,Франческо Петрарка,Адельберт Шамиссо,Луи Арагон,Поль Валери,Теодор Крамер,Артюр Рембо,Райнер Мария Рильке,Геррит Ахтерберг,Иоганнес Бобровский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Я дурой вас считал, притом весьма большой.

* * *

«Себя, о Клоримен, счастливым я почту…»

Себя, о Клоримен, счастливым я почту,

Чуть снизойдете вы, – и тут же, в миг единый,

Я становлюсь такой разнузданной скотиной,

Что уж помилуйте меня за прямоту.

О да, выходит так: лишь низкому скоту

Не станет женский пол перечить с кислой миной;

Не сам Юпитер ли, коль представал мужчиной,

Отказом обречен бывал на срамоту?

Приявши лучшее из множества обличий,

Европу он украл, облекшись плотью бычьей,

И к Леде лебедем подъехал неспроста, —

Для мужа способ сей хорош, как и для бога:

Тот сердце женщины смягчить сумеет много,

Кто к ней заявится в обличии скота.

* * *

Предположить, что мной благой удел заслужен,

Что ночь души моей – зарей освещена,

Что в карточной игре с темна и до темна

Выигрываю я дукатов сотни дюжин;

Понять, что кошелек деньгами перегружен,

Что кредиторам я долги вернул сполна,

Что много в погребе французского вина

И можно звать друзей, когда хочу, на ужин;

Спешить, как некогда, побыть наедине

С божественной Климен, не изменявшей мне, —

О чем по временам я думаю со вздохом, —

Иль, благосклонности добившись у Катрин,

Забыться в радости хотя на миг один —

Вот все, чего вовек не будет с Фоккенброхом.

Японскии сон

Как-то раз, как-то раз

Я по уши увяз

Во сне, в бреду великом:

Я влез на месяц молодой

Над океанскою водой,

Над Тенерифским пиком.

Снилась мне, снилась мне

В том невозможном сне

Младых гишпанцев тройка:

Под мышки головы зажав,

Поскольку каждый был безглав,

Куплеты пели бойко.

Следом вдруг, следом вдруг

Явился мне паук

Британии поболе, —

Он порывался взять реванш,

Разгрызть пытался флердоранж,

Ревмя ревя от боли.

А внутри, а внутри

Чудовищной ноздри

Давид метал каменья

И – краснорож, рыжебород —

Терзал верзила роммелпот,

Дрожа от вожделенья.

Жуткий клык, жуткий клык

Он метил каждый миг

Воткнуть слону под ребра, —

Он шар земной пронзал насквозь,

Раскручивал земную ось

И хохотал недобро.

В страшный зев, в страшный зев

Вместились, присмирев,

Французские актерки, —

При каждой кавалер француз, —

Усердно услаждали вкус

Напитками с Мальорки.

Сквозь кишки, сквозь кишки

Шли сотнями быки,

А также – вот так штука! —

Кареты мчались взад-вперед

И было множество забот

У юнкера Безбрюка.

Под хвостом, под хвостом

Приметил я потом

Ряд гейдельбергских бочек;

Испанский флот, войдя в азарт,

В себя деньгами из бомбард

Палил без проволочек.

Из нутра, из нутра

Пылал огонь костра:

Там орден Иисуса

Смолу готовил и свинец

И мученический венец

Сплетал для Яна Гуса.

А спина, а спина

Была распрямлена

Мостом от зюйда к норду.

И некто, вспухший и с горбом,

Вопил, биясь о стенку лбом:

«Кому бы въехать в морду?»

Под скулой, под скулой

Нагажена пчелой

Была большая груда:

От меду стался с ней понос, —

И снял штаны ученый нос

Для потрясенья люда.

Под губой, под губой

Стоял кабан рябой;

Лупя ногою в брюхо,

Залез мужик на кабана,

А вслед за ним, пьяным-пьяна,

Туда же влезла шлюха.

Жуткий хвост, жуткий хвост,

Что доставал до звезд,

Мечом стоял тяжелым;

И кровожадны, и толсты

Там все английские хвосты

Стояли частоколом.

А клешня, а клешня

Из адского огня

Тащила ввысь Плутона,

Чтоб там прибить его скобой,

И звезды в ужасе гурьбой

Летели с небосклона.

Тут как раз, тут как раз

В короткий миг погас

Мой сон несообразный, —

Заря всходила, я во тьме

В неописуемом дерьме

Лежал в канаве грязной.

Размышления, изложенные во время пребывания в шлюпке среди волн морских, вблизи от Золотого Берега (Гвинея), для моего друга Н. Н

В сопровожденьи четырех

Солдат и не вполне пригожих

Одиннадцати чернокожих

Плывет по морю Фоккенброх,

За каравеллою враждебной

Спешит, чтоб изловить воров,

Чтоб оным всыпать будь здоров

И тем исполнить долг служебный.

Грозит тайфун, грозит мушкет,

Ужо сейчас заварим дело…

Однако где же каравелла?

Смоталась. Жаль: была – и нет.

Ну что ж: заминку не премину

Использовать. Покой вокруг, —

Письмо примите, милый друг,

К окну присядьте, иль к камину,

Иль в тень древесную, к ручью,

Где прежде вместе мы сидели,

Импровизируя рондели, —

Оплачьте же судьбу мою.

Вдыхая дым любимой трубки,

В родном краю грустите вы;

Я тоже закурил, – увы,

Не дома, а в казенной шлюпке.

О да, презреннейший металл

Перепадать мне начал ныне:

Немало золота в пустыне.

Я бедным – был, богатым – стал.

Но кровь все так же бьется в жилах;

И мучает меня, как встарь,

Очаровательная тварь,

Которую забыть не в силах.

По десять и по двадцать раз

Ее желаю ежечасно,

И в мыслях столь она прекрасна,

Что недостойна смертных глаз.

Печалюсь: Боже всемогущий!

Когда же отдохнуть смогу

На милом сердцу берегу

От здешних мавританских кущей?

Чудесным стало мниться мне

Все, пережитое когда-то, —

Мой друг, я вас люблю как брата,

На расстоянье же – вдвойне.

Судьба моя, судьба дрянная!

Скорблю во сне и наяву.

Забавно: я ревмя реву,

Былые шутки вспоминая.

Из памяти, из родника

Пью с вожделением и дрожью:

Свиданья с нашей молодежью

Жду, кажется, уже века.

Но, столько лет проведши в зное,

Пускай не обратившись в труп,

Ведь я сойду за старый дуб,

А не за что-нибудь иное!

Всему, всему жара виной —

Здесь жарко, словно пекло рядом:

Я скоро стану карбонатом, —

Вернее, тощей отбивной.

Так я пишу, в тоске по дому,

Представьте мой плачевный вид:

Полдневный зной меня коптит,

Как пересохшую солому.

Шесть лет без женщин проторчав,

На что останусь я способен?

Я буду мумии подобен,

Пусть, как и прежде, величав!

Но нужно ль наперед срамиться,

Покуда в сердце у меня

Толика юного огня

И шарма прежнего частица?

Я верю, будет нам дано,

Доверясь божескому дару,

Пожить, порифмовать на пару,

Смеяться, ежели смешно.

Дождаться б только дня отплытья

Из этой чертовой страны,

Когда ее со стороны

Смогу безжалостно бранить я!

Лишь довести б домой металл,

Испив до дна сей мерзкий кубок!

Пускай струится дым из трубок,

А я гореть уже устал.

Надеюсь, вы теперь не хворы.

Когда вернусь, любезный друг,

Жду встретить все такой же круг

Приятелей; тот круг, который

Еще цепочку дней и лет

Нам славно скоротать поможет.

Богатство счастья не умножит,

И радости без друга нет!

Но кто-то, озирая воды,

Вскричал (а я-то грыз перо!):

«Корабль по курсу!» – Ну, добро:

Стихи останутся без коды.

Ужо теперь в конце концов

Сумею подойти впритирку,

Поймаю и возьму за шкирку

Проштрафившихся наглецов!

Не дам, не дам ни дюйма спуску

Ни каперам, ни кораблю:

С товаром вместе изловлю

И перцу выдам на закуску!

Не сносят воры головы!

Нам будет их корабль наградой!

Адью! Да станет вам отрадой

Все то, к чему стремитесь вы.

Эпитафия Фоккенброху

Здесь Фоккенброх почиет на века,

Прокурен и продымлен до предела.

Людская жизнь сопоставима смело

С дымком, легко летящим в облака;

Да, как дымок его душа взлетела,

Но на земле лежать осталось тело,

Как отгоревший пепел табака.

Ян Лейкен

(1649–1712)

Видимость

Сну подобно бытие —

Мчится, как вода в ручье.

Кто возропщет на сие,

Чей могучий гений?

Люди тратят годы, дни

На восторги, но взгляни —

Что приобрели они,

Кроме сновидений?

Счастья не было и нет

У того, кто стар и сед, —

День ли, час ли —

Глянь, погасли,

Унеслись в потоке лет.

Плоть, вместилище ума, —

Лишь непрочная тюрьма,

Все для взора

Меркнет скоро,

Впереди – одна лишь тьма.

К прелестным песням девицы Аппелоны Пинбергс

Когда сиянье небосклона

Явилось над земное лоно,

Запела нежно Аппелона.

Ночные грезы, где вы?..

Звучала песня девы,

Рассеивая мрак, —

В то время, как

В природе песнь росла своя:

Трель соловья.

Он с песней девы спорил,

Ей вторил —

Не сестре ль?

За трелью трель,

Их —

Тьма!

Свистал,

Цокал.

Тих

Весьма

Стал

Сокол —

Нет хищника известней,

Но и он пленился песней!

Ко тверди голубой

Наперебой

Рвались напевы

Соловья и девы,

Нежно, властно

Не смолкая.

О Боже, сколь прекрасна

Песнь такая!

Приход рассвета

Тебе, прекрасному, привет,

Златых палат посол, Рассвет,

Что постучался в ставни;

Не медли, друг мой, за окном,

Войди, благослови мой дом,

Ты мой знакомец давний.

Ты приглашения не ждешь,

Легко и весело грядешь,

Пришелец издалече, —

Покуда в сумраке стою,

Стучишься в комнату мою

И радуешься встрече.

Тебе во всем подобен тот,

Кто водворил на небосвод

Главнейшее светило, —

Кто ждет в предутренней тиши

Пред ставнями моей души,

Не угашая пыла.

Кто я такой? О скорбь, о страх —

В гнилом дому червивый прах,

И мною ад заслужен, —

Но ждет Господь у этих стен,

Не мыслит он, что я презрен,

Что я ему не нужен.

Войди же нынче, как вчера,

Посланник вечного добра,

Столь робкий поначалу, —

Неси благую весть сюда,

Что все заблудшие суда

Ты приведешь к причалу.

Виллем Билдердейк

(1756–1831)

Сверчок

Чудесно бытие

Твое:

Порою сенокосной

Ты, славный полевой сверчок,

С травинки нежной на сучок

Спешишь за каплей росной.

Пшеничное зерно

Давно

В амбары лечь готово;

Ты слышишь – в поле серп звенит,

Ты малой долей будешь сыт

Обилия земного.

На жатве, в молотьбе

Тебе

Крестьяне услужают:

И твой веселый разговор,

И звонкий лягушачий хор

Их уши ублажают.

Ты не взыскуешь бед, —

О нет! —

Как злобные невежды,

Спешишь высоко ты вознесть

О лете радостную весть,

Селянам дать надежды.

Заслушались, любя,

Тебя

Бессмертные богини,

Венерой ты благословен,

Напевом чистым слух камен

Ты услаждаешь ныне,

Не прерывай игру!

В миру

Удела нет чудесней:

Ты, малая земная тварь,

Взнесен над смертными, как царь,

И продолжаешь песни.

Совесть

Что ты еси? Творца премудрая забава?

Непостижимости незыблемая суть?

Тебя приносит ночь, – ты рвешься к нам прильнуть

И нам продиктовать – что право, что неправо.

Ты, эфемерная над бездной переправа,

Что ты еси, вещай! В тупик ведущий путь?

Вращенье шестерен, что не дает уснуть?

Томлений и надежд всечасная облава?

Где пребываешь ты? Внутри или вовне?

Царишь ли наяву? Мерещишься ли мне?

Иль отраженье ты чужих страстей, не боле?

И до ответа мне Всевышний снизошел:

«Я есмь все то, что есть, и совесть – мой глагол,

И он гласит тебе: страшись Господней воли».

Эверхард Йоханнес Потгитер

(1808–1875)

Матильда

Голос лютни тихострунной

Прозвучал Матильле юной

Сквозь вечернее окно:

Не закрыты была ставни,

Схлынул вал жары недавней,

Так прохладно, так темно!

Ветерок скользил над нею,

Гладил волосы и шею,

Гладил плечи, осмелев,

И струились из прохлады

Сладкозвучные рулады

И пленительный напев.

Под окно из лунной пущи

Вышел юноша поющий,

Посреди ночных теней

Дерзостно представши взору, —

В дом, за шелковую штору,

Пожелал проникнуть к ней.

Все же деве было ясно,

Что впускать небезопасно

По ночам певцов к себе.

Сердце тает, словно свечка:

Береги свое сердечко,

Не ответствуй их мольбе!

Но стоял певец влюбленный

На лужайке на зеленой,

С лютней звонкой на весу, —

Он не пел: «Склонись поближе!»

Не шептал: «Впусти, впусти же!»

Нет, он пел ее красу.

Пел певец: «Какие брови!

Как сдержу волненье крови,

Если на уста взгляну?

Каждый взгляд ее недаром

Полон сладостным нектаром!»

Как не подбежать к окну?

Пусть доказано бесспорно,

Что весьма любовь злотворна,

Преисполнена тщеты —

Но как сладостно, как славно

Слышать, что на свете равной

Не найдется красоты!

И в окно она взглянула,

И мигнула, и кивнула,

И, смущения полна,

Опуская взоры долу,

Напевая баркаролу,

Закружилась у окна.

Но певец, упрям и зорок,

Видел: меж оконных створок

Показалась щель как раз…

Хрустнул куст, расцветший пышно.

Кто в окно скользнул неслышно —

Неизвестно. Свет погас.

Солдат егерского полка

Эх, егерек, бедняга,

Седеющий солдат,

Слуга того же флага,

Что сорок лет назад!

Ты хворями тревожим,

Но койка в доме Божьем

Не для твоих седин, —

Твой жребий безотраден,

Казенный кошт не даден,

Ты брошен, ты один.

Пускай трешкот разгромлен,

Влекомый бечевой, —

Неужто так же сломлен

И дух высокий твой?

Питомцы неудачи,

Вы вдоль дорог, как клячи,

Влачитесь, егерьки,

Шагаете без счета —

Помог бы вам хоть кто-то,

Да, видно, не с руки.

Упрямый, седоглавый,

Плетешься тяжело;

Со дней военной славы

Две сотни лет прошло

Голландия, свободной

Воспряв из пены водной,

Поднять могла в гербе

Ветрило с бечевою, —

Отмстившая с лихвою,

Благодаря тебе!

Страна копила силу

Врагам наперекор,

Канату и ветрилу

Покорствовал простор,

Был величав и четок

Приказ луженых глоток,

И барки строем шли

Вдоль берегов прекрасных

Земель новоподвластных

И вдоль родной земли!

Но неудачный жребий

Нам выпал в те года,

Зашла, как видно, в небе

Счастливая звезда.

Упрямо шли к победе

Чванливые соседи —

Поди, останови!

Хвала тебе, бедняге!

Лишь ты огонь отваги

Сумел сберечь в крови.

Эх, егерек, не ты ли

Отчизне был слугой?

Ты дряхнешь, ты в могиле

Стоишь одной ногой.

Но есть иное благо,

Есть честь и гордость флага,

И вновь грядет рассвет:

Над крепостною башней

Не свял еще вчерашний

Венец твоих побед!

Еще настанет битва,

Ты первым будешь в ней, —

Да сбудется молитва

Твоих тяжелых дней!

Былые помни войны,

Храни огонь, достойный

Наследья твоего, —

И в старости превратной

Блюди свой опыт ратный,

Живое мастерство!

Эх, егерек убогий,

Эх, егерек седой!

Озарены дороги

Счастливою звездой!

И вдаль с тобою мчится

К рассвету колесница,

Ты, гордый и прямой,

Стоишь в мундире новом,

Стоишь в венке лавровом —

Прими же грошик мой!

Так и этак

О, радость юного огня, Почтеннейшие! Навсегда

Когда, усилий не ценя, Умчались юности года, —

Я в горы шел, – когда меня Как их воспомню без стыда

Манили кручи, – И сожалений?

Чтоб там, в тени густой сосны, В конюшне стоя без седла,

Познать величье вышины, Была лошадка весела,

Где с осени и до весны Она не грызла удила

Гнездятся тучи. В горячей пене.

Воистину бывал я рад, Сияли зеленью леса,

Когда летел на землю град, Сверкала на траве роса,

Небес багряный маскарад Мне улыбались небеса

Мне был по нраву, – В начале мая,

Но гром стихал, редела мгла, Так звонко пели соловьи,

Заря благую весть несла: Но мне хотелось в забытьи

Ушла зима, весна сошла Оплакать горести свои

На мир по праву! Весне внимая.

О, встреча с морем и волной, Быть может, мне претил покой,

Когда палит июльский зной Я рвался в море сквозь прибой,

И жаждет лист во тьме ночной Меня над бездною морской

Почуять влагу, Валы качали;

Но вал морской к прибрежью льнет, Вернувшись, я лишался сил,

Прибой под скалами ревет, – Меня смущал мой юный пыл, —

Веди ладью в водоворот, В забавах я не схоронил

Яви от вагу! Свои печали.

Как юный бог, спеша вдохнуть Звенел смычок в вечерний час,

Грозу в подставленную грудь, Шли косари в веселый пляс,

Плывешь, победоносный путь Неужто счастье каждый раз

Во тьму нацеля, Лишь в танцах было?

Чтоб без руля и без ветрил Благоухал высокий стог,

Скользить, покуда хватит сил, В нем до зари проспать я мог

Лететь, покуда не испил А на хрустальный ручеек

Весь кубок хмеля! Луна светила.

О, роскошь – в поле иль в лесу Порой из ближнего села

С ружьем тяжелым на весу Навстречу мне девчонка шла,

Умело выследить лису – Тропа всегда узка была

Хвала добыче! Среди пшеницы,

А если крупно повезет – А нынче – сколько ни шумят

Под вечер сбить тетерку влет, Цветы, но их покров не смят,

Кто в восхищенье не придет Навек увял роскошный сад

От доброй дичи? Моей денницы.

О, роскошь юношеских лет, Чуть свет с постели я вставал,

Когда вела меня чуть свет Скорей, чем рог к охоте звал

За раненым самцом вослед Но нет, я весел не бывал,

Тропа оленья, Охотясь в чаще, —

О, как он взоры мне ласкал, Печально брел по лесу я

И посреди отвесных скал И слышал только гром ружья,

Величья гибели искал, И крики соек у ручья,

А не спасенья! И стон щемящий.

Крыла у юности легки: О чем я думал в те года?

Как сладостно надеть коньки При свете солнечном всегда

И с ветром наперегонки Зеркальная равнина льда

Лететь свободно, Всего чудесней, —

Бежать по брызжущему льду, Звенела песня над катком:

Забыть печаль на холоду, «Взгляни кругом, беги бегом», —

В философическом бреду Но не томился ль я тайком

Не гнить бесплодно! При звуках песни?

О, как сверкает окоем, Нет, много лучше было мне

Когда с подружкою вдвоем С друзьями – иль наедине —

То спуск встречая, то подъем, Сидеть в домашней тишине

Скользишь с опаской, И беззаветно

И на бегу почуешь вдруг Внимать живительный родник

Касание горячих рук, В словах проникновенных книг,

И, слыша шуточки вокруг, Последних истин каждый миг

Зальешься краской. Взыскуя тщетно.

Албрехт Роденбах

(1856–1880)

Мечта

Плывут седые облака

в лазури высоты.

Глядит ребенок, погружен

в мечты.

И, изменяясь на лету

уходят облака в мечту,

они плывут, как сны точь-в-точь,

прочь, прочь,

прочь.

Плывут седые паруса,

торжественны, чисты.

Глядит ребенок, погружен

в мечты.

И, уменьшаясь на лету,

плывут кораблики в мечту,

не в силах ветра превозмочь,

прочь, прочь,

прочь.

Плывут миражи вдалеке,

плывут из темноты.

Глядит ребенок, погружен

в мечты.

И нагоняет на лету

мечта – мечту, мечта – мечту,

чтоб кануть в Лету, кануть в ночь,

прочь, прочь,

прочь.

Лебедь

Прохладно; первая звезда

в просторах замерцала;

и в девственный глядится пруд

небесное зерцало.

В объятьях ночи и луны,

сияние струящей,

прекрасный лебедь на воде

лежит, как будто спящий.

Он гладь невинную крылом

восторженно тревожит,

и пьет, и грезит, как поэт,

и прочь уплыть не может.

Ему ответит на любовь

печаль воды озерной,

и образ отразит его —

хрустальный, иллюзорный.

И лебедь в озеро влюблен,

безмолвствуя во благе, —

но не бесчестит никогда

его невинной влаги.

(Дитя, вот так и я творю,

когда закат увянет,

когда невинный голос твой

в мое сознанье канет.)

Орёл

Вершину как престол избрав,

торжественная птица

взирала в небо, чтоб затем

в просторы устремиться.

Но ядовитая змея

всползла на каменные кручи,

и, лишь собрался царь высот

уйти в полет могучий,

змея вокруг его груди

предательски и злобно,

блеснув на солнце, обвилась,

стальной петле подобно.

Летит орел, а с ним – змея,

что меж камней лежала,

и в грудь орлу сочится яд

отравленного жала.

О честолюбец, возлети

в простор, в пучину света —

и не ропщи, что смерть близка:

таков удел поэта!

Мир

Был зимний вечер. Темнота окутала алтарь.

Ко входу в церковь брел монах, держа в руке фонарь.

Как пилигрим, свершивший путь, усталый, изможденный,

остановился и застыл у каменной колонны.

И долго около дверей ключами он бренчал,

но сам, казалось, ничего кругом не различал,

как призрак. Наконец вошел, ступая еле-еле,

трикраты грудь перекрестил, смочил персты в купели,

фонарь немного приподнял, и видит в тот же миг:

стоит вблизи от алтаря еще один старик, —

как Голод, худ, как Смерть, согбен, но – все же был высок он,

в седой копне его волос светился каждый локон;

исполнен вдохновенных дум, сиял во мраке он,

как алебастровый сосуд, в котором огнь зажжен.

Сурово инок вопросил, едва его заметил:

«Что ищешь?» – «Мира!» – в тишине чужак ему ответил,

вздохнул и в нишу отступил, к колонне, – там темно.

Монах, взглянув на чужака, молиться начал, но,

постигнув истину, шагнул назад, к церковной двери:

пришлец, искавший мира здесь, был Данте Алигьери.

Macte Animo

Я ничего не должен знать о женщинах на юге,

что полны гибельной тоски, когда, томясь в недуге,

несут безлистым деревам в безвыходной мольбе

плач о возлюбленных своих, о листьях, о себе.

Ты ль это, – слышу каждый час в груди твой хрип свистящий, —

ты ль это, червь, грызущий плоть, – смертельный рок, висящий

над светлой юностью моей? – Я все отдам навек,

но не тебя, моя душа, орешины побег!

Тяжелый, низкий небосвод вдруг посветлел сегодня, —

о радость, о тепло, о свет, о благодать Господня, —

моя страна… моя любовь… жизнь, юность, счастье… Брат,

не рассуждать… Бери клинок, погибни, как солдат!

Виллем Клос

(1859–1938)

Медуза

Взирает юноша с мольбою страстной

На божество, на лучезарный лик,

И тяжких слез течет живой родник,

Но изваянье к горю безучастно.

Вот обессилел он, и вот – напрасно —

Он рвется в смертный бой, но через миг

Он побежден, и вот уже поник, —

А камень смотрит хладно и ужасно.

Медуза, ты, лишенная души, —

Верней, душа твоя прониклась ядом

В бесслезной, нескончаемой тиши, —

Пускай никто со мной не станет рядом,

Но я склоню колени – поспеши

Проникнуть в душу мне последним взглядом.

Вечер

Куртина в ясных сумерках бледна;

Цветы еще белей, чем днем, – и вот

Прошелестел за створками окна

Последней птицы трепетный полет.

Окрашен воздух в нежные тона,

Жемчужной тенью залит небосвод;

На мир легко ложится тишина,

Венчая суеты дневной уход.

Ни облаков, ни ветра нет давно,

Ни дуновенья слух не различит,

И все прозрачней мрак ночных теней, —

Зачем же сердце так истомлено,

Зачем оно слабеет, – но стучит

Все громче, все тревожней, все сильней?

* * *

«Я – царь во царстве духа своего…»

Я – царь во царстве духа своего.

В душе моей мне уготован трон,

Я властен, я диктую свой закон

И собственное правлю торжество.

Мне служат ворожба и колдовство,

Я избран, возведен, провозглашен

И коронован лучшей из корон

Я – царь во царстве духа своего.

Но все ж тоска порою такова,

Что от постылой славы я бегу:

И царство, и величие отдам

За миг один – и смерть приять смогу:

Восторженно прильну к твоим устам

И позабуду звуки и слова.

Алберт Вервей

(1865–1938)

Террасы Медона

Далекий город на отлогих склонах,

ни шороха в легчайшем ветерке.

Прислушался – услышал смех влюбленных,

гуляющих вдвоем, рука в руке.

Неспешным взором тщательно ощупал

незыблемые профили оград,

отягощенный облицовкой купол,

старинный водоем, осенний сад.

И на руинах каменных ступеней

болезненно осознаю сейчас,

что мертвые предметы совершенней

и, как ни горько, долговечней нас.

Мёртвые

В нас мертвые живут, мы кровью нашей

питаем их, – в деяньях и страданьях

по равной доле им и нам дано.

Мы вместе с ними пьем из общей чаши,

дыханье их живет у нас в гортанях,

они и мы – вовеки суть одно.

Да, мы равны – но мертвые незрячи;

одним лишь нам сверкает свет Вселенной,

одним лишь нам дороги звезд видны.

Вовеки – так, и никогда – иначе,

и оттого для них вдвойне бесценна

мечтательная тяжесть тишины.

Созвездие

Была темна дорога, словно ров.

Он знал, что в зарослях таятся змеи.

Бледнел закат полоской вдалеке.

И он ступил, спокоен и суров,

на узкий путь – и разве что сильнее

свой виноградный посох сжал в руке.

И мнилось, что огромную змею

он убивает в тусклом звездном свете,

на небе встав над нею в полный рост.

И так, у эмпирея на краю,

его обвили золотые плети

мерцающего лабиринта звезд.

* * *

«Скорби и плачь, о мой морской народ!..»

Скорби и плачь, о мой морской народ!

Еще недели две, тревожных даже, —

продав улов, при целом такелаже,

себя счастливым счел бы мореход.

Но тени над прибрежиями виснут,

и воет шторм, за валом вал валя,

что возразит скорлупка корабля,

когда ее ладони шквала стиснут?

Трещит канат, ломается бушприт,

летят в пучину сети вместе с рыбой,

на борт волна ложится тяжкой глыбой

и дело черное во тьме творит.

Пусть вопль еще не родился во мраке,

лишь пена шепчется, сводя с ума,

но борт хрустит, ломается корма…

Качай, насос! Вода на полубаке!

Придет рассвет, но нет спасенья в нем,

кораблик вверх глядит пробитым трюмом,

и женщины с усердием угрюмым

глядеть на море будут день за днем.

Лишь гулкой тишиной полны просторы.

Мы – нация бродяг в стране морской,

нам неизвестны отдых и покой,

и зыбко все, и нет ни в чем опоры.

Адриан Роланд Холст

(1888–1976)

Осень

Плывет меж веток полночь тяжело,

а я – внизу. Томление. Усталость.

Так с вечера опять и жизнь умчалась,

и лето отошло.

Я думаю о бешеной борьбе,

о взлетах и падениях случайных,

и вечности, о ветре и о тайнах,

что мир несет в себе,

о ветхости престолов и жилищ,

о бедствиях царей, лишенных власти,

об уцелевших отпрысках династий,

бежавших с пепелищ,

и обо всем, что навсегда мертво,

о чужеземцах, что прошли, как тени,

о странствиях минувших поколений

и о конце всего, —

да, наступил конец, и снова мы

покорны увяданию, и снова

печально вспоминаем свет былого,

встречая стяги утра, что сурово

возносятся из тьмы…

О древних мифах, о добре и зле,

о ней и о себе… о жизни, смерти…

о всех о нас, о вечной круговерти

на сумрачной земле.

Принц, вернувшийся из прошлого

Где шлем его лежит и часа ждет?

Кираса где? Не стоит разговоров.

Пусть мертвая эпоха отойдет.

Под низким небом – только шум раздоров,

стенанья, брань, бряцанье луидоров

еще слышны. Все прочее – не в счет.

Все прочее: осанка, и рука,

и сердце, что тщеславием томилось

открыто, а порой исподтишка,

что, воздавая милость и немилость,

в кровавой жатве преуспеть стремилось,

ведя вперед отборные войска.

Конде Великий, взоров не склоня,

пред нами возвышается сурово.

Сменялись войны – за резней резня, —

но он вернулся, юн и строен снова.

Постигнуть нас его душа готова;

как взглянет он на вас и на меня?

Уходит день, кругом ни звука нет,

лишь где-то вдалеке играют дети,

но тот, кто к нам шагнул из бездны лет,

стоит и ждет в холодном зимнем свете.

По истеченьи четырех столетий

он сам своим вопросам даст ответ.

Он взор косит угрюмый, ледяной,

и никакая боль его не ранит, —

скопец духовный, злобою больной,

он и продаст, и бросит, и обманет

истерзанный народ, который занят

кровавой и бессмысленной войной.

Во всем разочарованный давно,

он рот кривит и замышляет злое.

Короткий зимний день глядит в окно

и гаснет – и в тяжелом снежном слое,

там, за окном, покоится былое;

грядущее же смутно и темно.

Вновь грядущее иго

Сначала страх, и следом – ужас.

Все – слышно. Истреблен покой.

И шторм, в просторах обнаружась,

грядет. Надежды никакой

на то, что гром судьбы не грянет,

Молчат часы, – но на краю

небес – уже зарницы ранят

юдоль сию.

Отчаянная и глухая,

ничем не ставшая толпа,

от омерзенья иссыхая,

кружит, презренна и тупа,

по ветхой Западной Европе, —

но только в пропасть, в никуда,

беснуясь в ярости холопьей,

спешит орда.

Себя считая ветвью старшей

и, оттого рассвирепев,

бубня глухих военных маршей

пьянящий гибелью напев,

им остается к смерти топать, —

в разливе гнева и огня

порабощенных – в мерзость, в копоть

гуртом гоня.

Теперь ничто не под защитой, —

но все ли сгинет сообща.

Затем ли Крест падет подрытый

и рухнет свастика, треща,

затем, чтоб серп вознесся адский,

Европа, над твоей главой —

сей полумесяц азиатский

там, над Москвой?

12 августа 1939 года

Гроза

Грядет гроза и судный меч подъемлет,

темнеют побережья и отроги.

Вкруг сердца замыкаются дороги,

и одинокий ждет, и чутко внемлет,

он долго от окна уйти не хочет,

и словно ждет назначенного срока,

и слышит: тяжкий голос издалека

угрюмо и задумчиво рокочет.

Он смотрит в глубь себя, дрожа от страха,

где в нем покойник ожидает спящий;

в предощущеньи молнии разящей

он знает – для него готова плаха

и приговор – он мечется в кошмаре,

он жаждет жизни, к смерти не готов он,

он жутким одиночеством закован

и вопиет о неизбежной каре…

Из бездны восстают на гребне шквала

пророчества, что сделались законом,

и вихрь ужасен реющим знаменам

вкруг темных стен, – и страстью небывалой

охвачен человек – стать пеплом, тенью,

чтоб были все влечения разбиты,

чтоб не искать в себе самом защиты,

во снах и грезах – но его моленью

ответа нет, призывы бесполезны,

во всезабвенье все бесследно канет —

и он на запад горько руки тянет,

где ждет душа первоначальной бездны, —

над сердцем, пламенеющим в испуге,

кричат деревья, черные от влаги,

и на ветру трепещущие флаги

развешивает дождь по всей округе…

И суд, никем вовеки не обманут,

вершится вспышкой молнии блестящей:

и человек, и в нем покойник спящий,

вдвоем к концу времен сейчас предстанут.

Любовь странника

Друг с другом будем мы нежны, дитя,

о горечь нашей жизни одинокой,

что с древним ветром осенью глубокой

летит меж звезд, как листья, шелестя.

О, мы с тобою будем лишь нежны,

слова любви да будут позабыты:

столь многие сердца уже разбиты

и ветром, словно прах, унесены.

Мы – как листва, что, тихо шелестя,

покоится на ветках в сонной дреме, —

и все неведомо на свете, кроме

того, что знает ветер, о дитя.

Мы оба одиноки – потому

я взгляду твоему отвечу взглядом,

и меж последних снов мы будем рядом,

в молчанье погружаясь и во тьму.

Уйдет любовь, под ветром шелестя,

а ветер принесет еще так много, —

но прежде чем нас разлучит дорога,

друг с другом будем мы нежны, дитя.

Лилит

Куда влекла меня, в какие бездны, чащи

упасть, уплыть, – в звериной радости какой

манил в забвенье мрак ее очей пьянящий,

порочных губ изгиб, – обманчивый покой,

с которым возлежа, она со мной боролась,

даря и боль, и страсть, —

где и в какой ночи повелевал пропасть

поющий голос?

Громады города ломились в стекла окон;

ждала меня во тьме, не открывая глаз;

что ведала она, замкнувшись в плоть, как в кокон,

о древней тайне, глубоко сокрытой в нас?

О чем шептал ей мрачный бог, ее хозяин,

из кровеносной мглы;

один ли я, влача желаний кандалы,

был с нею спаян?

И обречен не размышлять, верша поступок,

и в исступлении сдаваться на краю

стигийских рощ, где свод листвы охрян и хрупок,

и ниспадать, и приближаться к забытью, —

там, где молчит в ответ последнему лобзанью

летейская вода, —

о расставанье, исчезанье без следа

за крайней гранью, —

чему открыты мы в объятьях друг у друга,

в восторге боли преступившие дорог

уничтоженья, наслаждения, испуга,

еще не знающие, что бессмертный бог

встает, величественно все поправ тяжелой

безжалостной стопой, —

и гибнет человек, крича в тоске тупой —

слепец двуполый.

И пробудясь от грез, воистину звериных,

я понял – страсть моя поныне велика;

как прежде, одинок, через просвет в гардинах

я вижу вечер, что плывет издалека, —

и пусть из глаз ее томление призыва

угасло и ушло —

я слышу, город снова плещет о стекло,

как шум прилива.

Зимние сумерки

Золотистых берегов полуокружье,

голубой, непотемневший небосвод,

белых чаек нескончаемый полет,

что вскипает и бурлит в надводной стуже, —

чайки кружатся, не ведая границ,

словно снег над растревоженной пучиной.

Разве веровал я прежде хоть единой

песне так, как верю песне белых птиц?

Их все меньше, и нисходят в мир бескрайный

драгоценные минуты тишины,

я бегу вдоль набегающей волны

прочь от вечности, от одинокой тайны.

Сединой ложится сумрак голубой

над седыми берегами, над простором

синевы, – о знанье чуждое, которым

песню полнит нарастающий прибой!

И все больше этой песнею объята

беспредельно отрешенная душа,

я бегу, морскою пеною дыша,

в мир неведомый, за линию заката.

Там, где марево над морем восстает,

за пределом смерти – слышен голос дивный,

жизнеславящий, неведомый, призывный —

но еще призывней блеск и песня вод.

Вечный остров – о блаженная держава,

край таинственный, куда несут ладьи

умирающих в последнем забытьи,

где прекрасное царит, где меркнет слава, —

я не знаю – это страсть или тоска,

жажда смерти или грусть над колыбелью,

и не жизнью ли с неведомою целью

я уловлен у прибрежного песка?

Но зачем тогда забвенье невозможно,

если нового постигнуть не могу?

Так зачем же помню здесь, на берегу,