355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Р. Скотт Бэккер » Падение Святого города » Текст книги (страница 8)
Падение Святого города
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 00:42

Текст книги "Падение Святого города"


Автор книги: Р. Скотт Бэккер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц)

Язычникам сломали хребет, как и говорил Воин-Пророк. Казалось, Священное воинство и Шайме разделял лишь один триумфальный марш.

Первые части войска спустились в Ксераш и разбили лагерь на равнине Хешор, устроив там большое празднество. Ксераш часто упоминался в «Трактате» – так часто, что многие спорили о том, не вступили ли они уже на Святую землю. Люди собирались послушать чтения Книги Торговцев, рассказы о годах изгнания Последнего Пророка, проведенных среди порочных ксерашцев.

Благоговение охватывало людей от осознания того, насколько близко они находятся к местам, упомянутым в книге.

Но за столетия названия изменились, что вызывало множество споров о рукописях и географии. Разве город Бенгут не стал городом Абет-Гока, где амотейские купцы укрыли Последнего Пророка от гнева ксерашского царя? А массивные руины близ Пи-даста – не остатки великой крепости Эбалиол, где был заточен Айнри Сейен за проповедь «тысячи храмов»? От войска стихийно отделялись группы пилигримов, желавших посетить священные места. И хотя повсюду их встречало упрямое молчание руин, глаза паломников по возвращении пылали гневом. Ибо они шли путями Ксераша.

В Эбалиоле Воин-Пророк поднялся на остатки фундамента и обратился к тысячам собравшихся.

– Я стою,– вскричал он,– там, где стоял мой брат! Двадцать два человека погибли в отчаянной давке. Это можно было счесть дурным предзнаменованием.

Тысячу лет так называемые Срединные земли были предметом вожделения королей Шайгека на севере и царей Старого Ниль– намеша на юге. После сокрушительного поражения Анзумарапа– та II нильнамешский царь Инвиши расположился на равнине Хешор с бесчисленным воинством. Он надеялся защитить свою империю, насильно переселив сюда народ. Эти темнокожие люди принесли с собой своих праздных богов и свои вольные нравы. Они построили Героту, крупнейший город Ксераша, в самом сердце равнины, и стали прилежно возделывать землю, как во влажном Нильнамеше.

Ко времени Последнего Пророка Ксераш уже был старым и мощным царством, получавшим дань от Амотеу и Энатпанеи. Амо-тейцы считали ксерашцев бесстыжим народом, язвой земли. Для авторов «Трактата» это была страна бесчисленных домов разврата, царей-братоубийц и вопиющего мужеложства. И хотя кровь и обычаи Нильнамеша давно уже иссякли, для Людей Бивня «ксе– рашец» доныне означало «мужеложец», и они карали фаним Ксераша за преступления давно умерших. Ксераш, по которому ныне продвигались айнрити, был местом древнего и запутанного зла. И его народ призывали к ответу не один раз, а дважды.

Донесения о погромах становились привычными. В большой крепости Кидженихо на побережье граф Ийенгар приказал своим нангаэльцам сбросить гарнизон со стен на волноломы внизу. А укрепленный город Наит высоко в предгорьях Бетмуллы граф Ганброта и его инграулишские рыцари сожгли дотла. На Герот-ском тракте – на дороге в Шайме! – попадались беженцы, и на них ради забавы охотились кишьятские рыцари графа Сотера.

Воин-Пророк быстро отреагировал на это. Он выпустил указы, запрещающие убийства и насилие, и изгнал виновных в самых вопиющих зверствах. Он даже отправил Готиана к Ураньянке, айнонскому палатину Мозероту, дабы высечь его. Говорили, что именно Готиан приказал лучникам перестрелять прокаженных близ города Сабота.

Но было слишком поздно. Атьеаури вскоре вернулся с известием, что Герота сожгла свои поля и плантации. Кианцы сбежали, но весь Ксераш был для них закрыт.

Несмотря на ужасающие различия, дорога в Ксераш напомнила Ахкеймиону дни, когда он был наставником Пройаса в Аокнис-се. Или так он поначалу уговаривал себя.

Один раз кобыла Эсменет захромала после опасного спуска по извилистой дороге в энатпанейских холмах, и Ахкеймион увидел, как несколько десятков рыцарей предлагают супруге Воина-Пророка своих коней. Отдать коня – это как отдать свою честь, поскольку без коня рыцарь не может воевать. Ахкеймион наблюдал подобное, когда сопровождал Пройаса и его вдовствующую мать в ее анплейские владения. В другой раз они встретили тидон-ских цехотинцев – как оказалось, из нангаэльцев лорда Ийенга-ра,– которые несли на семи или восьми копьях только что убитого кабана. Этот древний обычай вассалитета Ахкеймион видел однажды при дворе отца Пройаса, Эукернаса П.

Но было и другое, Множество моментов напоминали ему о днях юности, невзирая на ежедневные унижения от пребывания вблизи Эсменет. С одной стороны, люди из свиты Келлхуса обходились с ним почтительно и уважительно, но столь серьезно, что это походило на насмешку: он был учителем Воина-Пророка, и эта должность быстро превратилась в нелепое и почетное зва-

ние – святой наставник. С другой стороны, он больше не шел пешком. Наличие лошадей было мерилом знатности даже больше, чем наличие рабов, и Ахкеймион, жалкий Друз Ахкеймион, теперь имел гладкого вороного коня, предположительно из собственных конюшен Каскамандри. Он назвал его Полдень, в память о несчастном старом Рассвете.

Ахкеймион теперь просто купался в роскоши. Парчовые туники, муслиновые рубахи, войлочные одеяния – такой гардероб предполагал наличие толпы рабов, переодевающих господина для различных церемоний. Посеребренный панцирь дополнили кожаными пластинами, охватывающими его живот. Шкатулка слоновой кости была полна колец и серег – он считал дурацким обычаем их носить. Пару драгоценных застежек с черным жемчугом он уже кому-то подарил. Амбра из Зеума. Мирра из Великих Солончаков. Даже настоящая постель – в походе! – для кратких часов его сна.

Ахкеймион презирал комфорт еще во время пребывания при конрийском дворе. Ведь он адепт Гнозиса, а не какая-нибудь «ана– гогаческая шлюха». Но теперь, после стольких лишений.,. Жизнь шпиона была трудной. И то, что в итоге он получил все это, хотя и не мог заставить себя радоваться, почему-то ласкало его душу, проливало бальзам на его незримые раны. Порой он проводил рукой по мягкой ткани или выбирал перстень, и его сердце вдруг сжимала тоска. Он вспоминал, как его отец костерил тех, кто вырезал своим детям игрушки.

И конечно, были еще политиканы, хотя и сильно ограниченные джнанским этикетом знати, постоянно примыкавшие к Священной свите или уходившие из нее. Все маневры, какими бы они ни были, быстро превращались в обычную услужливость с появлением Келлхуса и точно так же возобновлялись после его ухода. Порой, когда затевалось что-то особенно поганое, Келлхус призывал главных зачинщиков к ответу, и все с напряженным изумлением наблюдали, как он раскрывал и объяснял вещи – людей,– которых просто не мог знать. Словно вся их душа была написана у них на лбу.

Этим, несомненно, объяснялось почти полное отсутствие политических игр среди тех, кто составлял ядро Священной сви-

ты,– наскенти с их заудуньянскими чиновниками и знатными представителями Великих Имен. В Аокниссе чем больше человек приближался к отцу Пройаса, тем ближе становился удар кинжала. Политика всегда сводится к погоне за выгодой. Не надо быть Айенсисом, чтобы это видеть. Чем выше человек поднимается, тем больше преимущества; чем больше преимущества, тем яростнее борьба. Верность этой аксиомы Ахкеймион наблюдал при всех дворах Трех Морей. Но она никоим образом не относилась к Священной свите. В присутствии Воина-Пророка все кинжалы прятались в ножны.

У наскенти Ахкеймион нашел дружбу и чистосердечие, каких прежде не знал. Несмотря на неизбежные промахи, первородные по большей части обращались друг с другом по-человечески – с улыбкой, открыто, понимающе. То, что они были не только апостолами и чиновниками, но и воинами, еще более привлекало Ахкеймиона... и тревожило.

Обычно в пути, передвигаясь толпой или цепью, они шутили и спорили, бились об заклад, а иногда просто пели красивые гимны, которым их научил Келлхус. Глаза их сияли без каких-либо льстивых мыслей или устремлений, голоса были чистыми и громкими. Ахкеймиона это поначалу раздражало, но вскоре он присоединялся к ним, пораженный словами этих песнопений и переполненный радостью, которая позднее уже казалась невозможной – слишком простой, слишком глубокой. Затем он видел окруженную слугами, покачивающуюся в седле Эсменет или труп в придорожной траве – и вспоминал о цели путешествия.

Они направлялись на врйну. Убивать. Они ехали завоевывать Святой Шайме.

В такие мгновения разница между его нынешним положением и временем, когда он был наставником Пройаса, проявлялась очень ясно, и нежность воспоминаний, заполнявшая все вокруг, превращалась в жесткость, холод и ощущение опасности. О чем он вспоминал?

Священное воинство несколько дней шло маршем по одному из бесконечных ущелий, рассекавших предместья Энатпанеи, когда горстка длинноволосых варваров – сурду, как потом узнал Ахкеймион,– явилась к Келлхусу под знаком Бивня. Они сказали, что

много столетий хранили айнритийское наследие и теперь желают выразить почтение тем, кто пришел их освободить. Они станут глазами Священного воинства, насколько смогут, и покажут Людям Бивня тайные проходы через нижние гряды Бетмуллы. Ахкеймион не расслышал из-за толпы всех слов, но увидел, как предводитель сурду преклонил колена и протянул Воину-Пророку кривой железный меч.

Непонятно, почему Келлхус приказал схватить варваров. Потом их подвергли пытке, в результате чего открылось, что их подослал Фанайял, сын Каскамандри. Он присвоил себе титул отца и теперь собирал всех, кто у него еще оставался, в Шайме. Сурду и правда были айнрити, но Фанайял захватил их жен и детей, чтобы мужья увели Священное воинство в сторону. Похоже, новый падираджа был в отчаянии.

Келлхус приказал публично содрать с них кожу живьем.

Вид вождя с кривым мечом мучил Ахкеймиона весь остаток дня. Он опять был уверен, что уже видел что-то подобное – но не в Конрии. Это не могло быть... Тот меч, который он помнил, был бронзовым.

И внезапно он все понял. То, что казалось воспоминаниями, то, что наполняло все вокруг призрачным ощущением узнавания, не имело отношения к его пребыванию при конрийском дворе в качестве наставника Пройаса. Это даже не имело отношения к самому Ахкеймиону. Он вспоминал древнюю Куниюрию. Те времена, когда Сесватха воевал вместе с'другим Анасуримбором... С верховным королем Кельмомасом.

Ахкеймиона всегда поражало, сколько всего в нем не принадлежало ему. Теперь же его потрясло осознание противоположного: он все больше становился тем, кем никогда не был и не должен был стать. Он превращался в Сесватху.

Когда-то давно прозрачная броня Снов давала ему некую неуязвимость. Того, что ему снилось, просто не существовало – по крайней мере, это происходило не с ним. Но внутри Священного воинства он вернулся в легенду. Пропасть между его жизнью и миром Сесватхи сужалась; по крайней мере, в отношении того, чему он становился свидетелем. Но даже сейчас его существование оставалось банальным и жалким. Он вспоминал старую шут-

ку Завета: «Сесватха никогда не ходил по нужде». То, что Ахкеймион переживал, всегда могло пропасть в безмерности того, что он видел в Снах.

Но теперь, когда он был наставником Воина-Пророка и левой его рукой?

В каком-то смысле он стал равен Сесватхе, если не превзошел его. В каком-то смысле он тоже больше не испражнялся. И осознания этого было достаточно, чтобы обделаться от страха.

Странно, но сами Сны уже не были так мучительны. Тиван-раэ и Даглиаш снились чаще прочего, и Ахкеймион по-прежнему не мог понять, почему видения отражают тот или иной ритм событий. Они были подобны чайкам, что кружат в воздухе и чертят бесцельные узоры, напоминающие нечто близкое, но так и не складывающееся в ясную картину.

Он все еще просыпался с криком, но резкость Снов потускнела. Поначалу он связывал это с Эсменет. Он думал, что у каждого есть своя мера страданий: подобно вину на дне чаши, они могут плескаться, но никогда не перехлестывают через край. Однако мучительные дни в прошлом никогда не заканчивались спокойной ночью. Тогда он решил, что дело в Келлхусе. Это – как и все, что касалось Воина-Пророка,– стало казаться мучительно очевидным. Из-за Келлхуса масштаб настоящего не только совпадал с масштабом его Снов, но и уравновешивал их надеждой,

Надежда... Какое странное слово.

Знает ли Консульт, что они сотворили? Как далеко способен видеть Голготтерат?

Как писал Мемгова, предчувствие больше говорит о страхах человека, чем о его будущем. Но мог ли Ахкеймион сопротивляться? Он спал с Первым Армагеддоном, а это старая и требовательная любовница. Мог ли он не бредить Вторым, видя чудовищную силу, дремлющую в Анасуримборе Келлхусе? Мог ли не грезить о поражении древнего врага Завета? На сей раз настанет время славы. За победу не придется платить ценой всего, что имеет цену.

Мин-Уройкас сломлен. Шауриатас, Мекеретриг, Ауранг и Ауракс – всем им конец! He-бог не вернется. Память о Консуль-те будет втоптана в грязь!

Эти мысли действовали как наркотик, но было в них нечто пугающее. Боги капризны. Жрецы ничего не знают об их злобных прихотях, Возможно, они хотели бы видеть мир сожженным, дабы низвергнуть людскую гордыню. Но Ахкеймион уже давно решил, что самое опасное – это скука в отсутствие угрызений совести.

Келлхус со своими загадками лишь усугублял эти опасения. Каждый раз на вопрос Ахкеймиона, зачем они продолжают поход на Шайме, когда фаним уже не более чем призрак, Келлхус отвечал:

– Если я должен наследовать брату моему, то я обязан отвоевать его дом.

– Но война же не здесь! – однажды в отчаянии воскликнул Ахкеймион.

Келлхус просто улыбнулся – это стало своего рода игрой – и сказал:

– Именно так должно быть, поскольку война везде. Никогда еще загадка не казалась такой сложной.

– Скажи мне,– спросил Келлхус однажды вечером, после урока Гнозиса,– почему будущее так угнетает тебя?

– Что ты хочешь сказать?

– Твои вопросы всегда относятся к тому, что случится, и очень редко – к тому, что уже сделано мной.

Ахкеймион пожал плечами. Он устал, и ему хотелось только уснуть.

– Наверное, потому, что будущее снится мне каждую ночь. И еще потому, что меня слушает живой пророк.

Келлхус рассмеялся.

– Это как мясо с персиками,– сказал он, повторяя экстравагантное нансурское обозначение для невозможных сочетаний – Но даже если так, из всех, кто осмеливался меня спрашивать, ты совершенно уникален.

– Как это?

– Большинство людей спрашивают о своих душах. Ахкеймион не находил слов. Сердце его словно перестало биться.

– Со мной,– продолжал Келлхус,– Бивень пишется заново, Акка.– Долгий, пристальный взгляд.– Ты понимаешь? Или предпочитаешь считать себя проклятым?

Ахкеймион не мог найти ответа, но он знал его. Он предпочитал это.

За все это время он исполнял Напев Призыва не менее трех раз, хотя смог доложить об этом Наутцере лишь однажды. Возможно, теперь старому дураку трудно заснуть. Наутцера вел себя то властно, то покладисто, словно то отрицал, то признавал внезапное изменение баланса их сил. Как член Кворума, он формально обладал абсолютной властью над Ахкеймионом и даже мог приказать казнить его, если бы потребовались столь решительные меры. Но реальная ситуация давно изменилась. Консульт проявился снова, Анасуримбор вернулся, на носу Второй Армагеддон. Именно эти события придавали смысл их учению, тому самому Завету, и сейчас только один из числа адептов – какая досада! – сохранял связь с ними. В самый горячий момент спора Ахкеймион понял, что в каком-то смысле де-факто он является великим магистром.

Еще одна неприятная параллель.

Как ожидал Ахкеймион, адепты Завета заволновались. Их агенты вокруг Трех Морей были оповещены о случившемся. Кворум организовал экспедицию, и она должна была выступить в Святую землю, как только задуют ветра охала. Мысль об этом наполняла Ахкеймиона немалым трепетом. Однако они понятия не имели, что делать дальше. После двух тысяч лет подготовки Завет оказался ни к чему не готов.

И это проявилось в бесконечных вопросах Наутцеры, от совершенно глупых до неприятно проницательных. Как Анасуримбор может видеть шпионоЁ-оборотней? Действительно ли он явился из Атритау? Почему он продолжает поход на Шайме? Почему Ахкеймион убежден в его божественности? Как там их старые раздоры? Кому он служит?

На последний вопрос Ахкеймион ответил: Сесватхе.

– Моему брату.

Он прекрасно понял невысказанные мысли Наутцеры. Кворум боялся за его разум, хотя, учитывая его нынешнее положение, они прикрывали свою тревогу оправдательными объяснениями. «Подумать только, что эти багряные сволочи сделали с ним! Что он пережил!» Ахкеймион знал, как это действует. Даже сейчас они измышляют поводы избавить его от ноши, которую сами же на него возложили. Люди всегда открещиваются от своих желаний, всегда делают то, что логики Поздней древности называют «умозаключением для кошелька»: кошелек управляет рассуждениями людей чаще, чем истина. Как говорят в Сиронже, где звенит, там и правда.

Несмотря на очевидные подозрения, Наутцера выразил множество якобы сердечных чувств.

– Мы заверяем тебя, что ты не одинок, Акка. С тобой твоя школа.– И это лишь для того, чтобы потом сказать: – Ты сделал очень много! Гордись же, брат. Гордись!

То есть «ты сделал достаточно».

После чего следовали увещевания, быстро перешедшие в обвинения. «Опасайся Шпилей» превращалось в «тебе говорили, что надо забыть о мести!». Через мгновение после слов «следи внимательно за тем, чему его учишь» звучали другие: «Многие думают, что ты предал нашу школу!»

Когда терпение Ахкеймиона иссякло, он сказал:

– Воин-Пророк просил меня передать послание Кворуму, Наутцера... Ты выслушаешь?

Дальнейшее молчание Ахкеймион принял за мысленную ругань. Они бессильны, и Наутцере снова об этом напомнили.

– Говори,– ответил наконец старый колдун.

– Он говорит: «Вы всего лишь участники этой войны, не более. Равновесие остается хрупким. Вспомни свои Сны. Вспомни старинные ошибки. Не действуй из тщеславия или невежества».

Снова пауза. Затем:

– Вот как?

– Вот так...

– Он хочет сказать, что это его война? Кто он по сравнению с тем, что мы знаем, что мы видим в Снах?

Все люди несчастны, подумал Ахкеймион. Разные у них только объекты одержимости.

– Он Воин-Пророк, Наутцера.


Глава 5
ДЖОКТА

Потворстовать – значит растить его. Наказывать – значит кормить его. Безумие не признает узды – только нож.

Скюлъеендская поговорка


Когда другие говорят, я слышу лишь крики попугаев. Но когда я сам говорю, мне всегда кажется, что это в первый раз. Каждый человек есть мера другого, каким бы безумным или суетным он ни был.

Хататиан. Проповеди

Ранняя весна, 4112 год Бивня, Джокта

Странное чувство. Какое-то детское, хотя Икурей Конфас не мог отыскать в памяти ничего подобного, относящегося к его детству. Как будто его поразили очень глубоко, под кожу, в сердце или даже в душу. Странное ощущение хрупкости сопровождало каждый его взгляд, каждое слово. Он более не доверял своему лицу, словно оно утратило какие-то мышцы.

«Ибо некоторые порочны еще во чреве матери...»

Что это значило?

Разоружение его людей происходило под стенами Караскан-да, на нераспаханном просяном поле. Все шло мирно, хотя Конфас чуть голос не сорвал, отдавая приказы. Солдаты, которые могли спать, не нарушая строя, внезапно перестали понимать самые простые команды. Прошло несколько страж, прежде чем все

соединения были пересчитаны и разоружены. Теперь, лишенные доспехов и знамен, его войска походили на сборище полуголодных бродяг. Со стен улюлюкали бесчисленные зеваки.

Проскакав вдоль строя, Нерсей Пройас призвал тех, кто подчинился Воину-Пророку, выйти из рядов.

– Над нами более не имеют власти,– кричал он,– законы народов, в лоне которых мы были рождены! Над нами не имеют власти обычаи отцов! Наша кровь забыла о прежнем... Судьба, а не история правит нами!

Мгновение сомнения и вины, а затем первые дезертиры начали протискиваться сквозь ряды своих правоверных братьев. Предатели собирались за спиной у Пройаса. Они смотрели вызывающе, другие виновато молчали. Конфас смотрел на это с каменным лицом, хотя внутри его била дрожь. Затем, словно по звуку неслышимого рога, все кончилось. Конфас поразился – стройные ряды остались целыми! Количество дезертиров не дотянуло и до одной пятой части всего войска! Меньше, чем один из пяти!

Откровенно раздосадованный, Пройас пришпорил коня и помчался перед воинами, выкрикивая:

– Вы Люди Бивня!

– Мы ветераны Кийута! – рявкнул кто-то голосом сержанта.

– Мы подчиняемся Льву! – вскричал другой.

– Лев!

Какое-то мгновение Конфас не верил собственным ушам. И тут закаленные ветераны из Селиалской и Насуеретской колонн в один голос приветствовали его. Крики продолжались, полные отчаяния и ярости. Затем кто-то бросил камень и попал Пройасу по шлему. Принц попятился, яростно ругаясь.

Конфас поднял руку в имперском приветствии, и солдаты с ревом ответили ему тем же жестом. Слезы наполнили его глаза. Боль унижения начала угасать, особенно когда он услышал, как Пройас зачитывает условия, смягченные Воином-Пророком.

Он едва мог скрыть злорадство. Похоже, Багряные Шпили сумели передать послание через Каритусаль в свою миссию в Мо-мемне, а затем уже в Ксерию. Значит, вынужденный поход назад через Кхемему – что, если не считать опасностей, сильно задер-

жало бы Конфаса – больше не нужен. Вместо этого Конфас с остатками колонн будет интернирован в Джокту, куда его дядя должен прислать транспорт.

Плевать, кто бросал жребий. Главное, что выигрыш выпал ему.

Последующий марш до Джокты вдоль реки Орас прошел без приключений. Большую часть дороги Конфас провел в седле, глубоко задумавшись, перебирая объяснение за объяснением. На некотором расстоянии за ним следовали члены его штаба. Они внимательно поглядывали на командира, но не осмеливались заговорить, пока он не обращался к ним сам. Периодически он задавал вопросы.

– Скажите мне, кто из людей не стремится возвыситься?

Все соглашались с ним, что неудивительно. Любой человек, отвечали ему, стремится соперничать с богами, но лишь самые отважные, самые честные осмеливаются сказать вслух о своих амбициях. Конечно, эти болваны говорили то, что он, по их мнению, хотел услышать. Обычно это приводило Конфаса в бешенство – ни один командир не выносит лизоблюдов,– но сейчас нерешительность сделала его удивительно терпимым. Ведь если верить так называемому Воину-Пророку, его душа была изуродована и порочна еще во чреве матери. Прославленный Икурей Конфас – не настоящий человек.

Странно, но он отлично понимал, что имел в виду Келлхус. Всю жизнь Конфас знал, что он – другой. Он никогда не заикался от нерешительности. Никогда не краснел в присутствии старших. Никогда не рассказывал о своих тревогах. Все люди вокруг него попадались на крючки, которые он знал только по названиям – любовь, вина, долг... Он понимал, как использовать эти слова, но они ничего для него не значили.

И что самое странное, ему было все равно.

Слушая, как офицеры потакают его тщеславию, Конфас пришел к великому выводу: его вера не имеет значения, если он получает то, что хочет. Зачем принимать логику за правило? Зачем основываться на фактах? Лишь одна зависимость имеет значение – та, что соединяет веру и желание. И Конфас понял: он обладает не только замечательной способностью действовать, не за-

ботясь о том, милосердны или кровавы его деяния, но и способностью верить во что угодно. Даже если Воин-Пророк перевернет землю вверх тормашками, Конфас сумеет найти точку опоры и вернуть все на свои места.

Возможно, россказни Ахкеймиона о Консульте и Втором Армагеддоне правдивы. Возможно, князь Атритау действительно в каком-то смысле является спасителем. Возможно, его, Конфаса, душа и на самом деле изуродована. Все это не важно. Его оправдание – его собственная жизнь. Ни в одном столетии не рождалось души, подобной его душе, а Шлюха-Судьба хочет только его, его одного.

– Этот негодяй не смеет напасть на вас открыто, он боится кровопролития и потерь,– говорил Сомпас. Конфас прикрыл глаза рукой от солнца и прямо посмотрел на своего экзальт-генерала.– Поэтому он порочит ваше имя. Пытается забросать грязью ваш костер, чтобы он один мог сиять в совете великих.

Зная, что Сомпас просто льстит ему, Конфас решил согласиться. Князь Атритау был самым законченным лгуном, каких он видел в жизни,– сущий Айокли. Конфас сказал себе, что совет был ловушкой, тщательно подготовленной и продуманной.

Так он говорил себе – и верил в это. Для Конфаса не было разницы между решением и откровением, подделкой и открытием. Боги сами себе закон. А он – один из них.

Когда на четвертый день он увидел могучие башни Джокты, душевная рана почти зажила. На лице его снова появилась привычная холодная улыбка.

«Я,– думал Конфас,– хотел этого».

Сквозь заросли болиголова он всматривался в очертания своей тюрьмы. В отличие от большинства городов на пути Людей Бивня Джокта не имела особых преимуществ в расположении. Город вырос вокруг природной гавани, самой крупной на побережье, испещренном подобными гаванями. Обращенные к суше укрепления представляли собой длинную изгибающуюся линию. Ее разрывали единственные городские ворота: огромный барбакан Зуба – так его называли, поскольку он был облицован белой плиткой.

С высоты на берегу Ораса Конфас почти не видел самого города, разве что подернутый дымкой дворец Донжон, как его называли, цитадель хозяев города. Окрестности rycto заросли зеленью, но все равно выдавали невзгоды прошедшего сезона. Сады были вырублены под корень. Окружающие холмы мрачно темнели, прочерченные древними террасами, где виднелись дома покинутых жителями деревень. На низком выступе, выдававшемся к югу, стоял забытый кенейский форт. Его камни были так выщерблены от ветра, что крепость казалась скорее природным образованием, чем делом рук человеческих. Только одно уцелевшее окно, сквозь которое просвечивало небо, выдавало искусственное происхождение строения.

Мир лежал в развалинах, как и должно было быть.

Внезапно они въехали в спутанные заросли перечных деревьев, и их сладкий аромат охватил Конфаса. Старый Скаур выращивал эти деревья, он владел целой рощей, когда Конфас жил у него в заложниках. Место имело дурную славу: его использовали для совращения рабов. Конфас подумал, что такие воспоминания полезны: они помогут, чтобы сохранить решимость в предстоящие долгие недели. Пленник всегда должен помнить о тех, кто принадлежал ему прежде, чтобы не стать одним из них.

Это еще один бабушкин урок.

Дорога, по которой они ехали, извивалась по лесистому берегу Ораса. Конфас вел свою огромную и жалкую свиту по распаханной земле прямо к Зубу. Их ожидали две сотни конрийских рыцарей, выстроившиеся по обе стороны темных врат. Тюремщики. Конфаса воодушевили й даже позабавили их невзрачный облик и количество.

Но вид скюльвенда, опирающегося на рукоять меча, мигом уничтожил все воодушевление.

Он не скрывал кольчугу, перехваченную широким скюльвендским поясом. Черные волосы выбивались из-под кольчужного капюшона – под стать кианским скальпам, свисавшим с седла его коня.

Почему он?

Какой же негодяй этот князь Атритау! Коварный негодяй. Даже сейчас.

– Экзальт-генерал...

Нахмурившись, Конфас обернулся к своему генералу.

– В чем дело, Сомпас?

– Как...– заикаясь, выговорил тот. Глаза его пылали от едва сдерживаемой ярости.– Как он смеет думать...

– Условия ясны. Я сохраняю свободу, пока нахожусь в стенах Джокты. При мне остаются мой штаб и рабы, его обслуживающие. Я – наследник императорской мантии, Сомпас. Враждовать со мной – значит враждовать с империей. Пока они считают, что обезвредили меня, они будут играть по правилам.

– Но...

Конфас нахмурился. Мартем всегда был скор на расспросы, но Конфас никогда не опасался его. Возможно, Сомпас поумнее.

– Ты считаешь, что мы унижены?

– Но это же оскорбление, экзальт-генерал! Оскорбление! Всему виной скюльвенд, понял Конфас. Разоружение само по

себе достаточно горько, но подчиняться скюльвенду?.. Он задумался на мгновение. Как ни странно, до сих пор он размышлял только о скрытом смысле событий, но не об унижении. Неужели последние месяцы лишили его чутья?

– Ошибаешься, генерал. Воин-Пророк делает нам честь.

– Честь? Но как...

Сомпас запнулся, испуганный собственной горячностью. Он вечно забывал свое место, чтобы тут же опомниться. Конфаса это очень забавляло.

– Конечно. Он возвращает мне самое дорогое. Этот дурень тупо пялился на командира.

– Моих солдат,– пояснил Конфас– Он вернул мне моих солдат. Он даже собрал их для меня в одном месте.

– Но мы безоружны!

Конфас оглянулся на длинную череду бродяг – так теперь выглядела его армия. Они казались тенями, одновременно темными и бледными, как легион призраков. Слишком бесплотные, чтобы кому-то угрожать или причинить вред.

Прекрасно.

Конфас последний раз посмотрел на своего генерала.

– Продолжай дрожать, Сомпас – Он повернулся к скюльвен-ду и насмешливо приветствовал его – Твой страх,– тихонько договорил он в сторону,– добавляет правдоподобия всему происходящему.

«Я о чем-то забываю».

Терраса была широкой. Мраморные плиты мостовой потрескались тут и там, словно пережили мороз, которого не могло быть в Энатпанее. Даже в темноте трещины были ясно видны, как реки на карте. Несомненно, прежние обитатели приказывали рабам прикрывать эти камни коврами, хотя бы когда принимали гостей. Никакой князь фаним не допустил бы такого изъяна. Ни один лорд айнрити.

Только вождь утемотов.

Найюр кивнул, потер глаза, потопал ногами, чтобы не уснуть. Он поморгал и посмотрел за балюстраду, на город и порт. Крыши громоздились друг на друга, взбирались на склоны, образуя огромную чашу вокруг пирсов и пристаней внутренней гавани. Беспорядочный ландшафт – скопление домов, пересеченное улицами, которые стекали к морю как реки.

Джокта... Легко было закрыть глаза и представить ее в огне.

Над городом бесчисленные звезды пылью присыпали небесную твердь, соединяясь в совершенный кубок, абсолютно пустой и глубокий. Казалось, один рывок – и он полетит в небо. Это напомнило ему миг пробуждения при Кийуте. Он почти ощущал запах смерти от тел своих павших сородичей.

«Я забываю...»

Он погружался в дрему. Медный кубок с вином выскользнул из пальцев и покатился по растрескавшемуся камню. В душе вновь прокручивались события прошлого вечера: Конфас насмехается над ним у ворот; Конфас оспаривает условия своего заточения; Конфас, которого удерживают его генералы... Белая кираса сверкает под лучами солнца. Глаза Конфаса, обрамленные длинными ресницами.

«Я...»

Скюльвенд вздрогнул от внезапного воспоминания.

«Я Найюр... Усмиритель коней и людей».

Он рассмеялся и опять задремал, погружаясь в видения...

Он шел к Шайме, хотя город был точь-в-точь как утемотское стойбище в дни его юности – скопление нескольких тысяч якшей. По равнине вокруг бродили стада, но ни одна корова не осмеливалась приблизиться. Он миновал первый якш, туго натянутый на каркасе, как шкура на ребрах тощего пса. В проходах лежали груды тел. Руки болтались в гнилых суставах, между ног свисали кишки. Он видел всех их – брата отца Баннута, шурина Балайта, даже Юрсалку и его уродливую жену. Они смотрели на него тусклыми глазами мертвых. Найюр увидел мертвого бурого жеребенка с тройным клеймом, затем трех коров с перерезанными глотками, а за ними – бычка-четырехлетку с размозженной головой. Вскоре он уже карабкался по горе трупов лошадей и коров, и все они носили его клеймо.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю