Текст книги "Метаморфозы"

Автор книги: Публий Назон

⁵²⁵ Мясо живое влачу, за кусты зацепляются жилы,

Часть моих членов при мне, а часть оторвана членов;

Кости разбиты, стучат; ты увидела б, как истомленный

Мой исторгается дух; ни одной не могла бы ты части

Тела уже распознать: все было лишь раной сплошною.

⁵³⁰ Можешь ли, смеешь ли ты сопоставить свое злополучье,

Нимфа, с моею бедой? Я видел бессветное царство,

Во Флегетона волну погружался истерзанным телом!

Если б не сила врача, Аполлонова сына искусство,

Не возвратилась бы жизнь. Когда ж от могущества зелий —

⁵³⁵ Хоть и досадовал Дит – я с помощью ожил Пеана, —

То чтобы с даром таким, там будучи, не возбуждал я

Зависти большей, густым меня Кинтия облаком скрыла;

И, чтобы я в безопасности жил, безнаказанно видим,

Возраста мне придала и сделала так, чтобы стал я

⁵⁴⁰ Неузнаваем. Она сомневалась, на Крит ли отправить

Или на Делос меня; но и Делос и Крит отменила

И поселила вот здесь; лишь имя, могущее ко́ней

Напоминать, повелела сменить: «Ты был Ипполитом, —

Молвила мне, – а теперь будь Вирбием – дважды рожденным!»

⁵⁴⁵ В этой я роще с тех пор и живу; божество я из меньших;

Волею скрыт госпожи, к ее приобщился служенью».

Горя Эгерии все ж облегчить не в силах чужие

Бедствия; так же лежит под самой горой, у подножья,

Горькие слезы лия. Наконец, страдалицы чувством

⁵⁵⁰ Тронута, Феба сестра из нее ледяную криницу

Произвела, превратив ее плоть в вековечные воды.

Тронула нимф небывалая вещь. И сын Амазонки

Столь же был ей потрясен, как некогда пахарь тирренский,

В поле увидевший вдруг ту глыбу земли, что внезапно,

⁵⁵⁵ Хоть не касался никто, шевельнулась сама для начала,

Вскоре же, сбросив свой вид земляной, приняла человечий,

После ж отверзла уста для вещания будущих судеб.

Местные жители звать его стали Тагеем, и первый

Дал он этрускам своим способность грядущее видеть;

⁵⁶⁰ Или как Ромул, – когда увидал он копье, что торчало

На Палатинском холме, покрывшемся сразу листвою;

Что не железным оно острием, а корнями вцепилось,

Что не оружье уже, но дерево с гибкой лозою

Эту нежданную тень доставляет дивящимся людям;

⁵⁶⁵ Или как Кип, увидавший рога на себе в отраженье

Глади речной; увидал он рога и, подумав, что ложный

Образ морочит его, лоб трогал снова и снова, —

Вправду касался рогов. И глаза обвинять перестал он,

Остановился, – а шел победителем с поля сраженья, —

⁵⁷⁰ К небу возвел он глаза, одновременно поднял и руки.

«Вышние! Что, – он сказал, предвещается чудом? Коль радость, —

Радость родину пусть и квиринов народ осчастливит!

Если ж грозит – пусть мне!» И алтарь сложил он из дерна.

Он свой алтарь травяной почитает огнем благовонным;

⁵⁷⁵ Льет и патеры вина; убитых двузубых овечек,

Истолкованья ища, пытает трепещущий потрох.

Начал разглядывать жертв нутро волхователь тирренский,

И очевидна ему превеликая бездна событий —

Все же неявственных. Тут, приподнявши от жертвенной плоти

⁵⁸⁰ Острые взоры свои, на рога он на Киповы смотрит,

Молвя: «Здравствуй, о царь! Тебе, да, тебе подчинятся,

Этим державным рогам – все место и Лация грады!

Только не медли теперь, входи, открыты ворота;

Поторопись: так велит судьба; ибо, принятый Градом,

⁵⁸⁵ Будешь ты царь, и навек безопасен пребудет твой скипетр».

Кип отступает назад, от стен городских отвращает

В сторону взоры свои, – «Прочь, прочь предвещания! – молвит, —

Боги пусть их отвратят! Справедливее будет в изгнанье

Мне умереть, – но царем да не узрит меня Капитолий!»

⁵⁹⁰ Молвил он так; народ и сенат уважаемый тотчас

Созвал; однако рога миротворным он лавром сначала

Скрыл; а сам на бугор, насыпанный силами войска,

Стал и, с молитвой к богам обратясь по обычаям предков, —

«Есть тут один, – говорит, – коль из Града не будет он изгнан,

⁵⁹⁵ Станет царем. Не назвав, его покажу по примете:

Признаком служат рога, его вам укажет гадатель,

Ежели в Рим он войдет, вас всех обратит он в неволю!

Он в ворота меж тем отворенные может проникнуть,

Но воспрепятствовал я, хоть самый он близкий, пожалуй,

⁶⁰⁰ Мне человек; вы его изгоните из Града, квириты,

Или, коль стоит того, заключите в тяжелые цепи,

Иль поборите свой страх, умертвив рокового владыку!»

Ропщут по осени так подобравшие волосы сосны,

Только лишь Эвр засвистит; у волнения в море открытом

⁶⁰⁵ Рокот бывает такой, – коль издали с берега слушать;

Так же шумит и народ. Но тут, сквозь речи кричащей

Смутно толпы, раздался вдруг голос отдельный: «Да кто ж он?»

Стали разглядывать лбы, рогов упомянутых ищут.

Снова им Кип говорит: «Вы знать пожелали, – смотрите!»

⁶¹⁰ И, хоть народ не давал, венок с головы своей снял он

И указал на чело с отличьем особым – рогами.

Все опустили глаза, огласилося стоном собранье.

И неохотно они на достойную славы взирали

Кипа главу (кто поверить бы мог?), но все ж обесчестить

⁶¹⁵ Не допустили его и снова венком увенчали.

Знатные люди, о Кип, раз в стены войти ты боялся.

Дали с почетом тебе деревенской земли, по обмеру,

Сколько ты мог обвести с запряженными в пару волами

Плугом тяжелым своим, на восходе начав, до захода,

⁶²⁰ И водрузили рога над дверью, украшенной бронзой,

Чтобы на веки веков хранить удивительный образ.

Ныне поведайте нам, о Музы, богини поэтов, —

Ибо вы знаете все, и древность над вами бессильна, —

Как Корониду вписал, руслом обтекаемый Тибра

⁶²⁵ Остров, в список святынь утвержденного Ромулом Града.

Некогда пагубный мор заразою в Лации веял,

Бледное тело людей поражала бескровная немочь;

От погребений устав и увидя, что смертные средства

Не приведут ни к чему, ни к чему и искусство лечащих,

⁶³⁰ Помощи стали просить у небес и отправились в Дельфы,

Где средоточье земли, и явились в гадалище Феба.

Вот, чтобы в бедствии том помочь им спасительным словом

Феб пожелал, чтобы Град столь великий избавил он, – молят.

Все, что вокруг, и лавр, и на лавре висящие тулы

⁶³⁵ Затрепетали зараз; из глуби святилища ясный

Голос треножник издал и смутил потрясенные души:

«В месте ближайшем найдешь, что здесь ты, римлянин, ищешь,

В месте ближайшем ищи. Но сам Аполлон не подаст вам

Помощи, вашей беды не убавит, – но сын Аполлона.

⁶⁴⁰ С добрыми знаками – в путь! И нашего требуйте чада».

Только лишь мудрый сенат получил приказание бога,

Вызнав, во граде каком Аполлона дитя обитает,

Тотчас послали людей на судах к берегам Эпидавра.

Вот уже тех берегов коснулись кормою округлой,

⁶⁴⁵ Входят в совет эпидаврских старшин и просят, чтоб бога

Дали им греки того, кто присутствием мог бы покончить

Муки Авсонии; так непреложные волят гаданья.

И голоса раскололись: одни полагают, что помощь

Не оказать им нельзя: а многие – против; совет их —

⁶⁵⁰ Не выпускать божества и своей не утрачивать силы.

Так сомневались они, а сумрак согнал уж последний

Свет, и вскоре весь мир покрывается тенями ночи.

Но увидал ты во сне заступника бога стоящим

Возле постели твоей, о римлянин! Был он в том виде,

⁶⁵⁵ Как и во храме стоит: с деревенским посохом в шуйце,

Мощной десницей власы разбирал бороды своей длинной.

И благосклонно из уст такие слова излетают:

«Страх свой откинь, я приду; но обычное сброшу обличье;

Ты посмотри на змею, что узлами вкруг посоха вьется.

⁶⁶⁰ Взглядом ее ты приметь, чтоб после узнать ее с виду.

В эту змею обращусь, но больше; таким появлюсь я,

Как подобает одним небожителям преображаться».

Речь пропадает и бог, и с речью и богом отходит

Сон, и, лишь сон отошел, разливается свет благодатный,

⁶⁶⁵ И, подымаясь, Заря пламена прогоняет созвездий.

И в неизвестности, что предпринять, в святилище бога

Знатные люди сошлись и молят, чтоб сам указал он,

Знаки небесные дав, где хочет иметь пребыванье.

Лишь помолились они, как сияющий золотом гребня

⁶⁷⁰ Бог, обращенный в змею, провещал им пророческим свистом

И появленьем своим кумир, алтари, и входные

Двери и мраморный пол всколебал, и из золота кровлю.

Вот он по самую грудь посреди подымается храма,

Встал и обводит вокруг очами, где искрится пламя.

⁶⁷⁵ И ужаснулась толпа: и узнал божества появленье

По непорочным власам тесьмою повязанный белой

Жрец. «Это бог! Это бог! – восклицает, – и духом и словом

Бога почтите! О ты, прекраснейший! Кем бы ты ни был,

В пользу нам будь! Помоги божество твое чтущим народам!»

⁶⁸⁰ Кто он, не знают, но все чтут бога, как велено; вместе

Все повторяют слова за жрецом; и душою и речью

Благочестиво ему – Энеаду – являют почтенье.

Бог благосклонен, ответ им желанный даруя, шевелит

Гребнем, три раза подряд свистит трепещущим жалом

⁶⁸⁵ И по блестящим затем ступеням соскользает; но, раньше

Чем навсегда отойти, на древний алтарь обернулся,

Старый приветствует дом и святилище, где обитал он.

Выйдя из храма, змея по цветами усыпанной почве

Петля за петлей ползет, огромна, сквозь город проходит

⁶⁹⁰ И направляется в порт, защищенный загнутым молом.

Остановилась она и толпу, что с нею до моря

Свитой почтительной шла, обводит приветливым взором, —

И на корабль авсонийский вползла: и чувствует судно

Ноши божественной груз, – что божья гнетет его тяжесть!

⁶⁹⁵ Рады Энея сыны; и, быка заколов на прибрежье,

Вервия витых причал отвязали венчанного судна.

Легкий зефир подгоняет корабль. Бог виден высоко, —

Голову он положил на изогнутый нос корабельный,

Глядя на синюю даль. Пройдя Ионийское море

⁷⁰⁰ С ветром умеренным, вот, к Паллантиды шестому восходу,

Видит Италию.603 603
  700 слл. Перечисляются прибрежные местности Южной и Средней Италии в том порядке, как их миновали по пути из Греции в Рим. Лакиний – мыс на юго-восточном берегу Бруттия с храмом Юноны; Скилакей – город у залива, начинавшегося за Ялигским мысом, Кавлон – город на юге этого залива; Нарикия – город в Бруттии, основанный выходцами из Нарикия в Локриде; горло Пелора – Мессинский пролив между сицилийским мысом Пелор и полуостровом; дом Гиппотада (Эола) – Эолийские острова к северу от Сицилии; Темеса – город близ западного берега Бруттия; Левкосия – островок напротив Пестума; мыс Минервы лежит против Капреи (Капри); Суррент (ныне Сорренто), Геркулесов город (Геркуланум), Стабии, Партенопея (Неаполь) – города на берегах Куманского (ныне Неаполитанского) залива; святилище Кумской Сивиллы (Кумы), горячие ключи в Байях, город Литерн и устье реки Волтурн – на побережье Кампании; Синуэсса, Минтурны, Формии (Антипатов предел), Трахада, Цирцея, Антий – прибрежные города Лациума. Стихи 703—705 испорчены, поэтому названные в них местности отождествлению не поддаются.


[Закрыть] Вот прошли вдоль Лакинии, славной

Храмом Богини; уже у брегов Скилакея несутся.

Япигский мыс позади; вот слева Амфрисии скалы

Мимо на веслах прошли и отвесы Келеннии – справа.

⁷⁰⁵ Вот и Рометий пройден, Кавлон с Нарикией тоже,

Преодолен и пролив, сицилийского горло Пелора;

Дом Гиппотада царя, Темесы медные руды,

И Левкосию прошли, и теплый, в розариях, Пестум;

Вот и Капрею они, и мыс миновали Минервы,

⁷¹⁰ Также Суррента холмы с изобилием лоз; Геркулесов

Город и Стабии; вот для досуга рожденную, мимо

Партенопею прошли и святилище Кумской Сивиллы.

Мимо горячих ключей проплыли; лентиском поросший

Пройден Литерн; и обильно песок увлекающий в буйном

⁷¹⁵ Беге Волтурн; Синуэсса, приют голубей белоснежных;

Область Минтурн нездоровых и край, где насыпан супругом

Холм, – Антипатов предел, с окруженной болотом Трахадой,

Также Цирцеи земля и Антий с берегом плотным.

Лишь паруса корабля повернули туда мореходы, —

⁷²⁰ На море буря была, – стал бог извиваться кругами,

Чаще изгибы ведя и вращая огромные кольца:

Храма отца он достиг, на самом прибрежье песчаном.

Но лишь затихла волна, алтари эпидаврец отцовы

Бросил, под кровом побыв божества, с кем кровью был связан.

⁷²⁵ Ходом шумящей своей чешуи бороздит он прибрежный

Крепкий песок и, взвиясь по рулю корабельному, на нос

Судна возлег головой и там пролежал до прибытья

В Кастр, священный предел Лавина, у Тибрского устья.

Весь отовсюду народ – и мужчины и женщины – богу

⁷³⁰ Валит навстречу толпой, и огонь твой хранящие девы,

Веста троянская. Клик ликованья приветствует бога.

И, между тем как корабль подымается вверх по теченью,

Вдоль берегов, на поставленных в ряд алтарях, фимиамы

С той и другой стороны, трепеща, благовонно дымятся,

⁷³⁵ И ударяющий нож согревают закланные жертвы.

Вот уже в мира главу, в столицу он римскую входит;

И выпрямляется змей и склоненною двигает шеей,

По верху мачты виясь, – подходящей обители ищет.

Здесь протекая, река на равные делится части;

⁷⁴⁰ Остров по ней наречен; с обеих сторон одинаков,

Равные два рукава Тибр вытянул, землю объемля,

С судна латинского тут змей Фебов сошел и остался

Жить, и конец положил, приняв вновь облик небесный,

Горю народа – пришел благодатным целителем Града.

⁷⁴⁵ Все ж явился чужим он в святилища наши, – а Цезарь

В Граде своем есть бог; велик он и Марсом и тогой;

Но не настолько его триумфальные войн завершенья,

Или деянья внутри, иль быстрая слава державы

Новым светилом зажгли, в звезду превратили комету, —

⁷⁵⁰ Сколько потомок его. Из свершенных Цезарем славных

Дел достославней всего, что сын порожден им подобный.

Истинно: значит, важней водяных ниспровергнуть британов,

Чрез семиустый поток в папирус одетого Нила

Мстящие весть корабли, нумидийцев восставших и Юбу

⁷⁵⁵ На кинифийских брегах, иль Понт, Митридата надменный

Именем, – всех покорить и прибавить к народу Квирина, —

Многих себе заслужить и немало увидеть триумфов, —

Нежели мужа родить столь великого нам, под которым

Так человеческий род вы взлелеяли, вышние боги?!

⁷⁶⁰ Но, чтобы не был рожден он от смертного семени, богом

Должен был сделаться ты. И мать золотая Энея

Все увидала и вот, увидав и скорбя, что готовят

Первосвященнику смерть, что оружьем гремит заговорщик,

Стала бледна и богам, всем ею встречаемым, молвит:

⁷⁶⁵ «Вы посмотрите, с каким мне и ныне готовят коварством

Козни, как, гнусно таясь, голове угрожает единой,

Что остается еще у меня от дарданца Иула!

Вечно ли буду одна я подвержена новым невзгодам?

Уязвлена я была копьем калидонским Тидида;

⁷⁷⁰ Рушились Трои потом защищенные худо твердыни;

Видела сына затем, как в странствии долгом, потерян,

Морем кидаем он был, сходил и в обитель покойных,

С Турном-царем воевал, – но ежели в правде признаться, —

Больше с Юноной самой! Для чего вспоминаю былую

⁷⁷⁵ Рода печаль моего? Страх нынешний не дозволяет

Старое припоминать, но меч окаянные точат!

Их отстраните, молю! Преступленью не дайте свершиться!

Да убиеньем жреца не погасится жертвенник Весты!»

Тщетно по всем небесам Венера, в отчаянье горьком,

⁷⁸⁰ Речи такие гласит и тронула всех, – но не могут

Боги железных разбить приговоров сестер вековечных, —

Все же грядущих скорбей несомненные знаки являют:

Стали греметь, говорят, оружием черные тучи;

Слышался рог в небесах и ужасные трубные звуки, —

⁷⁸⁵ Грех возвещали они, – и лик опечаленный Феба

Мертвенный свет проливал на покоя лишенную землю;

Часто видали, меж звезд полыхают огни погребений;

Часто во время дождя упадали кровавые капли;

Бледен бывал Светоносец, и лик его темным усеян

⁷⁹⁰ Крапом, была и Луны колесница в крапинах крови,

Бедствия в тысяче мест пророчил и филин стигийский.

В тысяче мест слоновая кость покрывалась слезами.

В рощах священных порой то речь раздавалась, то пенье;

Не было пользы от жертв; потрясенья великие были

⁷⁹⁵ Явлены в жилах; бывал край печени срезан у жертвы;

Всюду: на площадях, у домов и божественных храмов

Псы завывали в ночи; говорят, что покойников тени,

Выйдя, блуждали, и Град колебался от трепета дрожи.

Но предвещанья богов победить не могли ни злодейства,

⁸⁰⁰ Ни исполненья судеб, – и вносятся в место святое

Голых мечей клинки! Не выбрали места иного

В Граде, чтоб дело свершить роковое, – но зданье сената!

И Киферея двумя ударяет в печали руками

В грудь и пытается скрыть небесным облаком внука, —

⁸⁰⁵ Так был когда-то Парис у мстящего вырван Атрида.

Так, в дни оны, Эней от меча Диомедова спасся.

Но говорит ей отец: «Одна ли ты рок необорный

Сдвинуть пытаешься, дочь? Сама ты отправься в жилище

Древних сестер; у них на обширном увидишь подножье

⁸¹⁰ Стол, где таблица судеб, – из бронзы литой и железа.

Нет, не боятся они ни ударов небесных, ни гнева

Молний, крушенья им нет, – стоят безопасны и вечны.

Там, у Сестер, ты найдешь в адамант заключенную прочный

Рода судьбу своего: читал я ее и запомнил

⁸¹⁵ И расскажу, чтобы ты не была о грядущем в незнанье.

Время исполнил свое – о ком, Киферея, печешься —

Все; он прожил сполна земле одолженные годы.

Богом войдет в небеса, почитаться он будет во храмах, —

Этим обязан тебе и сыну. Наследовав имя,

⁸²⁰ Примет он на плечи Град и, отца убиенного грозный

Мститель, в войнах меня соратником верным получит.

Силою войска его осажденные стены Мутины

Мира попросят, склонясь; признают его и Фарсалы,

И орошенные вновь эмафийскою сечью Филиппы,604 604
  822 слл. Мутина – город в Италии (ныне Модена), осаждавшийся в 43 г. до н. э. Децимом Брутом; Фарсалы – город в Фессалии, под которым Цезарь разбил Помпея в 48 г. до н. э.; Филиппы – город в Македонии, под которым Антоний и Октавиан победили Брута и Кассия в 42 г. до н. э.


[Закрыть]

⁸²⁵ И в сицилийских волнах605 605
  825. Сицилийские волны – море у берегов Сицилии, где флот Октавиана разбил флот Секста Помпея.


[Закрыть] покорится великое имя;

Римского вскоре вождя супруга египтянка,606 606
  826. Египтянка – Клеопатра.


[Закрыть] тщетно

Брака желая, падет; угрожать она будет напрасно,

Что Капитолий отдаст своему в услуженье Канопу,607 607
  828. Каноп – город в Египте.


[Закрыть]

Буду ли Варварство я, народы на двух океанах

⁸³⁰ Перечислять? Все мира края, где могут селиться

Люди, – будут его: все море ему покорится.

Страны умиротворив, на гражданское он правосудье

Мысли направит и даст – справедливец великий – законы.

Нравы примером своим упорядочит; взор устремляя

⁸³⁵ В будущий век, времена грядущих внуков далеких

Видя, он сыну велит, священной супруги потомству,

Чтоб одновременно нес он имя его и заботы.

Только лишь после того, как Нестора лет он достигнет,

В дом он небесный войдет, примкнет к светилам родимым.

⁸⁴⁰ Эту же душу его, что из плоти исторглась убитой,

Сделай звездой, и в веках на наш Капитолий и форум

Будет с небесных твердынь взирать божественный Юлий!»

Так он это сказал, не медля благая Венера

В римский явилась сенат и, незрима никем, похищает

⁸⁴⁵ Цезаря душу. Не дав ей в воздушном распасться пространстве,

В небо уносит и там помещает средь вечных созвездий.

И, уносясь, она чует: душа превращается в бога,

Рдеть начала; и его выпускает Венера; взлетел он

Выше луны и, в выси, волосами лучась огневыми,

⁸⁵⁰ Блещет звездой; и, смотря на благие деяния сына,

Бо́льшим его признает, и, что им побежден, веселится.

И хоть деянья свои не велит он превыше отцовских

Ставить, но слава вольна, никаким не подвластна законам,

Предпочитает его и в этом ему не послушна:

⁸⁵⁵ Так уступает Атрей Агамемнону в чести великой,

Так и Эгея Тезей, и Пелея Ахилл побеждает;

И наконец, – чтобы взять подходящий пример для сравненья,

Так уступает Сатурн Юпитеру. Правит Юпитер

Небом эфирным; ему троевидное царство покорно.

⁸⁶⁰ Август владеет землей: и отцы и правители оба.

Боги, вас ныне молю, Энеевы спутники, коим

Меч уступил и огонь; Индигет, Квирин, основатель

Града, и ты, о Градив, необорного родший Квирина!

Ты, меж пенатов его освященная Цезарем Веста!

⁸⁶⁵ С Вестою Цезаря ты, о Феб, очага покровитель!

Ты, о Юпитер, чей дом на высокой твердыне Тарпеи!

Все остальные, кого подобает призвать песнопевцу!

День пусть поздно придет, чтоб нас уж не стало, в который

Эта святая глава ей покорную землю покинет

⁸⁷⁰ И отойдет в небеса моленьям внимать издалёка.

Вот завершился мой труд, и его ни Юпитера злоба

Не уничтожит, ни меч, ни огонь, ни алчная старость.

Пусть же тот день прилетит, что над плотью одной возымеет

Власть, для меня завершить неверной течение жизни.

⁸⁷⁵ Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высоким

Я вознесусь, и мое нерушимо останется имя.

Всюду меня на земле, где б власть ни раскинулась Рима,

Будут народы читать, и на вечные веки, во славе —

Ежели только певцов предчувствиям верить – пребуду.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Наталия Вулих
ПОЭТ БОГОВ

Монументальная эпическая поэма – это всегда вершина в творчестве античного художника, она увековечивает его имя, приобщая к сонму великих. Такие поэмы писали многие в век Августа, но до нас дошла одна «Энеида» Вергилия, прославившая Рим, возвеличившая его историю, поднявшая «к звездам» и самого императора. Август и его приближенные живо интересовались искусством, стремясь превратить Рим в столицу тогдашнего мира. Город менялся на глазах, всюду строились новые виллы, расширялись и украшались площади, возводились и реставрировались храмы. В садах, парках и портиках белели великолепные статуи, вывезенные из Греции, в храмах же они окружались особым благоговейным почитанием: храм Аполлона на Палатине украшали статуи Кефисидота и Скопаса, в святилище Юпитера Гремящего обнаженный Зевс Леохара почитался как культовое изображение. Самого Августа и Агриппу еще в тридцатые годы принято было изображать, как богов, обнаженными. Искусство должно было возвышать и облагораживать повседневную жизнь, и Овидий, как он пишет в поэме «Искусство любви», радуется, что живет именно в это время, соответствующее его идеалам. Как все римляне, он, несомненно, восхищался классическим искусством Греции, Парфеноном, Афинским акрополем, не раз виденными им, но, как уже было отмечено, его собственный стиль отнюдь не классицистичен, и в своей капитальной поэме Овидий пытается осмыслить богатство греческой мифологии, пересоздав ее заново. Задача грандиозная, оказавшаяся непосильной поздним (эллинистическим) поэтам Греции, собиравшим легенды о превращениях в своеобразные энциклопедии. Эти легенды, повествующие о смене обличий человеческих существ и метаморфозах предметов одушевленной и неодушевленной природы, были широко распространены у всех народов, сохранены в многочисленных преданиях и волшебных сказках. Они вызывали самый живой интерес ученых поэтов Александрии. Овидий в известной степени опирался на них. Поэт взялся за создание обширной поэмы («непрерывной песни»), не просто собрав множество мифов, но сконструировав из них своего рода «историю человечества» от создания гармоничного космоса из грубого хаоса до века Августа, века, когда хаос гражданских войн был также упорядочен и приведен в гармонию.

Превращения, как он пишет, происходят со смертными с незапамятных времен, и их великое множество. В пятнадцати книгах собрано двести пятьдесят таких мифов, повествующих о превращениях человеческих существ в животных, цветы, деревья, камни, источники – и это не просто серия чудесных историй, но своего рода процесс, получивший свое обоснование еще в философии знаменитого Пифагора (VI в. до н. э.), широко известного в Риме и Италии (в Неаполе еще во время Августа действовала целая новопифагорейская школа).

Пифагор учил, что душа бессмертна и после гибели тела перевоплощается в другие существа, а это значит, что все живое связано глубоким родством. Он призывал к вегетарианству, к взаимопониманию, к бережному отношению к природе. Ему принадлежали и гениальные открытия в математике и музыке, но Овидий от профессиональной философии был далек, и хотя «откровению» мудреца из Самоса посвящены в поэме целых четыреста стихов, поэт заимствует у него главным образом то, что соответствует его собственной концепции, а именно: эстетическую ценность теории пестроты и разнообразия жизни, столь драгоценную для барочного художника, ведь Пифагор настаивает на царящем в мире законе вечной изменчивости, разделяя известное положение Гераклита, согласно которому «все течет, все меняется» и «в одну и ту же реку нельзя войти дважды». Эти вечные изменения – также своего рода превращения, они придают окружающему нас миру особую текучую красоту.

 
…Постоянного нет во вселенной.
Все течет, и меняется вечно обманчивый образ,
Ведь в движении всегда пребывает и самое время,
Словно река. Ни она, ни летучее время остановиться
Не могут, и вечно волна на волну набегает.
Гонит ее пред собой, нагоняема сзади другою.
Также и время бежит, часы гоня за часами,
И, обновляясь всегда, ведь, что было прежде, минуло.
Новый миг родился, и мгновенья друг друга сменяют.
Видишь, как только родившись, к рассвету ночи стремятся,
Этот же день золотой сменяется черною ночью.
Цвет изменчив небес: один он, когда почивает
Все на земле, и другой, когда Люцифер ясный восходит.
Мчась на белом коне, иной он вновь при Авроре,
В час, как она, чтобы Фебу вручить, его обагряет.
Сам щит солнца, когда поднимается утром на небо,
Темно-багров, и багров, опускаясь вечером в море.
Но сияюще бел в высоте, в эфире прозрачном.
Так как далек от земли, от нечистых ее испарений.
Так же Дианы-луны не может быть лик постоянен,
И изменяется он непрерывно в течение суток,
То она – серп, а то, округлясь, всем диском сияет.
(XV, 173 и слл.)
 

И вот этот-то принцип вечной изменчивости пронизывает всю поэму, которая представляется на первый взгляд причудливым ковром из больших и малых повествовательных миниатюр, как бы независимых друг от друга. Поэма и принадлежит к особому жанру так называемого «собирательного» эпоса, возникшего в поздней Греции, где нет единого сюжета и постоянных героев; такими были, например, поэма Никандра «Изменения» или «Метаморфозы» Парфения, но легенды там были объединены по сходству, классифицировались по видам, у Овидия же в основе лежит новая псевдоисторическая концепция. Он показывает, как человек путем постоянных превращений, часто гибельных и трагических, восходит постепенно к «золотому веку» Августа, когда боги примиряются со смертными и метаморфозы им уже не грозят. Более того, внимательный анализ позволяет выделить основные темы и показать их развитие от первых книг к последним.

Мы обратимся к трем таким большим темам, о которых речь пойдет дальше: темам героического подвига, любви и искусства. Но, конечно, связь между мифами основана и на их принадлежности отдельным местностям (фиванские, аттические и др.), на их тематике (любовь богов, наказание за гордыню и др.), и при этом поэт гениально изобретателен в продумывании разнообразных переходов, в чередовании кратких и длинных рассказов, в смене стилей и настроений. Сохраняет он и принцип расположения мифов, господствовавший в мифологических компендиях: от происхождения вселенной до предтроянского времени, затем к троянскому и послетроянскому, так называемому «историческому».

Последние книги посвящены Италии и Риму. Превращения возводятся в своеобразный закон, царящий во вселенной, люди меняют свой облик под влиянием страстей, по воле богов, из-за роковых ошибок, но и в новом существе продолжает жить главная черта их характера, их суть, неподвластная разрушению; коварный и хитрый царь Ликаон превращается в волка, искусная ткачиха Арахна – в паука, болтливые дочери царя Пиера – в сорок и т. п. Страсти и заблуждения людей, жестокость богов увековечиваются тем самым в мире природы, формируя и очеловечивая ее. Каждое растение, скала, звезда, камень хранят следы былой человеческой сущности.

В поэме с необычайно живой поэтичностью выражено то языческое миропонимание, которое так восхищало Ф. Шиллера, вдохновлявшегося «Метаморфозами»:

 
Где теперь, как нас мудрец наставил,
Мертвый шар в пространстве раскален,
Там в тиши величественной правил
Колесницей светлой Аполлон.
 
 
Здесь, на высях, жили ореады,
Этот лес был сенью для дриад,
Там из урны молодой наяды
Бил сребристый водопад.
 
 
Этот лавр был нимфою молящей,
В той скале дочь Тантала молчит,
Филомела плачет в темной чаще,
Стон Сиринги в тростнике звучит…
…
Где ты, светлый мир? Вернись, воскресни,
Дня земного ласковый расцвет!
Только в небывалом царстве песни
Жив еще твой баснословный след.
(Шиллер Ф. Боги Греции, перевод М. Лозинского)
 

Несмотря на множество трагедий, уверенность в том, что герой не гибнет, а продолжает жить в образе ласточки, соловья, фиалки или лебедя, примиряет в известной степени современного читателя с драматизмом происходящего, а он велик.

Что, собственно, такое – превращение? В чем его смысл? Освобождение ли это от страданий, целительное растворение в мире природы, несет ли он бессмертие или гибель? Овидий определяет его как промежуточное состояние между жизнью и смертью, между изгнанием и гибелью, как некий третий путь между двумя крайностями, но путь, редко дарующий счастье, чаще страдание, так как переводит человека на низшие ступени существования, лишает неповторимого индивидуального «я», сохраняя не личность, а тип; сохранение же своего «я» в веках – удел избранных, удел Геракла, освободившего мир от чудовищ, удел Ромула, основателя Рима, Юлия Цезаря и Августа, а также – и это очень важно для «Метаморфоз» – тех, кто приобщился к философии, поэзии и искусству, усовершенствовал жизнь или – и это уже типично овидианское – поднялся к высокой взаимной любви (Филемон и Бавкида, Кеик и Алькиона). Основной вопрос, волнующий автора, – это вопрос бессмертия. Тот, что был так актуален и для его современников, о чем свидетельствуют роспись вилл, устройство садов, изображения на саркофагах, тех, что и нынче украшают оживленную и шумную Аппиеву дорогу в Риме.

Умершие неизменно изображаются в окружении муз и прославленных поэтов, с писчими табличками и музыкальными инструментами в руках. К царству Муз и Диониса приобщены здесь даже простые ремесленники и малые дети, все они жаждут «вознестись к звездам». На вилле римлянин живет в окружении стенной живописи, среди героев мифа, прославленных мудрецов и поэтов; в саду, воспроизводящем афинский ликей, – посреди мраморных статуй. Смертный как бы героизируется через культуру, и само коллекционирование произведений искусства возносит его над простыми смертными. Поэзия – это не belles lettres в современном смысле, она приобщает к божественным таинствам и дарует вечную жизнь. Недаром «Метаморфозы» кончаются многозначительным словом «vivam» (я буду жить), жить, воплотившись в бессмертное слово.

Во второй части гётевского «Фауста» Панталида после того, как Елена возвратилась в подземное царство, говорит троянским девушкам:

 
Принадлежит к стихиям тот, кто имени
Не приобрел и не стремился к высшему.
Смешайтесь с ними.
(Гёте И.-В. Фауст, перевод Б. Пастернака)
 

Слияние со стихиями, с «элементами» – здесь выход из замкнутого круга жизни и смерти, некий третий путь, путь растворения в природе, чему смертные радуются. У Овидия в «Метаморфозах» радости растворения в природе нет, она для него не только искусница, подражающая человеку в его садах, парках и цветниках, но и грозная гибельная стихия, завлекающая в свои сети неосторожных в заповедных местах, коварно-привлекательных озерах, на таинственных морских берегах. Эти древние представления известны нам по волшебным сказкам всего мира, но они еще были живы в современном Овидию Риме, где почитались сакральные рощи и древние деревья, украшавшиеся венками и повязками. Такое дерево, посвященное Церере, срубает нечестивый Эрисихтон, за что богиня карает его вечным голодом. Овидий явно романизирует здесь рассказ греческого поэта Каллимаха.

Но самый мир италийской природы полон для него живой прелести, он смотрит на него сквозь призму превращений героев и замечает стройность кипариса, возвышающегося к звездному небу своей колючей вершиной, высокую подпоясанность пиний, глухо шелестящих на морском побережье, пестроту весенних лугов, изысканное сочетание красок на цветах гиацинта и лилии, душистость розариев Пестума, аромат италийского лавра. Рисуя с выразительной наглядностью процессы превращений, их фантастическую анатомию (какие члены человеческого тела в какие части растения или животного превращаются), он внимательно всматривается в красоту ласточки, в серебряную белизну красавца лебедя, в узоры плюща и резные листья винограда. Подобно Гёте и Леонардо да Винчи, он внимателен ко всем живописным подробностям, о чем можно было бы написать целую книгу. Воспитанный изысканной природой Италии, как томился он потом в унылых придунайских степях, заросших ковылем и полынью!

Но самый мир превращений в поэме необычайно разнообразен! Он состоит не только из «капитальных» метаморфоз, определяющих судьбу героя, трагических и подробно изображенных, но и из множества мелких, попутных превращений, к которым причисляются и просто чудесные явления, там и тут происходящие в природе. Поэт как бы конструирует особый микрокосм, живущий по своим законам, где реальность превращается в праздничную феерию, как в миниатюре о лидийском царе Мидасе, том самом, который пожелал, чтобы Вакх наградил его даром превращать в золото все, к чему бы он ни прикоснулся, и вот – сорванная ветка превращается в драгоценность, поднятый с земли камень – в тяжелый слиток, колосья сыплют лучи, яблоки становятся плодами гесперид, даже дверные косяки излучают сияние. Обыденное, повседневное волшебно преображается: царь моет руки – и с них течет блистающий дождь, способный обмануть Данаю. Перед ним ставят пиршественные столы, но хлеб под его пальцами твердеет, фрукты загораются чудесным блеском, вода и вино становятся расплавленными потоками золота, и роскошному богачу грозит голодная смерть. На помощь приходит тот же Дионис, приказывая лидийцу омыть руки в реке Пактоле, ставшей с тех пор золотоносной. Мидас наказан за свою жажду роскоши, но далее он карается и за безвкусие. Дурной вкус в поэме изысканного художника Овидия также порок, причем порок наказуемый. Лидийский варвар оказался глух к божественной лире Аполлона, предпочтя ей грубую дудку козлоногого Пана, и божественный мусагет наградил его за это ослиными ушами, которые Мидас тщательно скрывал лавровым венком, но тайну открыл царский… парикмахер. Не в силах молчать о своем открытии, он выкопал ямку и нашептал сей секрет в дырочку, а оттуда вскоре вырос тростник и разгласил позор Мидаса всему миру. Чудеса следуют за чудесами, превращение за превращением, но постоянно меняется стиль рассказа, меняются ракурсы, угол зрения: юмор соседствует с драмой, комедия с идиллией, элегия с эпосом. Поэма сверкает, переливается радужными красками. Вот перед нами обширный рассказ о волшебнице Медее, интересной именно своими чудесами, могуществом магии, каким она владеет. Эта колдунья, в сущности, не лишена поэтического дара, в основе которого также лежат превращения; ее молитвы к владычице над таинственными духами природы, к хранительнице тайн Ночи, золотым звездам и Земле-владычице исполнены высокой поэзии. На крылатой колеснице облетает она всю Грецию, все ее горы, долины, берега – мир тесен для этой волшебницы. Всюду собирает Медея свои чудодейственные травы. Поэту даже известен в подробностях состав чудесного зелья, какое она варит в медном котле, чтобы омолодить отца Ясона – Эсона. На глазах у читателей вновь происходит нечто невероятное и чудесное: сухая ветвь оливы, которой мешают отвар, покрывается листьями, а потом и ягодами; от брызг пены зеленеет трава и распускаются цветы. Сам Эсон преображается, скидывая половину своих годов. Когда же волшебница вероломно заставляет дочерей Пелия умертвить отца, обещая и ему молодость, то в доказательство действенной силы состава туда погружают старого барана, обратно же выскакивает из него резвый ягненок.